Вкус вечности

❝ В наше время никто не думает. Люди не могут выдержать этого, их головы слишком слабы. Только начать думать — и основы общества рухнут; кроме того, думать — работа скучная.  ❞

      Гермиона металась по своей комнате, как зверь в клетке. Мысли пульсировали в голове с болезненной ясностью, не давая покоя ни на секунду. Мать пропала. Барьер, вышвыривающий её из транса, был реален. И где-то там, в темноте неведомого, скрывалась правда, которую она обязана была узнать.       Она подошла к книжной полке и провела пальцами по корешкам. Обычные книги — школьные учебники, романы, энциклопедии. Ничего полезного. Ничего магического. В этом доме не было ни одного гримуара, ни одного фолианта о провидении и трансах. Всё, что она знала, осталось в «Амбрасии». — Чёрт, — выдохнула она и ударила кулаком по корешку ближайшей книги.       Боль отрезвила. Гермиона замерла, глядя на свою руку, и вдруг вспомнила: в сумке, которую она второпях собрала, уезжая из школы, лежало несколько книг. Те самые, что давала ей Беллатрикс. «Хроники прозрения», «Этюды о природе пророческого дара», «Глубинные трансы и их опасности».       Она рванула к сумке, опрокинув стул, и начала лихорадочно вытряхивать содержимое на пол. Книги посыпались одна за другой — синие, коричневые, чёрные переплёты, тяжёлые, пахнущие старой бумагой и магией. — Давай, давай, — шептала она, перебирая их дрожащими руками. — Где-то здесь должно быть...       Первая книга — «Хроники прозрения» — ничего. Только общие сведения о природе видений, классификация, исторические примеры. Гермиона пролистывала страницы с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку. Ни слова о барьерах, о выталкивании из транса, о том, что делать, если кто-то не пускает тебя в прошлое.       Вторая книга — «Этюды о природе пророческого дара» — оказалась ещё бесполезнее. Философские рассуждения, метафизика, споры о природе времени. Гермиона швырнула её на пол, даже не дочитав до конца.       Третья, четвёртая, пятая — ничего. Пустота. Только общие фразы, только теория, только то, что не могло помочь ей сейчас, когда каждая минута была на счету.       Она схватила шестую книгу — тонкую, в потёртом кожаном переплёте, без названия на корешке — и пролистнула первые страницы. Ничего. Вторые. Ничего. Третьи. — Да где же?! — закричала она и с размаху ударила обоими кулаками по столу.       Грохот разнёсся по комнате. Книги подпрыгнули, чашка с недопитым чаем опрокинулась, залив остатками жидкости стопку бумаг. Гермиона замерла, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Злость, отчаяние, бессилие — всё смешалось в один кипящий коктейль, готовый выплеснуться наружу. — Стоп, — сказала она вслух. — Стоп. Паника не поможет.       Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё. Сердце постепенно успокаивалось, мысли прояснялись, хаос в голове начинал обретать структуру. — Хорошо, — прошептала она. — Ещё одна книга. Последняя. Если в ней ничего не будет... если ничего не будет, я... я не знаю, что тогда.       Она подняла с пола последнюю книгу — ту, что лежала отдельно от других, будто специально пряталась. Толстый фолиант в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением на корешке: «Защита сознания в глубинных трансах». Автор — какой-то древний маг с непроизносимым именем.       Гермиона открыла книгу наугад, прямо в середине. Глаза пробежали по странице, выхватывая отдельные слова: «барьер», «сопротивление», «кровная связь». Сердце пропустило удар.       Она села на пол, поджав под себя ноги, и начала читать жадно, взахлёб, впитывая каждое слово, каждую букву, каждый знак препинания.       «Когда провидец пытается проникнуть в прошлое или настоящее человека, с которым у него нет прямой связи, он может столкнуться с сопротивлением. Это сопротивление — естественная защита сознания, предохраняющая от внешнего вторжения. Однако существует и иной тип сопротивления — активный, агрессивный, выталкивающий провидца из транса с огромной силой. Такое сопротивление не может быть естественным. Оно создаётся намеренно тем, кто не желает, чтобы правда открылась».       