Вкус вечности

❝ Любовная история всегда должна встречаться с препятствиями и затруднениями, действительными и вымышленными. Поменьше скромности, а побольше вольности и лжи: все это прибавляет приятности в любви на этой планете.  ❞

      Дом встретил Гермиону тишиной.       Отец вёз её почти три часа — молча, только изредка бросая тревожные взгляды в зеркало заднего вида. Гермиона сидела на заднем сиденье, прижимая к груди сумку, и смотрела в окно на проплывающие мимо поля, леса, деревни. Всё было таким обычным, таким нормальным, таким нереальным после месяцев, проведённых в «Амбрасии». Люди ходили по своим делам, не зная о смерти, о магии, о вампирах. Машины ехали по дорогам. В небе летали самолёты. Мир продолжал существовать, словно ничего не случилось.       Когда они наконец подъехали к дому — аккуратному коттеджу с палисадником и качелями на крыльце, — Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Всё здесь напоминало о детстве, о счастье, о времени, когда она была просто обычной девочкой с необычными снами. Теперь эти сны стали явью, и явь эта была кошмарной. — Заходи, дочка, — мягко сказал отец, открывая дверь. — Я приготовлю чай. Ты, наверное, замёрзла.       Гермиона кивнула и вошла в дом.       Внутри было тепло и уютно. На кухне пахло пирогами — мама, видимо, пекла перед тем, как... перед тем, как что? Гермиона поймала себя на мысли, что не знает, где мама. Отец ничего не сказал о ней в машине. Просто молчал и вёл.       Она прошла в свою комнату, бросила сумку на пол и села на кровать. Всё было на своих местах — книги на полке, плакаты на стенах, старый плюшевый медведь на подушке. Комната законсервировала тот момент, когда она уехала в «Амбрасию». Только сама Гермиона была уже другой.       Она достала из сумки лист бумаги и ручку. Нужно было написать Гарри и Рону. Рассказать всё. Выплеснуть хоть куда-то ту боль, что разрывала грудь.       Письмо давалось тяжело. Слова не хотели складываться в предложения, мысли путались, слёзы застилали глаза. Но она заставляла себя писать, строчку за строчкой.

      «Дорогие Гарри и Рон,

      Я не знаю, получите ли вы это письмо. Не знаю, дойдёт ли оно до вас. Но я должна написать. Должна рассказать кому-то, кто поймёт.

В «Амбрасии» случилось много всего. Я даже не знаю, с чего начать. Наверное, с самого главного: Лира мертва. Вы помните Лиру? Мою соседку, тихую девочку с расфокусированным взглядом, которая всегда видела чуть больше остальных? Её убила женщина по имени Серена Торн. Вампир, который выжил после казни сто лет назад и всё это время скрывался в школе, меняя обличья.

Я нашла её. Я увидела её глаза — те самые, что видела в трансе. И я... я убила её, Гарри. Не руками, не оружием. Я вошла в транс и разорвала её душу. Она кричала, просила пощады, а я не остановилась. Потому что она убила Лиру. Потому что она забрала у меня единственного друга, который остался со мной, когда все ушли.

Но самое страшное не это. Самое страшное — Беллатрикс. Директор. Женщина, которую я... которую я люблю. Серена была её сестрой. По крови, по клятве, по духу. И теперь Беллатрикс ненавидит меня. Или не знает, что чувствовать. Или любит, но не может простить. Я запуталась.

Я вернулась домой. Здесь тихо, спокойно, нормально. Отец пытается заботиться, но он не понимает. Не может понять. А мама... мамы нет. Отец говорит, что она пропала. Ушла в очередную экспедицию и не вернулась. Я чувствую, что это как-то связано со всем, что произошло. Чувствую, но не знаю как.

Я не знаю, что делать дальше. Не знаю, как жить с тем, что я сделала. Не знаю, как забыть глаза Серены в тот момент, когда её душа разрывалась на части. Не знаю, как перестать любить Беллатрикс.

Если вы получите это письмо — ответьте. Пожалуйста. Мне нужно знать, что я не одна. Что есть хоть кто-то, кто поймёт.

