Часть 20
2 марта 2026 г., 21:51
❝ Вера — такое чувство, которое навязать принуждением нельзя. ❞
Записка пришла на рассвете. Тонкий пергамент, сложенный втрое, с гербом «Амбрасии» на оборотной стороне. Всего несколько строк, выведенных знакомым летящим почерком:«Мисс Грейнджер, жду вас в Северной башне сегодня в десять утра. Дело не терпит отлагательств.
Директор Блэк».
Гермиона перечитала записку три раза. Сердце билось где-то в горле, пальцы дрожали. После той ночи, после ритуала, после её шёпота — «я люблю вас» — она не знала, чего ждать. Беллатрикс не сказала ни слова в ответ. Просто держала её в объятиях, пока всё не закончилось, а потом ушла в свою башню, даже не обернувшись. Прошло три дня. Три дня тишины, пустых коридоров и бесконечных попыток не думать о том, что она натворила. — Ты идёшь к ней? — спросила Андромеда, заглянув в комнату. — Выглядишь так, будто на казнь собралась. — Почти, — честно ответила Гермиона, пряча записку в карман. Она оделась тщательнее обычного — тёмно-синее платье, волосы убраны в строгий пучок, никаких украшений. Хотелось выглядеть взрослой, серьёзной, достойной разговора, который предстоял. Хотя внутри всё дрожало от страха. — Дыши, — посоветовала Андромеда, заметив её состояние. — Что бы ни случилось, дыши. Это помогает. Гермиона кивнула и вышла в коридор.***
Путь до Северной башни она знала наизусть. Каждый поворот, каждую ступеньку, каждый мерцающий кристалл на стенах. Но сегодня этот путь казался бесконечным. Сердце колотилось всё быстрее с каждым шагом, мысли путались, в голове звучали обрывки фраз, которые она хотела сказать, и тех, которые боялась услышать. Грифон у входа встретил её привычным золотым взглядом. В этот раз он не просто пропустил её — он склонил голову, словно в знак уважения. Или сочувствия. Гермиона не была уверена. Лестница в башне была такой же, как всегда — крутая, холодная, бесконечная. Но сегодня каждая ступень давалась с трудом, ноги наливались свинцом, дыхание сбивалось. Она поднималась и думала: Что я скажу? Как я посмотрю ей в глаза после всего? Дверь в кабинет была приоткрыта. Гермиона постучала — тихо, почти неслышно. — Войдите, — раздался знакомый голос. Ровный, холодный, безэмоциональный. Гермиона толкнула дверь и вошла. Беллатрикс стояла у окна, как всегда. За стеклом кружился снег, и в его белом свете её фигура казалась высеченной изо льда — прекрасной, неприступной, нечеловеческой. Она даже не обернулась на звук шагов. — Садитесь, мисс Грейнджер, — сказала она, и в этом обращении не было ни капли тепла. Только официальность, только дистанция, только стена. Гермиона замерла. Мисс Грейнджер? После всего, что было? После того, как она называла её по имени в тот вечер, после объятий, после... — Я сказала — садитесь, — повторила Беллатрикс, и в голосе её звякнула сталь. Гермиона медленно опустилась в кресло у камина. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки, спрятав под складками платья. Беллатрикс наконец обернулась. Её лицо было безупречной маской — ни единой эмоции, ни тени чувств. Только глаза — тёмные, глубокие, непроницаемые. Они скользнули по Гермионе, оценивая, взвешивая, и не нашли ничего, что стоило бы внимания. — Я позвала вас, чтобы закончить разговор, который был прерван в прошлый раз, — сказала она, проходя к своему столу и садясь в кресло. Между ними возникло расстояние — не только физическое, но и эмоциональное, непреодолимое. — То, что я должна сказать, имеет прямое отношение к текущим событиям. И к вашей семье. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Эта женщина, которая обнимала её три дня назад, которая смотрела на неё с такой нежностью, сейчас была чужой. Холодной. Далекой. — Директор, — начала она, решившись. — Я хотела спросить... — Не сейчас, — оборвала Беллатрикс. — Сначала я скажу то, что должна. Потом, если останутся вопросы, вы их зададите. Гермиона прикусила губу. Больше всего на свете ей хотелось спросить: Почему вы так холодны со мной? Что я сделала не так? Вы простили меня или нет? Но она промолчала. Только кивнула, сжавшись в кресле. Беллатрикс смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — боль? Сожаление? — но исчезло раньше, чем Гермиона успела понять. — То, что я расскажу сейчас, — начала она, — не предназначено для чужих ушей. Я говорю это только вам, потому что вы имеете право знать. Потому что это касается вашей семьи. И потому что... — она запнулась, — потому что скоро может быть поздно. Она встала и отошла к окну, повернувшись спиной. Её голос звучал глухо, приглушённо. — Много лет назад, задолго до вашего рождения, в этой школе училась девушка. Её звали Тея. Вы знаете её. Ваша мать. Гермиона затаила дыхание. — Она была... — Беллатрикс замолчала, подбирая слова. — Она была необычной. Не только из-за дара, но из-за своей сути. В ней было столько жизни, столько света, что невозможно было оставаться равнодушным. Я... я не смогла. Она повернулась, и в её глазах плескалась такая боль, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я полюбила её, — сказала Беллатрикс просто. — Так, как не любила никого до и никого после. До неё. Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже снег за окном, казалось, перестал кружиться. — Мы были вместе несколько лет, — продолжала Беллатрикс, и голос её звучал ровно, но каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Это была тайна, конечно. Директор и ученица. Вампир и смертная. Но нам было всё равно. Мы любили друг друга, и этого было достаточно. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться. Её мать. Беллатрикс. Любовь. Это было невозможно, немыслимо, чудовищно. — А потом появился он, — Беллатрикс отвернулась к окну, и в её голосе зазвенела горечь. — Ваш отец. Молодой, красивый, живой. Он приехал по обмену из другой школы в простое училище неподалеку и вскружил ей голову. Не специально — он просто был таким. Лёгким, весёлым, беззаботным. Тем, кем я никогда не могла быть. — Она... она ушла к нему? — прошептала Гермиона. — Она попыталась, — Беллатрикс сжала кулаки. — Сказала, что ей нужно время, что она запуталась, что не знает, чего хочет. Я ждала. Я думала, она вернётся. А потом она пришла ко мне и сказала, что беременна. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её мать. Её отец. Беллатрикс. Это была не просто история — это была её собственная жизнь, переписанная заново. — Я была готова на всё, — голос Беллатрикс дрогнул впервые. — Я сказала ей: «Останься. Мы вырастим этого ребёнка вместе. Я буду любить его, как своего. Нам не нужен никто другой». Я кричала ей вслед, когда она уходила. Я умоляла её остаться. Я готова была отдать всё, что у меня есть, лишь бы она не уходила. Она замолчала. Долго. Так долго, что Гермиона уже решила — она не продолжит. — Она ушла, — наконец сказала Беллатрикс. — Выбрала его. Выбрала нормальную жизнь. Выбрала смерть — потому что он был смертным, и она выбрала умереть рядом с ним, чем жить вечность со мной. — Я... я не знала, — прошептала Гермиона, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Мама никогда не рассказывала. — Конечно, не рассказывала. — Беллатрикс горько усмехнулась. — Кому понравится вспоминать, что она разбила сердце той, кто любил её больше жизни? Она повернулась к Гермионе, и в её глазах была такая бездна боли, что девочка едва выдержала этот взгляд. — Я думала, что умру, — тихо сказала Беллатрикс. — Не фигурально — буквально. Вампиры могут умереть от разрыва сердца, знаете