Гермиона затаила дыхание и перевернула страницу.       «Существует несколько причин, по которым провидца могут выталкивать из транса. Первая и наиболее очевидная — сам объект исследования обладает магической силой и способен защитить своё сознание. Вторая — кто-то третий, связанный с объектом кровными узами или магическими обетами, ставит защиту. Третья — самая редкая и самая опасная — сам провидец имеет неосознанную связь с объектом, который активирует защитные механизмы». — Кровные узы, — прошептала Гермиона, перечитывая абзац снова и снова. — Кто-то, связанный с мамой кровными узами...       Она замерла, потому что вдруг поняла. В голове щёлкнуло — так щёлкает замок, когда ключ наконец попадает в скважину.       Мать Гермионы — вторая Тея. У неё была сестра-близнец. Первая Тея. Та, что погибла сто лет назад от рук Серены. Та, чья душа была искусственно создана ритуалом разделения. Та, кто... — Тётя Тея? — произнесла Гермиона вслух, и имя упало в тишину комнаты, как камень в глубокий колодец.       Связь была кровной. Самой прямой, самой неразрывной. Если первая Тея каким-то образом выжила, если её душа не исчезла полностью, если она существует где-то там, в пространстве между жизнью и смертью — она могла поставить этот барьер. Могла не пускать Гермиону к матери. Могла защищать её или... или держать в плену?       Гермиона вскочила, едва не выронив книгу. Сердце колотилось где-то в горле, мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга. — Это она, — прошептала она. — Это точно она. Тётя Тея. Она жива. Она где-то там. И она не пускает меня к маме.       Но зачем? Зачем родной сестре прятать свою сестру? Зачем ставить барьер, не позволяющий дочери найти мать? Что случилось той ночью в саду? Что произошло после смерти первой Теи?       Гермиона заметалась по комнате, сжимая книгу в руках. Ответы были где-то рядом. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Но чтобы их получить, нужно было снова войти в транс. Снова попытаться пробить барьер. Снова рискнуть быть вышвырнутой, израненной, уничтоженной. — Я должна, — сказала она вслух. — Ради мамы. Ради правды. Ради себя.       Она села на пол, скрестив ноги, и положила книгу на колени. Закрыла глаза. Сосредоточилась. — Тётя Тея, — прошептала она. — Если ты слышишь меня... если ты там... пожалуйста, впусти. Я должна узнать правду. Я должна помочь маме.       Тишина. Только стук собственного сердца, только шум крови в ушах.       Гермиона сделала глубокий вдох и шагнула в транс.       На этот раз тьма встретила её не враждебно, а настороженно. Она чувствовала это — чьё-то присутствие, чью-то волю, чью-то боль. Барьер был здесь, но теперь он не атаковал. Он ждал. Наблюдал. Оценивал. — Тётя, — позвала Гермиона. — Пожалуйста. Я не причиню вреда. Я просто хочу понять.       Тишина. А потом — шёпот. Такой тихий, что его можно было принять за ветер. — Гермиона... — Да! Это я! Где ты? Где мама? — Она в безопасности, — шёпот стал чуть громче. — Я защищаю её. — От чего? От кого? — От себя, — в голосе зазвучала боль. — От того, что я сделала. От того, кем стала. — Я не понимаю... — Знаю, — вздохнула тень. — Но сейчас не время. Иди. Вернись. Скоро всё откроется. Обещаю. — Нет! — крикнула Гермиона. — Я не уйду без ответов! — Придётся, — твёрдо сказал голос. — Иначе ты погибнешь. А я не могу допустить ещё одной смерти.       Барьер вздрогнул, дрогнул и мягко, но неумолимо вытолкнул Гермиону обратно.       Она открыла глаза в своей комнате, тяжело дыша. По щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. — Тётя, — прошептала она. — Ты там. Ты жива. И ты знаешь, где мама. Или ты видение? Черт, я не умею пока распознавать это!       Это было мало. Почти ничего. Но это было больше, чем она знала час назад. И этого было достаточно, чтобы продолжать бороться.       Гермиона поднялась с пола, подошла к окну и посмотрела на снег, кружащийся за стеклом. Где-то там, в темноте, скрывались ответы. И она найдёт их. Чего бы это ни стоило.