Ваша подруга, Гермиона»

      Она сложила лист, запечатала в конверт и долго смотрела на него. Потом отложила в сторону — нужно будет найти способ отправить. Магический, потому что обычная почта вряд ли дойдёт до магического мира.       В дверь постучали. — Гермиона? — голос отца звучал мягко, но в нём чувствовалась тревога. — Можно войти? — Да, пап.       Отец вошёл, неся две кружки с дымящимся чаем. Поставил одну на тумбочку рядом с кроватью, вторую оставил себе. Сел в кресло напротив, внимательно вглядываясь в лицо дочери. — Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Совсем не ела в дороге. Хочешь, я приготовлю ужин? Что-нибудь вкусное? — Не хочу, пап, — тихо ответила Гермиона. — Спасибо.       Отец помолчал, помешивая чай ложечкой. Потом отставил кружку и подался вперёд. — Дочка, я вижу, что с тобой что-то происходит. Что-то серьёзное. Ты можешь не рассказывать, если не хочешь, но знай: я здесь. Я рядом. И что бы ни случилось, я люблю тебя.       Гермиона почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она сдерживала их изо всех сил, но они предательски текли по щекам. — Пап, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, что там было. — Расскажи, — он взял её за руку. — Я не пойму всего, наверное, но я выслушаю.       И Гермиона рассказала. Всё. С самого начала. О своих видениях, об убийствах, о Лире, о Серене, о Беллатрикс, о том, как убила душу вампирши. О своей любви. О своей боли. О том, что мама... что мама, возможно, не та, кем кажется.       Отец слушал молча. Его лицо менялось — от удивления к ужасу, от ужаса к пониманию, от понимания к боли. Когда Гермиона закончила, он долго сидел неподвижно, потом медленно покачал головой. — Боже мой, дочка, — выдохнул он. — Ты через столько прошла. А я даже не знал. — Ты не мог знать, — всхлипнула Гермиона. — Я сама не знала, во что ввязываюсь.       Отец обнял её, прижал к себе крепко-крепко. Она чувствовала, как дрожат его руки, как тяжело он дышит, как пытается сдержать слёзы. — Я с тобой, — прошептал он. — Что бы ни случилось, я с тобой. — Пап, — Гермиона отстранилась, вытирая глаза. — А где мама? Ты так и не сказал толком.       Отец замер. Его лицо изменилось — стало серым, осунувшимся, постаревшим на десять лет. — Я не знаю, — тихо сказал он. — Она ушла месяца два назад. Сказала, что едет в очередную этнографическую экспедицию, в горы. Обычно она предупреждала за неделю, собирала вещи, звонила, писала. А тут просто... собралась за день и уехала. Я подумал, что что-то срочное. Она обещала звонить. Но звонков не было. — Ты пытался связаться с ней? — Каждый день, — голос отца дрогнул. — Телефон отключён. Соцсети молчат. Я написал в полицию заявление о пропаже, но там сказали, что она могла уехать в волонтёрскую экспедицию без связи. Она же часто так делала, ты помнишь? Месяцами могла быть в местах, где нет сети. — Часто? — Гермиона нахмурилась. — Пап, она никогда не уезжала без предупреждения. Она всегда говорила заранее, всегда звонила, когда могла. Ты сам это знаешь.       Отец смотрел на неё, и в глазах его медленно загоралось понимание. Страшное, чудовищное понимание. — Боже, — прошептал он. — Ты права. Я как-то не думал... я просто надеялся, что всё хорошо. Что она вернётся. — Она не вернётся, — твёрдо сказала Гермиона. — По крайней мере, не так, как мы думаем. — Что ты имеешь в виду?       Гермиона помолчала, собираясь с мыслями. В голове пульсировала догадка — страшная, невероятная, но единственно возможная. — Пап, ты говорил, что она иногда пропадала и раньше? Что уезжала в экспедиции без связи? — Да, — кивнул он. — Несколько раз. Но всегда возвращалась. — А ты замечал в ней что-то странное после этих поездок? Что-то необычное?       Отец задумался. Его лицо становилось всё более бледным. — Она... она менялась, — медленно сказал он. — Становилась другой. Более... как бы это сказать... более живой? Нет, не то. Более сильной. Более молодой? Я думал, это от свежего воздуха, от природы. А теперь... — А теперь ты понимаешь, что это не так, — закончила Гермиона. — Пап, мама — вампир. Не такой, как Беллатрикс, не сильный, не древний. Низший. Но вампир. И она, возможно, знает больше, чем говорит. Возможно, она связана с тем, что случилось в «Амбрасии».       Отец смотрел на неё, и в глазах его плескался ужас. — Этого не может быть, — прошептал он. — Я жил с ней столько лет. Я любил её. Я знаю её. Я... — Ты любил её, — мягко сказала Гермиона. — И она тебя любила. Наверное. По-своему. Но она не та, кем казалась.       Они сидели молча, глядя друг на друга. За окном темнело, и первые звёзды зажигались на небе. Где-то там, в темноте, скрывалась правда. Страшная, невыносимая, но необходимая.       Гермиона вдруг почувствовала, как в груди разгорается тепло. Не то, что жжёт и мучает, а то, что лечит. Она протянула руку и осторожно коснулась виска отца. — Позволь мне, — прошептала она. — Я вытяну тяжёлые мысли. Немного.       Отец не сопротивлялся. Он закрыл глаза, и Гермиона мягко, едва заметно, потянула на себя его боль, его страх, его отчаяние. Магия текла через неё, забирая чёрное, оставляя светлое. Это было не похоже на то, что она делала в трансе с Сереной. Это было исцеление. Чистое, доброе, настоящее.       Когда она закончила, отец открыл глаза. В них больше не было ужаса — только усталость и глубокая, бесконечная печаль. — Спасибо, дочка, — тихо сказал он. — Мне стало легче. — Я всегда буду рядом, пап, — ответила Гермиона. — Что бы ни случилось.       Они обнялись, и в этом объятии было больше тепла, чем во всех магических ритуалах мира. Потому что это была семья. Настоящая. Та, что не предаст. Та, что останется, даже когда всё рухнет.       За окном кружился снег — первый в этом году. Белый, чистый, укрывающий мир новым покрывалом. Где-то там, в «Амбрасии», Беллатрикс сидела в своей башне и смотрела на тот же снег. Где-то там скрывалась мать, несущая в себе тёмные тайны. Где-то там была правда, которую ещё предстояло узнать.       Но здесь и сейчас было только это — тепло рук, стук сердца, любовь. И этого было достаточно. Хотя бы на эту ночь.