ли? Очень редко, но могут. Я была на грани несколько месяцев. Не ела, не пила, не выходила из этой башни. Андромеда дежурила у моей двери, боясь, что однажды утром найдёт меня превратившейся в пыль. — Но вы выжили, — прошептала Гермиона. — Выжила, — кивнула Беллатрикс. — Потому что поняла одну важную вещь: любовь не имеет значения. Она не спасает, не защищает, не делает счастливым. Она только причиняет боль. И я решила, что больше никогда не позволю себе любить. Она смотрела на Гермиону в упор, и в этом взгляде было всё — боль прошлого, страх настоящего, отрицание будущего. — Поэтому то, что произошло три дня назад... — начала она. — Директор, — перебила Гермиона, не в силах больше молчать. — Я должна спросить. Почему вы так холодны со мной? После всего, что было? После того, как вы спасли того мальчика, после того, как мы... после того, как я... Она запнулась, не в силах произнести это вслух. После того, как я сказала, что люблю вас. Беллатрикс смотрела на неё. Долго. Очень долго. В её глазах метались тени — боли, страха, чего-то ещё, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Вы хотите знать, почему я холодна с вами, мисс Грейнджер? — спросила она, и в голосе её зазвенела сталь. — Хорошо. Я скажу. Она шагнула вперёд. Ещё один шаг. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые всего несколькими сантиметрами. — Потому что вы — её дочь, — сказала Беллатрикс, и каждое слово падало, как удар хлыста. — Потому что каждый раз, глядя на вас, я вижу её. Тот же упрямый подбородок. Те же глаза, полные жизни. То же безрассудство, та же страсть, та же способность разбивать сердца. — Но я — это я, — прошептала Гермиона. — Я не она. — Вы — её плоть и кровь. Вы носите её имя. Вы — живое напоминание о том, что я потеряла. — Голос Беллатрикс дрогнул, но она продолжила: — И три дня назад, когда вы сказали то, что сказали... вы даже не представляете, что со мной сделали эти слова. — Представляю, — выдохнула Гермиона. — Потому что я говорила искренне. Я... — Нет, — оборвала Беллатрикс. — Не смейте. Не смейте говорить это снова. — Но почему? — в глазах Гермионы стояли слёзы. — Почему вы не позволяете мне даже... — Потому что между нами ничего не может быть! — голос Беллатрикс взлетел до крика, эхом отражаясь от каменных стен. — Ничего! Вы ученица. Я директор. Вы ребёнок. Я прожила большое количество столетий. Вы смертная. Я вампир. И даже если бы не это... — она сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Даже если бы не это, вы — её дочь. Я не могу. Не имею права. Не позволю себе. Гермиона отшатнулась, чувствуя, как каждое слово бьёт прямо в сердце. — То, что было три дня назад, — продолжала Беллатрикс, уже тише, но не менее жёстко, — было ошибкой. Я позволила себе слабость. Я позволила себе чувствовать. Это больше не повторится. Никогда. — Но я... — Никаких «но», мисс Грейнджер. — Беллатрикс отвернулась, давая понять, что разговор окончен. — Я сказала то, что должна была. Теперь вы знаете правду о прошлом. Используйте это знание как сочтёте нужным. А сейчас оставьте меня. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. В груди разгоралась боль — такая острая, такая невыносимая, что хотелось закричать. Но она заставила себя кивнуть, развернуться и пойти к двери. У порога она остановилась. Обернулась. — Я не она, — тихо сказала она. — И я не просила рождаться её дочерью. Но я здесь. И я чувствую то, что чувствую. И вы не можете запретить мне это. Беллатрикс молчала, глядя в окно. Её спина была прямой, как струна, плечи не дрожали — только пальцы, сжимавшие подоконник, побелели от напряжения. Гермиона вышла, закрыв за собой дверь. На лестнице она прислонилась к холодной стене и позволила слезам течь свободно. Они текли