***

      Абсолютная темнота не давила — она обнимала. Тягучая, вязкая, бесконечная, она окутывала тело Теи Грейнджер со всех сторон, проникала в лёгкие с каждым вдохом, застывала в крови ледяными кристаллами. Сколько она уже здесь? Дни? Недели? Месяцы? Время потеряло всякое значение, растворилось в этой чёрной бесконечности, как сахар в горячем чае.       Тея сидела, привалившись спиной к чему-то твёрдому и холодному — стене? Камню? Она не могла понять. Руки были свободны, но каждое движение давалось с трудом, словно воздух здесь был гуще, плотнее, враждебнее обычного. Она пыталась встать — ноги подкашивались. Пыталась закричать — голос тонул в ватной тишине. Пыталась вспомнить, как оказалась здесь, — память уплывала, оставляя после себя только обрывки: дорога, горы, вспышка света, и потом — эта темнота. — Очнулась? — раздался голос отовсюду и ниоткуда одновременно.       Тея вздрогнула. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Голос был незнакомым — или знакомым? Она не могла понять. Он менялся, тек, переливался, как ртуть, не задерживаясь ни на одной ноте достаточно долго, чтобы его можно было опознать. — Кто здесь? — крикнула она, и голос её прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Ах, это неважно, — пропел голос, на этот раз звуча почти женственно, почти ласково. — Важно другое. Твоя дочь... она молодец. Сразу видно, что кровь — не вода.       Тею бросило в жар. Гермиона. Они говорят о Гермионе. — Не смей трогать её! — закричала она, вскакивая на ноги и бросаясь в темноту, туда, откуда, как ей казалось, исходил голос. Руки встретили пустоту — только холодный, влажный воздух. — Слышишь? Если ты тронешь её хоть пальцем, я... — Что ты сделаешь, дорогая? — голос засмеялся — переливчато, жутко, многоголосо. — Ты даже не знаешь, где находишься. Ты даже не знаешь, с кем говоришь. — Тогда покажись! — крикнула Тея, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к глазам. — Выйди из тени, если ты такой смелый! — О, я не смелый, — мурлыкнул голос, на этот раз звуча почти по-детски. — Я просто осторожный. Очень осторожный. Знаешь, сколько можно прожить, если быть осторожным? Я прожил... ну, неважно.       Тея замерла, прислушиваясь. Голос менялся каждые несколько слов — то мужской, то женский, то старушечий, то детский, то низкий, как контрабас, то высокий, как флейта. Это было неестественно, жутко, неправильно. — Чего ты хочешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Денег? Власти? Моей крови? — Крови? — голос вдруг стал заинтересованным. — А что, у тебя есть кровь? Интересная кровь? С примесями? С секретами? — Не прикидывайся, — огрызнулась Тея. — Ты знаешь, кто я. Иначе не держал бы здесь. — Знаю, — легко согласился голос. — Конечно, знаю. Тея Грейнджер, урождённая Тея Шеппард, вторая Тея, младшая сестра первой Теи, мать Гермионы, бывшая любовница Беллатрикс Блэк, жена обычного человека, низший вампир, несостоявшаяся провидица... Много титулов, а? И все — мимо. — Что значит — мимо? — Тея сжала кулаки. — То и значит. — Голос стал назидательным, почти менторским. — Ты могла бы стать великой, Тея. У тебя был дар, была сила, была любовь великой женщины. А что ты выбрала? Обычную жизнь, обычного мужа, обычную дочь... хотя нет, дочь у тебя необычная вышла. Это, видно, от отца? Или от той капли вампирской крови, что течёт в её жилах? — Не смей говорить о моей дочери! — закричала Тея, бросаясь в темноту снова. — Не смей! — Да я бы с удовольствием не говорил, — голос вдруг стал обиженным, почти капризным. — Вот только твоя дочь сама влезла. Сама, понимаешь? Я её не звал. Я её не ждал. Я вообще не планировал её трогать. Но она... она такая же, как ты. Упрямая, любопытная, лезет туда, куда не просят. — Что ты сделал с ней? — Тея замерла, боясь услышать ответ. — Я? Ничего, — в голосе послышалось удивление. — Пока ничего. Но она... она убила Серену, знаешь? Твоя девочка. Разорвала её душу в трансе. Хладнокровно, жестоко, безжалостно. Прямо как... как я.       