Вкус вечности

❝ Каждый рассудительный человек ненавидит, чтоб ему говорили, чем он мог бы быть и что он есть.  ❞

      Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Сначала просто ощущение — мягкое, тёплое, совершенно незнакомое после месяцев (недель? дней?) холода каменных стен «Амбрасии». Потом звуки — тиканье часов, птицы за окном, чьи-то приглушённые голоса. Потом запахи — свежего белья, утреннего кофе, знакомых духов.       Гермиона открыла глаза.       Над ней был не балдахин тёмно-синего шёлка. Не сводчатый потолок старинного замка. Не мерцание магических кристаллов.       Белый потолок. Обычный, с небольшой трещиной в углу, которую отец всё собирался заделать, но никак не доходили руки. Знакомая люстра с тремя плафонами, один из которых давно перегорел. Шторы с цветочным узором, которые мама купила пять лет назад на распродаже.       Её комната. Дома.       Гермиона села на кровати, чувствуя, как сердце пропускает удар. Голова закружилась, перед глазами поплыли тени, но она зажмурилась, потом открыла глаза снова. Ничего не изменилось. Всё те же обои, всё тот же письменный стол, всё та же полка с книгами. — Что за... — прошептала она.       Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. — ГЕРМИОНА!       Мама влетела в комнату, как ураган. За ней — папа, бледный, с трясущимися руками, с глазами, полными слёз. — Доченька! — мама рухнула на колени у кровати, схватила её лицо в ладони, вглядываясь с такой жадностью, будто видела в последний раз. — Ты очнулась! Очнулась! Боже мой, боже мой... — Мам? — голос Гермионы звучал хрипло, непривычно. — Что происходит? Где я? — Дома, милая, ты дома! — мама плакала, не скрывая слёз, прижимала её к себе, целовала в лоб, в щёки, в волосы. — Ты дома, с нами, наконец-то...       Папа подошёл ближе, сел на край кровати. Его рука, большая и тёплая, накрыла её ладонь. — Дочка, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты не представляешь, как мы рады тебя видеть. Как мы ждали... — Чего ждали? — Гермиона смотрела на них, и паника разрасталась в груди. — Я не понимаю. Я только что была в школе. Я разговаривала с Беллатрикс, я нашла убийцу, я...       Родители переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — страх? Жалость? Облегчение? — Милая, — мама взяла её за руки, сжала крепко, словно боялась, что она исчезнет. — Ты была в коме. Почти год.       Тишина взорвалась. Гермиона смотрела на мать, не веря своим ушам. — Что? — выдохнула она. — Что значит — в коме? — После того как ты уехала в ту школу... «Амбрасию»... — мама запнулась, словно само название причиняло боль. — Прошло несколько недель, и нам позвонили. Сказали, что с тобой случилось что-то страшное. Что ты вошла в какой-то транс и не вышла из него. Твоё тело было живо, но сознание... сознание ушло. — Они привезли тебя домой, — продолжил папа, и его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Сказали, что ничем не могут помочь. Что остаётся только ждать. И мы ждали. Каждый день. Каждую ночь. Молились, чтобы ты вернулась.       Гермиона смотрела на них, и мир рушился вокруг неё. — Но этого не может быть, — прошептала она. — Я только что... я видела Беллатрикс... я говорила с Сереной... я... — Кто такая Серена? — осторожно спросила мама. — Убийца. Женщина, которая убивала детей в школе. Сестра Ариадны Торн. Она выжила после казни, она... У тетя была родная сестра! — Милая, — мама сжала её руки сильнее. — В школе не было никаких убийств. Нам сказали, что ты просто... что у тебя было сильное видение, и ты не смогла из него выйти. — Нет, — Гермиона покачала головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Нет, это неправда. Лира погибла. Эндрю, Колин, Деннис... все они погибли. Я видела их тела. Я была на их похоронах.       