по щекам, капали на каменный пол, замерзали, превращаясь в льдинки. — Я люблю её, — прошептала она в пустоту. — И ничего не могу с этим поделать. Грифон у входа проводил её долгим, печальным взглядом. В его золотых глазах читалось понимание — и сожаление. Гермиона побрела по коридорам, не разбирая дороги. В голове пульсировала одна мысль, неотвязная и горькая: «Моя мать разбила её сердце. И теперь я расплачиваюсь за это.» Но где-то в глубине, там, где ещё теплилась надежда, звучал другой голос: «Она любит тебя. Я видела это в её глазах. Она просто боится.» Гермиона не знала, что делать с этим знанием. Не знала, как пробить стену, которую Беллатрикс возвела вокруг себя. Не знала, есть ли у неё вообще право пытаться. Но знала одно: она не сдастся. Не после всего. Не сейчас. Даже если для этого придётся сражаться с призраками прошлого. Даже если для этого придётся сражаться с самой Беллатрикс. Она дойдёт до конца. Чего бы это ни стоило.***
Гермиона вышла из Северной башни на ватных ногах. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось болью во всём теле. Слова Беллатрикс всё ещё звучали в ушах, разрывая сердце на куски. «Между нами ничего не может быть... Вы — живое напоминание о том, что я потеряла... Это больше не повторится. Никогда». Она шла по коридору, не разбирая дороги, и слёзы текли по щекам, замерзая на холодном воздухе. В груди разрасталась пустота — такая огромная, такая бесконечная, что казалось, она поглотит весь мир. Но где-то в глубине, там, где ещё теплилась искра надежды, вдруг вспыхнуло другое чувство. Злость. Упрямство. Решимость. «Нет, — подумала Гермиона, останавливаясь посреди пустого коридора. — Я не сдамся. Не после всего. Я докажу ей, что я — не моя мать. Я докажу, что достойна её доверия. Я докажу...» Она замерла, потому что вдруг поняла одну важную вещь. Глаза. В трансе, перед тем как вынырнуть, она видела глаза Серены. Всего секунду, всего мгновение — но они врезались в память, как клеймо. Тёмные, глубокие, с золотыми искрами на самом дне. Глаза, которые невозможно забыть. И если Серена сейчас здесь, в школе, под личиной кого-то из младшего персонала — эти глаза её выдадут. Неважно, какую внешность она примет. Глаза останутся теми же. Гермиона развернулась и быстрым шагом направилась в сторону кухонь.***
«Амбрасия» была огромным замком, и Гермиона никогда раньше не задумывалась, сколько людей работает здесь, чтобы школа функционировала. Преподаватели, которых она знала поимённо. Ученики, которых почти не осталось. И те, кого она никогда не замечала — те, кто убирал коридоры, готовил еду, чинил мебель, ухаживал за садом. Она начала с главного холла. Миссис Норрис, старая смотрительница, возилась с метлой у лестницы. Гермиона подошла ближе, вглядываясь в её лицо. Обычные глаза — выцветшие, усталые, с сеткой морщин вокруг. Ни намёка на золотые искры. — Что-то случилось, мисс? — спросила женщина, заметив её пристальный взгляд. — Нет, ничего, — ответила Гермиона, отворачиваясь. — Просто ищу кое-кого. Она пошла дальше. Библиотека. Помощница мисс Пинс, молодая женщина с мышиными волосами и очками в тонкой оправе. Гермиона делала вид, что ищет книгу, но сама всматривалась в каждую черту, в каждый оттенок радужки. Нет. Обычные серые глаза, близорукие, усталые. Лазарет. Медсестра, полная женщина с добрым лицом и тёплыми карими глазами. Тоже нет. Прачечная. Две женщины, стирающие бельё. Одна молодая, с веснушками и голубыми глазами. Другая постарше, с карими, но без всяких искр. Гермиона обошла уже половину замка, и отчаяние начинало закрадываться в душу. А что, если она ошиблась? Что, если глаза, которые она видела в трансе, были просто игрой воображения? Что, если Серена уже покинула школу, закончив