***

      Ночь опустилась на дом Грейнджеров тихо и незаметно, как опытный охотник, подкрадывающийся к добыче. За окнами кружился снег — крупные, тяжёлые хлопья, которые обещали к утру замести все дороги и тропинки. Гермиона сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту за стеклом. Мысли в голове пульсировали с болезненной ясностью, не давая покоя, не позволяя расслабиться ни на секунду.       Мать пропала.       Отец сказал это так просто, так обыденно, словно речь шла о потерянных ключах или забытом зонтике. Но в его глазах Гермиона видела другое — страх, отчаяние, бессилие. Он не знал, что делать. Не знал, где искать. Не знал даже, жива ли та, с кем он прожил больше двадцати лет.       А Гермиона знала. Чувствовала каждой клеточкой своего существа, каждой ниточкой дара провидца, что здесь что-то не так. Что исчезновение матери — не случайность, не обычная экспедиция в горы. Это было связано с «Амбрасией». С Сереной. С Беллатрикс. С той страшной правдой, что открылась ей в трансе. — Я должна узнать, — прошептала она в пустоту. — Должна найти её.       Она спустила ноги с кровати и села прямо на полу, скрестив их по-турецки. Закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание, замедлить пульс, войти в то состояние, которое позволяло ей проникать в прошлое, видеть то, что скрыто, чувствовать то, что недоступно другим.       Вдох. Выдох. Очистить разум.       Вдох. Выдох. Сосредоточиться на образе матери.       Вдох. Выдох. Провалиться в темноту.       Сначала всё шло как обычно. Сознание отделялось от тела, плыло в чёрной пустоте, искало ту тонкую нить, что связывала её с матерью. Гермиона чувствовала её где-то рядом — слабую, едва уловимую, но настоящую. Тянулась к ней, скользила сквозь время и пространство, приближалась к разгадке.       И вдруг — УДАР.       Что-то огромное, невидимое, чудовищно сильное обрушилось на неё, вышвыривая из транса с такой мощью, что Гермиона физически отлетела к стене, ударившись спиной и затылком. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами поплыли разноцветные круги, в ушах зазвенело. — Что за... — прохрипела она, хватая ртом воздух.       В комнате никого не было. Только она, только стена, только бешено колотящееся сердце. Но Гермиона чувствовала — там, в трансе, было что-то. Кто-то. Невероятно сильный, невероятно опасный, невероятно... знакомый.       Она попыталась снова. Собрала волю в кулак, зажмурилась, сосредоточилась.       Вдох. Выдох. Темнота.       УДАР.       Сильнее, чем в первый раз. Её буквально вышвырнуло обратно в реальность, швырнуло на пол, и она несколько минут лежала, не в силах пошевелиться, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. — Нет, — прошептала она. — Нет, я не сдамся.       Третья попытка. Четвёртая. Пятая.       Каждый раз одно и то же — едва она приближалась к нити, связывающей её с матерью, как невидимая сила обрушивалась на неё, вышвыривая прочь. С каждым разом удары становились сильнее, словно тот, кто стоял за этим барьером, злился, раздражался, терял терпение.       На шестой попытке Гермиона рухнула на пол без сознания.