Родители снова переглянулись. В их взглядах читалась такая жалость, что у Гермионы защемило сердце. — Дочка, — тихо сказал папа. — Мы не знаем, что ты видела в том трансе. Но в реальной школе всё было иначе. Нам звонили преподаватели, интересовались твоим состоянием. Никто не погибал. Никаких убийств не было.       Гермиона закрыла глаза. В голове шумело, мысли путались, реальность и видения смешивались в один кошмарный коктейль. — Беллатрикс, — прошептала она. — Что с Беллатрикс? — С директором школы? — мама нахмурилась. — Она... кажется, она в порядке. Тоже звонила несколько раз, спрашивала о тебе. Но мы не общались близко.       Гермиона открыла глаза и посмотрела на мать. Впервые за этот разговор — по-настоящему, внимательно, изучающе. — Мам, — сказала она медленно. — Ты знаешь Беллатрикс? Лично?       Мама замерла. Всего на секунду, но Гермиона заметила. — Нет, — ответила она слишком быстро. — Откуда? Я просто... ну, она директор школы, в которой ты училась. Мы общались по телефону, когда ты заболела. — Когда я заболела, — эхом повторила Гермиона. — То есть, когда я впала в кому. — Да. — И ты никогда раньше не встречалась с ней? До того, как отправила меня в школу?       Мама отвела взгляд. Всего на мгновение, но этого было достаточно. — Мам, — голос Гермионы зазвенел. — Скажи мне правду. Ты знала Беллатрикс до того, как я поехала в «Амбрасию»?       Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.       Папа смотрел на жену с удивлением — значит, он тоже не знал. — Тея? — спросил он. — Что происходит?       Мама молчала. Смотрела куда-то в сторону, в окно, за которым светило солнце — обычное, тёплое, совсем не похожее на холодный снег «Амбрасии». — Мама! — почти крикнула Гермиона. — Ответь мне! — Да, — выдохнула мама, и в этом слове было столько боли, столько вины, столько отчаяния, что у Гермионы перехватило дыхание. — Да, я знала её. Очень давно. Ещё до того, как встретила твоего отца.       Гермиона смотрела на неё, и в голове пульсировала одна мысль, страшная и неотвязная:       «Это правда. Всё, что рассказала Беллатрикс, — правда. Моя мать и она были любовницами. Моя мать разбила ей сердце. И теперь я здесь, пытаюсь понять, где реальность, а где сон.» — Мам, — прошептала она. — Расскажи мне. Всё. Пожалуйста.       Мама подняла на неё глаза. В них стояли слёзы. — Это долгая история, доченька. Очень долгая и очень страшная. Ты уверена, что хочешь её услышать? Но прежде, чем я начну — у меня никогда ничего не было с мисс Блэк в том плане, о котором вы подумали. — Я должна, — твёрдо сказала Гермиона. — Потому что без этого я никогда не пойму, что случилось со мной в той школе.       Мама кивнула. Взяла её за руку. И начала рассказ, который должен был изменить всё. — Это было много лет назад. Я была молодой, глупой и очень талантливой провидицей. Меня отправили в «Амбрасию», как и тебя. И там я встретила её. Беллатрикс Блэк... Она была так сильна. Конечно, она была сильна. Одна из высших. И я ей завидовала. Из-за ее силы…       Гермиона слушала, и мир вокруг неё медленно таял, превращаясь в нечто иное. Где-то на грани сознания билась мысль, что что-то здесь не так, что детали не сходятся, что...       Но она отгоняла эту мысль. Потому что слишком хотела верить, что это — реальность. Что она дома. Что всё кошмары позади.       Даже если это была ложь.