свою кровавую охоту? Нет. Она не могла уйти. Она была слишком близка к цели, какой бы эта цель ни была. Гермиона спустилась на нижний уровень, туда, где располагались кухни. Там всегда было шумно, жарко и многолюдно — повара, помощники, посудомойки. Идеальное место, чтобы затеряться. Она вошла в огромное помещение, пропахшее специями, жареным мясом и свежим хлебом. Повара суетились у плит, помощники резали овощи, кто-то мыл посуду в углу. Никто не обратил на неё внимания. Гермиона медленно прошлась вдоль столов, вглядываясь в лица. Повар с красными от жара щеками — обычные глаза. Его помощник, молодой парень с сальными волосами — тоже обычные. Женщина, чистящая картошку — карие, но без искр. Она уже почти отчаялась, когда вдруг заметила её. В самом углу кухни, у огромной раковины, стояла женщина и мыла посуду. На первый взгляд — никто. Средних лет, некрасивая, с тусклыми волосами, стянутыми в небрежный пучок, в заляпанном фартуке. Таких не замечают. Таких не помнят. Такие растворяются в толпе, исчезают из памяти, едва на них перестают смотреть. Но когда она подняла голову на звук шагов, Гермиона увидела её глаза. Тёмные. Глубокие. С золотыми искрами на самом дне. Те самые глаза, что смотрели на неё из тьмы транса. Те самые, что принадлежали Серене Торн. Гермиона замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Воздух застрял в лёгких, ноги приросли к полу. Она смотрела в эти глаза — и видела в них отражение собственной смерти. Женщина смотрела на неё в ответ. Спокойно, без страха, без удивления. С лёгкой, едва заметной улыбкой, от которой по спине Гермионы пробежал холод. — Здравствуй, Гермиона, — сказала она тихо, и голос её был таким же, как в трансе — мягким, певучим, обманчиво ласковым. — Я ждала тебя. Гермиона сделала шаг назад. Ещё один. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя не отводить взгляд. — Серена, — выдохнула она. Женщина улыбнулась шире. В этой улыбке не было тепла — только торжество. Только предвкушение. — Ты нашла меня, — сказала она, откладывая тряпку и вытирая руки о фартук. — Я знала, что найдёшь. Ты очень умная девочка. Как и твоя мать. — Что тебе нужно? — голос Гермионы дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Зачем ты убиваешь? Серена — теперь уже не призрак, не тень, а живая, настоящая — сделала шаг вперёд. Её лицо менялось прямо на глазах — черты плыли, перестраивались, превращаясь во что-то иное. Исчезла некрасивость, исчезла неприметность. Перед Гермионой стояла та самая женщина, которую она видела в прошлом — высокая, прекрасная, страшная в своей совершенной красоте. — Зачем? — переспросила Серена, и в её голосе зазвенела сталь. — Затем, что они забрали у меня всё. Мою любовь. Мою жизнь. Мою сестру. А теперь пришло время платить по счетам. — Твоя сестра? — Гермиона нахмурилась. — Ариадна? — Ариадна, — эхом отозвалась Серена, и в её глазах мелькнула боль. — Маленькая Ариадна. Она верила в меня. Любила меня. А они убили её. Точно так же, как убили мою любовь. — Кто «они»? — Род Торн, — выплюнула Серена. — Моя собственная семья. Они предали меня. Обвинили в убийстве, которого я не совершала. Сожгли на костре. А когда я выжила, когда вернулась — они спрятали Ариадну, чтобы я не могла её найти. Но я нашла. Слишком поздно. Она уже была мертва. — И теперь ты мстишь? — голос Гермионы дрожал от ужаса и гнева. — Убиваешь невинных детей, которые не имеют никакого отношения к тому, что случилось сто лет назад? — Невинных? — Серена рассмеялась — жутким, безумным смехом. — В их жилах течёт та же кровь, что и у тех, кто меня предал. Кровь Торн. Кровь, которая должна быть стёрта с лица земли. — Ты безумна, — выдохнула Гермиона. — Ты убиваешь собственных родственников. — Я убиваю