***

      Очнулась она от того, что кто-то тряс её за плечи. Открыла глаза и увидела перепуганное лицо отца, склонившегося над ней. — Гермиона! Гермиона, ты слышишь меня? — голос его дрожал. — Что случилось? Я услышал грохот, прибежал, а ты лежишь на полу... — Пап, — прохрипела она. — Пап, всё хорошо. Я просто... я пыталась... — Пыталась что? — он помог ей сесть, придерживая за плечи. — Ты вся бледная, дрожишь. Что произошло?       Гермиона смотрела на него и понимала, что не может рассказать. Не может объяснить, что её вышвыривает из собственного сознания какая-то чудовищная сила. Что магия, которую она чувствует там, настолько мощная, что ей и не снилась. — Я пыталась найти маму, — наконец сказала она. — Через транс. Через своё провидение. Но там... там что-то есть. Кто-то. Не пускает меня.       Отец побледнел ещё сильнее. — Что значит — не пускает? — Это магия, пап. Очень сильная магия. Она вышвыривает меня обратно, едва я приближаюсь. Я не могу пробиться. Не могу узнать, где мама, что с ней...       Она замолчала, потому что голос сорвался. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы — в какой-то из попыток она прикусила её, падая.       Отец обнял её, прижал к себе. — Тише, тише, — шептал он. — Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. — Ты не понимаешь, — всхлипывала Гермиона. — Если там такая магия, значит, мама не просто потерялась. Значит, её забрали. Или она сама... или... — Или что? — Или она часть этого, — выдохнула Гермиона. — Всех этих убийств, всех этих тайн. Может быть, она знает о Серене. Может быть, они были связаны. Может быть, она...       Она не договорила. Слишком страшно было произносить это вслух. Слишком чудовищно — подозревать собственную мать в причастности к смерти Лиры, Эндрю, всех этих детей.       Но мысль уже поселилась в голове и не желала уходить. Она росла, пускала корни, заполняла всё существо холодным, липким ужасом.       Отец молчал. Он тоже думал. Тоже понимал. Тоже боялся. — Нам нужно в полицию, — наконец сказал он. — Настоящую, магическую. Ты говорила, что есть такие? — Есть, — кивнула Гермиона. — Министерство магии. Но они... они не поверят. Скажут, что я ребёнок, что у меня разыгралось воображение. Им нужны доказательства. — А у тебя есть доказательства?       Гермиона задумалась. Вспомнила всё, что видела в трансе. Вспомнила Серену, вспомнила тень рядом с ней, вспомнила голос, который звучал так знакомо. Вспомнила, как мать в её видении входила в тайную комнату и выходила оттуда изменившейся. — Есть, — сказала она. — Мои видения. Мои трансы. Моя память. Но это не те доказательства, которые примет Министерство. — Тогда что мы будем делать?       Гермиона посмотрела на него. В её глазах загорался знакомый огонь — тот самый, что гнал её вперёд всю жизнь, не давая сдаваться, заставляя бороться. — Мы будем искать сами, — твёрдо сказала она. — Я найду способ пробить этот барьер. Я узнаю, где мама и что с ней. И если кто-то причинил ей вред... если кто-то...       Она не договорила. Не нужно было. Отец понял. — Я с тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось, я с тобой.       Они сидели на полу, обнявшись, и за окном кружился снег. Где-то там, в темноте, скрывалась правда. Страшная, невыносимая, но необходимая.       И Гермиона была готова за ней идти. До конца.