***

      Родители ушли, оставив Гермиону одну в комнате. Мама обещала принести завтрак — настоящий, домашний, с блинчиками и малиновым вареньем, как в детстве. Папа сказал, что сходит в аптеку за витаминами, потому что после комы организму нужно восстанавливаться.       Они говорили так спокойно, так обыденно, так... по-родительски. Как будто ничего не случилось. Как будто год комы — это просто неприятность, которую можно пережить и забыть.       Гермиона сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. В голове шумело, мысли путались, реальность и воспоминания о «Амбрасии» смешивались в один кошмарный коктейль.       Этого не может быть, — думала она. — Я не могла всё это выдумать. Лира, Эндрю, убийства, Беллатрикс... они были реальны. Я чувствовала их. Я видела их.       Но комната вокруг была настоящей. Знакомые обои, знакомый письменный стол, знакомая полка с книгами. На стене — фотография, где они с родителями на море, ей лет десять, счастливая, загорелая. На тумбочке — будильник, который она ненавидела за его противное дребезжание. В шкафу — её старая школьная форма, которую она мечтала сжечь после выпуска.       Всё было на своих местах. Всё было реально.       Кроме одного: её записей.       Гермиона вскочила с кровати и рванула к письменному столу. Ящики вылетали один за другим, содержимое разлеталось по полу — старые тетради, ручки, скрепки, какие-то квитанции. Ничего. Ни одного клочка бумаги с заметками о «Амбрасии». Ни одного конспекта по магии. Ни одного рисунка рун. — Где они? — прошептала она, чувствуя, как паника сжимает горло.       Она бросилась к шкафу. Распахнула дверцы, вытряхнула одежду на пол, перерыла каждую полку. Ничего. Только обычные вещи — джинсы, футболки, свитера, которые она носила до школы. — Нет, нет, нет...       Она упала на колени и заглянула под кровать. Там было пусто — только пыль и старая коробка из-под обуви. Она вытащила коробку, открыла — внутри лежали её детские рисунки, какие-то грамоты, старый дневник, который она вела в тринадцать лет. Ничего о «Амбрасии». — Где мои вещи? — крикнула она в пустоту. — Где мои книги? Где мои записи?       Дверь открылась. На пороге стояла мама с подносом в руках. На подносе дымились блинчики, стояла чашка с какао, лежала салфетка с вышитыми цветочками. — Милая, что случилось? — спросила она, глядя на разгром в комнате. — Ты что-то потеряла? — Мои вещи, — выдохнула Гермиона. — Мои книги, мои записи, мои... всё, что связано с «Амбрасией». Где это?       Мама поставила поднос на тумбочку и подошла ближе. Её лицо выражало только беспокойство — ни тени вины, ни капли понимания. — Доченька, — мягко сказала она. — У тебя нет никаких вещей из той школы. Ты уехала туда с пустыми руками, если не считать пары книг, которые мы тебе купили. А когда ты впала в кому, нам передали только твою одежду. Никаких записей, никаких книг. Наверное, они остались в школе. — Но я вела дневник! — голос Гермионы сорвался на крик. — Я записывала всё! Убийства, имена жертв, свои видения, разговоры с Беллатрикс... — С кем? — мама нахмурилась. — С Беллатрикс Блэк! Директором школы!       Мама вздохнула. В её взгляде появилось то самое выражение — жалостливое, понимающее, снисходительное, от которого Гермиону затрясло. — Милая, — сказала она, садясь рядом на кровать и беря её за руку. — Психиатр, который наблюдал тебя, когда ты была в коме, предупреждал нас. Он говорил, что когда ты придёшь в себя, первые несколько дней можешь говорить странные вещи. Видеть то, чего не было. Помнить то, чего не случилось. Это нормально после долгого бессознательного состояния. Мозг пытается восстановиться, перерабатывает информацию, смешивает реальность и сны. — Это были не сны! — Гермиона выдернула руку. — Я всё это пережила! Я видела смерть Лиры! Я разговаривала с Сереной! Я... — Кто такая Лира? — мягко спросила мама. — Кто такая Серена? — Моя подруга! Она погибла! Её убила Серена, женщина, которая... Ты хочешь сказать, что и сестры близняшки у тебя не было?!       