Тея почувствовала, как земля уходит из-под ног. Гермиона убила Серену? Её Гермиона? Маленькая девочка, которая боялась темноты, которая плакала над раздавленным жуком, которая... — Не может быть, — прошептала она. — Может, — усмехнулся голос. — Ещё как может. Кровь — не вода, Тея. Ты думала, что спрячешься от прошлого в обычной жизни? Думала, что твоя дочь не унаследует ничего, кроме твоего упрямства? А она унаследовала всё. И дар, и силу, и... и способность убивать, когда нужно. — Замолчи! — крикнула Тея, зажимая уши. — Замолчи, тварь! — Не заставлю, — равнодушно ответил голос. — Буду говорить, сколько захочу. А ты будешь слушать. Потому что выхода у тебя нет.       Тея опустилась на колени прямо в холод, в сырость, в темноту. Слёзы текли по щекам, но она даже не замечала их. Мысли путались, разбивались вдребезги, собирались заново. — Ты не разговариваешь слишком долго одним голосом, — вдруг сказала она, и в голосе её, сквозь слёзы, зазвенела сталь. — Ты меняешь их каждые несколько слов. Почему? Боишься выдать свой настоящий?       Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая. А потом — смех. Не тот переливчатый, многоголосый, а настоящий, человеческий, полный искреннего веселья. — О, браво, Тея! — воскликнул голос, и теперь в нём прорезались знакомые нотки. — Браво! Я недооценивал тебя. Думал, ты просто глупая курица, которая сбежала от великой судьбы в обычность. А ты... ты наблюдательная. Это хорошо. Это очень хорошо. — Кто ты? — прошептала Тея. — Чёрт возьми, кто ты такой? — О, дорогая, — голос стал почти ласковым, почти родным. — Ты прекрасно меня знаешь. Просто ты всегда была недостаточно умна, чтобы понять. Слишком занята собой, своей болью, своим побегом. Ты не смотрела по сторонам. Не замечала знаков. — Каких знаков? — Тея вскочила, заметалась в темноте, пытаясь нащупать хоть что-то, хоть кого-то. — Говори прямо! — Знаков было предостаточно, — голос звучал теперь ровно, спокойно, без эмоций. — А намёков ещё больше, Тея. Ты просто не хотела видеть. Не хотела знать. Тебе было удобно жить в неведении, притворяться обычной женщиной с обычной семьёй. Но кровь, дорогая, кровь не обманешь.       Тея замерла. В голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл, который она отказывалась собирать столько лет. Голос... этот голос... она слышала его раньше. Много раз. В детстве. В юности. В самые страшные моменты своей жизни. — Нет, — прошептала она, пятясь назад. — Нет, не может быть. Ты мертва. Я видела, как ты... — Как я что? — перебил голос, и теперь в нём не осталось ничего, кроме чистой, незамутнённой злобы. — Как я умирала? Как моё тело опускали в землю? Ты ничего не видела, Тея. Ты была слишком занята собой, чтобы видеть. — Мама? — выдохнула Тея, и это слово упало в темноту, как камень в бездонный колодец.       Тишина, повисшая после этого слова, была тяжелее, чем вся предшествующая темнота. Она давила на уши, на грудь, на каждую клеточку тела Теи, заставляя сердце биться где-то в горле, а мысли — разбегаться в панике, как тараканы от света. — Мама, — повторила она, и в голосе её звучало столько боли, столько неверия, столько детской, давно похороненной надежды, что любой, кто слышал это, разрыдался бы.       Но тот, кто был в темноте, не плакал. Он смеялся. — Мама, — передразнил голос, теперь звучащий именно так, как звучал когда-то — низко, грудью, с вечной ноткой недовольства. — Какое трогательное слово. Ты действительно думала, что я умерла, Тея? Думала, что такая, как я, может просто взять и умереть? Я твоя мать, идиотка! Меня прозвали Нагайной не просто так! — Нагайна, ты всегда любила, когда мы обращались к тебе по имени, — выдохнула Тея, и это имя обожгло губы. — Ты... ты жива. Все эти годы... — Все эти годы я была рядом, — голос матери звучал теперь ровно, спокойно, даже ласково — той особенной, ядовитой лаской, которую Тея помнила с детства. — Наблюдала. Ждала. Планировала. — Но как? — Тея заметалась в темноте, выставив руки перед собой, словно пытаясь нащупать хоть что-то. — Ты умерла! Я видела! Мы все видели! — Ты видела то, что я хотела, чтобы ты видела, — в