прошлое, — поправила Серена. — Я убиваю память. Я убиваю боль. И когда последний из Торнов умрёт, я наконец обрету покой. Она шагнула ближе. Ещё ближе. Теперь между ними было всего несколько сантиметров. — А ты, Гермиона, — прошептала она, — ты — последняя. Ты и твоя мать. Она тоже не поверила мне. Она и начала все это дерьмо с судом, на котором меня казнили. Она та, из-за которой всё началось. — Моя мать не сделала ничего плохого, — выдавила Гермиона. — Твоя мать украла мою любовь, — голос Серены стал ледяным. — Твоя мать разбила сердце Беллатрикс. Твоя мать родила тебя. И за это вы обе заплатите. Беллатрикс была единственной, кто поверил мне. Гермиона почувствовала, как холодная рука сжимает её горло. Не физически — ментально. Серена проникала в её сознание, пытаясь подчинить, сломать, уничтожить. — Нет, — прохрипела Гермиона, сопротивляясь изо всех сил. — Не выйдет. — Ты сильнее, чем я думала, — удивилась Серена, ослабляя хватку. — Но недостаточно сильна. Никто достаточно не силён против меня. Она отступила на шаг, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Иди, — сказала она. — Беги к своей Беллатрикс. Расскажи ей, что нашла меня. Пусть приходит. Я буду ждать. — Чего ты ждёшь? — Финала, — улыбнулась Серена. — Последней главы этой долгой, долгой истории. Она развернулась и исчезла — просто растворилась в воздухе, оставив после себя только запах гари и холод. Гермиона стояла посреди кухни, дрожа всем телом. Повара продолжали суетиться, никто ничего не заметил. Для них это была обычная смена, обычный день. Они не знали, что в их рядах скрывался монстр. Гермиона выбежала из кухни и бросилась к Северной башне. Ноги несли её быстрее ветра, сердце колотилось где-то в горле, в голове пульсировала одна мысль: «Я нашла её. Я знаю, кто она. Теперь нужно рассказать Беллатрикс. Нужно предупредить. Нужно...» Она влетела в башню, промчалась мимо удивлённого грифона, взлетела по лестнице и ворвалась в кабинет, не постучав. Беллатрикс стояла у окна, как всегда. При звуке открывшейся двери она резко обернулась — и в её глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся тревогой. — Герм…Мисс Грейнджер? Что случилось? — Я нашла её, — выдохнула Гермиона, хватая ртом воздух. — Серену. Она здесь, в школе. Притворяется работницей кухни. Она ждёт вас. Она хочет финала. Беллатрикс побелела ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Ты уверена? — Я видела её глаза, — твёрдо сказала Гермиона. — Те самые, что в трансе. Я не могла ошибиться. Беллатрикс смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах плескалась буря — страх, гнев, отчаяние, надежда. — Ты знаешь, что это значит? — тихо спросила она. — Если она ждёт меня, значит, готова к последней битве. И она не оставит в живых никого, кто встанет на её пути. — Я знаю, — кивнула Гермиона. — Но я не отступлю. Не в этот раз. Беллатрикс шагнула к ней. Взяла за плечи, вглядываясь в глаза. — Ты понимаешь, что можешь погибнуть? — Понимаю. — И всё равно идёшь? — Всё равно. Беллатрикс смотрела на неё долго. Очень долго. А потом, впервые за весь разговор, в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты совсем как она, — прошептала она. — Такая же упрямая. Такая же бесстрашная. Такая же... Она не договорила. Просто прижала Гермиону к себе — крепко, отчаянно, как в ту ночь, после ритуала. — Я не потеряю тебя, — прошептала она. — Слышишь? Я не позволю ей забрать тебя. Гермиона обняла её в ответ, чувствуя, как холодное тело дрожит, как сердце бьётся слабо, но ровно. — Мы остановим её, — сказала она. — Вместе. Снег за окнами кружился в бешеном танце. Где-то внизу, в тёмных коридорах замка, ждала Серена. Ждала финала, который должен был наступить. И он наступит. Очень скоро.