Гермиона замолчала, потому что вдруг поняла, как это звучит. Как бред сумасшедшей. Как выдумки больного воображения. — Дочка, — мама погладила её по голове, как маленькую. — Тебе нужно успокоиться. Поешь блинчиков, отдохни. Всё будет хорошо. Мы с папой рядом, мы никуда не денемся. Но, отвечая на твой вопрос, нет. Сестры у меня никогда не было. — Вы не понимаете! — Гермиона вскочила, отбежала к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Вы не понимаете, что я пережила. Я не могу просто так взять и забыть. — Мы и не просим тебя забыть, — мягко сказала мама. — Мы просим тебя дать себе время. Всё встанет на свои места, обещаю.       Она поднялась, поправила халат и направилась к двери. — Поешь, милая. Я оставлю поднос здесь. И если захочешь поговорить — мы рядом.       Дверь закрылась за ней с тихим, окончательным щелчком.       Гермиона стояла у окна и смотрела на улицу. Обычный спальный район, обычные дома, обычные люди, идущие по своим обычным делам. Никаких замков, никакого снега, никакой магии. — Это сон, — прошептала она. — Это просто сон. Я должна проснуться.       Она отошла от окна, села на пол, скрестив ноги по-турецки. Закрыла глаза. Сосредоточилась на дыхании, как учила МакГонагалл. Вдох. Выдох. Очистить разум. Войти в транс.       Ничего.       Она попыталась снова. Глубже дышать, сильнее концентрироваться, отгонять посторонние мысли.       Ничего. — Давай же, — прошипела она. — Ты умеешь это делать. Ты делала это сотни раз. Войди в транс.       Тишина. Только стук собственного сердца, только шум крови в ушах. Никакого мерцания реальности, никакого провала в прошлое, никаких голосов. — НЕТ! — закричала она, вскакивая. — НЕТ! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВДОЙ!       Она заметалась по комнате, хватая вещи, швыряя их на пол. Книги с полки полетели в стену. Подушки с кровати — на пол. Стакан с водой, стоящий на тумбочке, разбился вдребезги. — Где моя жизнь? — кричала она. — Где всё, что я пережила? Где Лира? Где Беллатрикс? ГДЕ ОНИ?       В комнату снова вбежали родители. Мама ахнула, увидев разгром. Папа бросился к Гермионе, пытаясь схватить её за руки. — Дочка, успокойся! — крикнул он. — Всё хорошо! Ты дома, ты в безопасности! — НЕТ! — Гермиона вырвалась, отбежала в угол, прижалась спиной к стене. — НИЧЕГО НЕ ХОРОШО! ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! ВЫ ПРИТВОРЯЕТЕСЬ! ВСЕ ПРИТВОРЯЮТСЯ! — Гермиона, — мама подошла ближе, протягивая руки, как к дикому зверю. — Посмотри на нас. Мы твои родители. Мы любим тебя больше всего на свете. Мы ждали тебя год. Мы не притворяемся. — ТЫ ВРЁШЬ! — закричала Гермиона, и в голосе её звенели слёзы. — ТЫ ЗНАЕШЬ БЕЛЛАТРИКС! ТЫ БЫЛА С НЕЙ! ОНА РАССКАЗАЛА МНЕ!       Мама замерла. Всего на секунду, но Гермиона заметила. Заметила этот мимолётный испуг в её глазах, эту тень, пробежавшую по лицу. — Откуда... — начала она, но осеклась. — Откуда я знаю? — переспросила Гермиона. — От неё самой. Беллатрикс рассказала мне всё. О вашей любви. О том, как ты ушла к папе. О том, как ты разбила ей сердце.       Папа смотрел на жену с недоумением. В его глазах читался вопрос, который он боялся задать. — Тея? — тихо спросил он. — Что она говорит?       Мама молчала. Смотрела куда-то в сторону, в окно, за которым светило солнце. — Тея, — повторил папа. — Это правда?       Долгая, бесконечная пауза. А потом мама медленно кивнула. — Нет, — прошептала она. — Это не так..не правда. — Мама! Хватит притворяться! Скажи правду! — Милая, действительно…—начал мистер Грейнджер. — Хорошо! Да, да было! Довольны?!       Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Значит, это не сон. Значит, всё, что рассказала Беллатрикс, — правда. Значит... — Но как? — выдохнула она. — Как ты могла? И почему ты отправила меня в эту школу? Зная, что она там?       Мама подняла на неё глаза. В них стояли слёзы. — Потому что я думала, что она сможет тебя защитить, — тихо сказала она. — Потому что я знала, что твой дар слишком силён для обычного мира. Потому что... — голос её дрогнул. — Потому что я надеялась, что она простит меня. Хотя бы через тебя. — Простить? — Гермиона не верила своим ушам. — Ты разбила ей сердце, а теперь надеялась, что она простит тебя через меня? — Я была молода и глупа, — мама вытерла слёзы. — Я думала, что смогу жить обычной жизнью. Выйти замуж, родить детей, состариться. Я не думала о последствиях. А когда поняла, что мой дар передался тебе, что ты видишь то, чего не должны видеть обычные люди... я испугалась. И единственное место, где ты могла быть в безопасности, была «Амбрасия». А единственная, кто могла тебя научить, — Беллатрикс. — И она согласилась? — Она согласилась, — кивнула мама. — Не ради меня. Ради тебя. Потому что она увидела в тебе то же, что когда-то видела во мне. Только лучше. Только чище.       Гермиона смотрела на неё, и в голове пульсировала одна мысль:       «Беллатрикс любила мою мать. А теперь... теперь она любит меня? Или только видит во мне её отражение? Или и это моё видение, которого не было?»       Она не знала ответа. И боялась его узнать. — Мне нужно вернуться, — сказала она твёрдо. — Мне нужно в «Амбрасию». Там ещё не всё закончено. Там Серена... — Серены не существует, — тихо сказала мама. — Никогда не было. По крайней мере, со времен моего обучения в той школе. Нету такой девушки, Гермиона, окстись! — Нет, — покачала головой Гермиона. — Она выжила. Она стала метаморфозом. Она убивала детей в школе. Я видела её глаза.       Мама и папа переглянулись. В их взглядах читалось то же самое — жалость и неверие. — Дочка, — мягко сказал папа. — Может, тебе правда стоит выпить успокоительное и отдохнуть? Психиатр говорил... — К ЧЁРТУ ПСИХИАТРА! — закричала Гермиона. — Я НЕ СУМАСШЕДШАЯ! Я ЗНАЮ, ЧТО ВИДЕЛА! Я ЗНАЮ, ЧТО ПЕРЕЖИЛА!       Она рванулась к двери, но папа схватил её за руку. — Гермиона, не надо... — ПУСТИ!       Она вырвалась, выбежала в коридор, влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Повернула замок. Прислонилась спиной к дереву, тяжело дыша.       В комнате было темно. Солнце уже садилось, и последние лучи окрашивали стены в оранжевый цвет. Гермиона сползла на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. — Беллатрикс, — прошептала она. — Где ты? Почему ты не идёшь за мной? Почему ты не спасаешь меня?       Тишина. Только стук собственного сердца, только шум крови в ушах. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я не знаю, реальна ты или нет, но я люблю тебя. И я вернусь к тебе. Чего бы это ни стоило.       Она не знала, сколько просидела так. Минуты? Часы? Когда она открыла глаза, за окном была уже ночь. Звёзды мерцали в тёмном небе, и в их свете комната казалась чужой, почти враждебной.       Гермиона поднялась, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горизонтом, стояла «Амбрасия». Где-то там была Беллатрикс. Где-то там была правда. — Я найду тебя, — прошептала она. — Даже если мне придётся пройти сквозь ад.       Звёзды молчали. Только ветер шумел за окном, да где-то далеко лаяла собака.       Гермиона закрыла глаза и позволила слезам течь. Впервые за долгое время — свободно, не сдерживаясь, не боясь показаться слабой.       Потому что она действительно была слабой. Слабой и потерянной в мире, который вдруг перестал быть реальным.