голосе Нагайны зазвенела сталь. — Я всегда была сильнее, чем вы думали. Сильнее, чем вы все, вместе взятые. Огонь не убил меня — он изменил меня. Сделал тем, кто я есть сейчас. — Кем ты стала? — прошептала Тея, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Что ты такое? — Я? — в темноте вспыхнули два золотых огня — глаза. Они приближались медленно, плавно, как у хищника, крадущегося к жертве. — Я — твоя мать, Тея. Я — та, кто дала тебе жизнь. Дважды. — Что значит — дважды? — О, не прикидывайся глупее, чем ты есть, — голос Нагайны сочился презрением. — Ты знаешь, о чём я. Ритуал разделения души. Я создала тебя и твою сестру из одной сущности. Вы были двумя половинками одного целого. И поэтому тебя так тянуло к ней. Поэтому ты чувствовала пустоту, когда её не было рядом. Поэтому ты никогда не могла найти покой.       Тея замерла, переваривая услышанное. В голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл, который она отказывалась собирать всю жизнь. Её вечная тоска по сестре, её необъяснимая тяга к ней, та странная связь, которую она чувствовала, даже когда они ссорились... — Это правда, — прошептала она. — Всё это время... я искала её. Думала, что любовь, что Серена, что Беллатрикс, что муж... а это была просто... просто недостающая часть меня самой. — Именно, — удовлетворённо кивнула Нагайна, и золотые глаза приблизились ещё на шаг. — Ты всегда была предсказуема, Тея. Всегда искала снаружи то, что потеряла внутри. И никогда не смотрела вглубь. Никогда не задавала правильных вопросов. — Зачем ты всё это сделала? — голос Теи дрожал, но она заставляла себя говорить твёрдо. — Зачем разделила душу? Зачем создала нас? — Затем, что я хотела сильных детей, — просто ответила Нагайна. — По-настоящему сильных. Таких, кто сможет продолжить моё дело. Таких, кто станет достойными наследниками моей силы. — И поэтому ты назвала нас одинаково? — Тея горько усмехнулась. — Тея и Тея. Чтобы мы даже именами были двумя половинками? — Именно, — в голосе матери послышалось одобрение. — Видишь, ты можешь быть умной, когда захочешь. Жаль, что это случается так редко. — А что теперь? — Тея шагнула вперёд, туда, где горели золотые глаза. — Чего ты хочешь? Зачем держишь меня здесь? При чём тут Серена? При чём тут убийства в школе?       Нагайна рассмеялась — тем самым многоголосым, жутким смехом, от которого у Теи волосы вставали дыбом. — О, девочка, — пропела она. — Ты даже не представляешь, какую роль сыграла во всём этом. Ты, твоя сестра, Серена, все эти дети... вы все были просто пешками в моей игре. — В какой игре? — почти крикнула Тея. — В игре за силу, конечно, — глаза Нагайны вспыхнули ярче. — Я пила души, Тея. Души тех детей, которых убивала Серена. Каждая смерть давала мне новую силу, новую возможность, новую жизнь. А Серена... бедная, глупая Серена думала, что мстит за свою любовь. Думала, что восстанавливает справедливость. — Ты... — Тея отшатнулась, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. — Ты манипулировала ею? Всё это время? — Конечно, — голос Нагайны сочился самодовольством. — Это было нетрудно. Она всё ещё любила твою сестру. Безумно, отчаянно, до гроба. А я... я приняла облик Теи, твой, твоей сестры. Ваш общий. И она поверила. Сделала всё, что я просила. — Боже, — выдохнула Тея, прижимая руки к груди. — Боже мой. Все эти смерти... Лира, Эндрю, другие дети... всё это из-за тебя. — Из-за меня, из-за Серены, из-за тебя, из-за всех, — равнодушно пожала плечами Нагайна. — Какая разница? Мёртвые не воскреснут. А я стала сильнее. — Но зачем тебе это? — Тея шагнула ближе, вглядываясь в золотые глаза, пытаясь разглядеть за ними хоть что-то человеческое. — Зачем тебе столько силы? Ты и так была самой могущественной шаманкой своего времени! — Мало, — голос Нагайны стал тихим, почти шёпотом. — Всегда мало. Я хотела больше. Хотела стать бессмертной. Хотела стать богиней. — Ты сошла с ума, — прошептала Тея. — Может быть, — легко согласилась Нагайна. — А может быть, я единственная здесь, кто мыслит здраво. Но это неважно. Важно другое. — Что?       Золотые глаза приблизились вплотную. Тея почувствовала дыхание матери на своём лице — холодное, как смерть, пахнущее гарью и кровью. — Твоя дочь, Тея. Гермиона. — Не трогай её! — закричала Тея, бросаясь вперёд, но руки встретили только пустоту. Нагайна исчезла, растворилась в темноте, оставив после себя только смех — жуткий, многоголосый, торжествующий. — Она уже сама влезла, дорогая, — донёсся отовсюду голос. — И она... она особенная. Сильнее, чем ты. Сильнее, чем твоя сестра. Сильнее, чем Серена. Если бы не сила всех тех душ, что я выпила благодаря нашей драгоценной Серене, я бы не устояла перед её натиском, когда она пыталась пробиться к тебе. — Что ты сделала с ней? — закричала Тея, мечась в темноте. — Что ты сделала с моей дочерью? — Я? Ничего, — в голосе Нагайны послышалось удивление. — Пока ничего. Но она... она убила Серену, знаешь? Разорвала её душу в трансе. Хладнокровно, жестоко, безжалостно. Прямо как я. — Она защищалась! — выкрикнула Тея. — Серена убила её подругу! — Какая разница? — философски заметила Нагайна. — Суть в том, что девочка способна на убийство. И это делает её... интересной. — Если ты тронешь её... — Что ты сделаешь, Тея? — голос матери стал насмешливым. — Что ты можешь сделать? Ты здесь, в темноте, беспомощная, как младенец. А она там, снаружи, ищет тебя, рвётся в транс, пытается пробить мою защиту. И она... она сильна. Очень сильна. — Чего ты хочешь от неё? — прошептала Тея. — Пока не знаю, — задумчиво ответила Нагайна. — Посмотрим, как она проявит себя. Посмотрим, достойна ли она стать моей наследницей. — Наследницей? — Тея не верила своим ушам. — Ты хочешь сделать Гермиону таким же монстром, как ты? — Монстром? — голос Нагайны вдруг стал ледяным. — Ты называешь меня монстром? Я дала тебе жизнь, девочка. Я подарила тебе силу, которой ты даже не воспользовалась. Я создала тебя и твою сестру из собственной плоти и крови. А ты смеешь называть меня монстром? — Ты убивала детей, — твёрдо сказала Тея. — Ты манипулировала несчастной женщиной, заставляя её убивать. Ты держишь меня здесь в темноте неизвестно сколько времени. Да, мама. Ты монстр.       Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая. А потом — смех. Не тот жуткий, многоголосый, а настоящий, искренний, почти весёлый. — О, Тея, — выдохнула Нагайна. — Ты даже не представляешь, как я рада, что ты у меня такая. Глупая, наивная, но с характером. Жаль только, что этот характер проснулся так поздно. — Отпусти меня, — потребовала Тея. — Дай мне увидеть дочь. — Нет, — коротко ответила Нагайна. — Тогда скажи хотя бы, где ты была всё это время? — почти крикнула Тея. — Как выжила? Где скрывалась? — О, это долгая история, — в голосе матери послышалась скука. — Слишком долгая, чтобы рассказывать сейчас. Скажем так: я была рядом. Всегда рядом. Смотрела, как ты живёшь своей скучной жизнью, как рожаешь дочь, как стареешь. И ждала. — Чего ждала? — Подходящего момента, — глаза Нагайны снова вспыхнули в темноте. — И он настал. Когда Гермиона поехала в школу, когда Серена начала убивать, когда всё завертелось... я просто наблюдала и направляла. — Ты чудовище, — выдохнула Тея. — Я твоя мать, — поправила Нагайна. — И я горжусь тобой. И своей внучкой. Особенно внучкой. Она... она особенная. — Не смей её трогать! — снова закричала Тея. — Уже поздно, дорогая, — голос Нагайны стал отдаляться. — Она уже в игре. И она не остановится, пока не найдёт правду. Вопрос только в том, понравится ли ей эта правда. — Стой! — крикнула Тея, бросаясь на голос. — Вернись! Ответь!       Но в ответ — только тишина. И темнота. И стук собственного сердца, разрывающегося от боли и бессилия.       Где-то там, наверху, её дочь искала её. Сражалась с барьерами. Рвалась в транс. Не зная, что за всем этим стоит собственная бабка. Чудовище в обличье матери. Убийца, прикрывающаяся любовью.       Тея опустилась на колени в холодную тьму и заплакала. Впервые за долгие годы — свободно, не сдерживаясь, не боясь показаться слабой.       Потому что слабость была единственным, что у неё осталось.