Вкус вечности

❝ Ничего не дается даром на этом свете, кроме воздуха и солнечного сияния; все остальное должно покупаться – кровью, слезами, иногда стенанием, но чаще всего деньгами  ❞

      Транс не приходил. Гермиона сидела на полу своей комнаты уже больше часа, скрестив ноги по-турецки, закрыв глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение и войти в то состояние пограничного сознания, которое позволяло ей скользить сквозь время и пространство. Ничего не получалось. Каждый раз, когда она приближалась к той тонкой грани, за которой начиналась темнота, что-то мягко, но неумолимо отталкивало её обратно, как рука, положенная на плечо, — не грубо, не больно, но абсолютно непреодолимо.       Она открыла глаза и уставилась в потолок, чувствуя, как отчаяние поднимается из груди к горлу комком ледяной тошноты. В книгах не было ответа. В её голове — тем более. Барьер, вышвыривающий её из транса, был создан кем-то невероятно сильным, невероятно древним, невероятно... знакомым. И этот кто-то явно не собирался пускать её к матери. — Ну же, — прошептала она, вставая и начиная ходить по комнате из угла в угол. — Думай, Гермиона, думай. Если барьер поставил кто-то из родственников, значит, этот кто-то — из нашей семьи. Из шаманского рода. Из тех, кто знает о ритуале разделения души. Кто мог это сделать? Кто был достаточно силён, чтобы...       Она замерла, потому что воздух в комнате вдруг изменился. Он стал плотнее, тяжелее, словно кто-то невидимый вошёл в пространство и застыл за её спиной. Гермиона медленно обернулась, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.       Никого. Только стены, только полка с книгами, только окно, за которым кружился снег.       Но что-то было не так. Снег кружился неправильно — слишком плавно, слишком ритмично, словно подчиняясь чьей-то воле. Гермиона подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, и вдруг поняла: за её спиной кто-то есть. Она чувствовала это каждой клеточкой своего провидческого существа, каждой ниточкой дара, который научилась распознавать за месяцы в «Амбрасии». — Кто здесь? — спросила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Умная девочка, — раздался голос отовсюду и ниоткуда. — Очень умная. И очень смелая. Как я люблю.       Голос был... странным. Он менялся каждую секунду — то мягкий, как шёлк, то резкий, как удар хлыста, то старушечий, то детский, то мужской, то женский. Гермиона не могла уловить ни одной ноты, которая оставалась бы неизменной. Это было жутко. Это было неестественно. Это было... знакомо. — Вы та, кто не пускает меня к маме, — сказала она, всё ещё не оборачиваясь. — Вы поставили барьер. Вы вышвырнули меня из транса. — Ну, не то чтобы вышвырнула, — голос стал почти обиженным. — Скорее, мягко попросила удалиться. Если бы я хотела вышвырнуть, ты бы не встала с пола ещё несколько дней. — Кто вы? — Гермиона наконец обернулась.       В комнате никого не было. Но в углу, там, где обычно стоял старый платяной шкаф, воздух мерцал, переливался, сгущался, образуя нечто вроде призрачного силуэта — высокого, стройного, с длинными волосами, струящимися, как дым. Лица было не разглядеть — только смутные очертания, только золотые искры там, где должны быть глаза. — Я? — голос вдруг стал высоким, почти детским. — Я — твоя бабушка, девочка. Та, кто дала жизнь твоей матери. Та, кто разделила душу, чтобы создать двух дочерей. Та, кто всегда была рядом, просто ты не замечала.       Гермиона почувствовала, как ноги подкашиваются. Она схватилась за подоконник, чтобы не упасть. — Бабушка? — переспросила она. — Моя бабушка умерла. Мама говорила... — Твоя мама много чего говорила, — голос стал насмешливым. — Твоя мама вообще много чего делает, не особенно задумываясь о последствиях. Но я не умерла, Гермиона. Я просто... изменилась. — Изменились? Как? — Как Серена, — просто ответил голос. — Только лучше. Только сильнее. Только умнее. Я прошла через огонь, и огонь сделал меня тем, кто я есть. — Вы... вы были на казни? — Гермиона прижалась спиной к стене. — Вы знали Серену? — Знала, — в голосе послышалась нотка сожаления. — Бедная, глупая Серена. Она так любила твою тётю, что готова была на всё. Даже на убийство. Даже на безумие. Я просто... помогла ей немного. — Помогли? — Гермиона почувствовала, как холод пробегает по спине. — Что значит — помогли? — Я дала ей цель, — голос стал мягким, почти ласковым. — Я дала ей смысл. Она думала, что мстит за свою любовь, а на самом деле... на самом деле она делала меня сильнее. — Вы... — Гермиона не могла поверить в то, что слышала. — Вы манипулировали Сереной? Вы заставили её убивать? — Заставила — громкое слово, — назидательно сказал голос. — Я просто направляла. Просто показывала путь. Она сама выбрала идти по нему. Сама выбрала убивать. Сама выбрала ненавидеть. — Вы чудовище, — прошептала Гермиона. — Нет, девочка, — голос стал серьёзным, почти торжественным. — Я — будущее. Я — та, кто сможет дать тебе силу, о которой ты даже не мечтаешь. Я — та, кто поможет тебе стать тем, кем ты должна стать. — Кем я должна стать? — Великой, — в голосе зазвучала страсть. — Сильной. Бессмертной. Ты не представляешь, какой потенциал в тебе скрыт, Гермиона. Ты — дитя двух миров, двух кровей, двух судеб. В тебе есть всё, чтобы превзойти меня. Чтобы превзойти всех.       Гермиона смотрела на мерцающий силуэт, и в голове её крутились мысли, как белки в колесе. Бабушка жива. Бабушка манипулировала Сереной. Бабушка стоит за всеми убийствами. Бабушка хочет сделать её своей наследницей. — Зачем вам я? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У вас была сила, были жертвы, были души. Зачем вам нужна я? — Потому что ты — моя кровь, — в голосе зазвучала неожиданная нежность. — Потому что я вижу в тебе себя. Такую же упрямую, такую же жаждущую знаний, такую же не желающую мириться с тем, что тебе не нравится. Я хочу дать тебе выбор, Гермиона. Выбор, которого никогда не было у меня. — Какой выбор? — Стать сильной. Или остаться слабой. Принять свою судьбу. Или отвергнуть её. — Моя судьба — не убивать детей, — твёрдо сказала Гермиона. — Дети умрут в любом случае, — философски заметила бабушка. — Рано или поздно. От болезней, от старости, от несчастных случаев. Разве не лучше, чтобы их смерть послужила чему-то великому? — Вы безумны, — выдохнула Гермиона. — Может быть, — легко согласилась бабушка. — Но я сильна. А в этом мире сила — единственное, что имеет значение. Ты уже поняла это, девочка. Ты убила Серену, когда она встала у тебя на пути. Ты не пожалела её, не задумалась, не усомнилась. Ты просто уничтожила. Как я. — Это было другое, — голос Гермионы дрогнул. — Она убила Лиру. Она заслужила. — Заслужила? — бабушка рассмеялась — тем самым многоголосым, жутким смехом. — Кто решает, кто заслужил, а кто нет? Ты? Я? Беллатрикс? Нет, девочка. Решает сила. Ты была сильнее — ты и решила. Всё просто.       Гермиона чувствовала, как её сознание начинает плыть, поддаваться этому странному, гипнотическому голосу. Бабушка говорила правильные вещи. Или неправильные? Она не могла понять. Мысли путались, как в тумане. — Покажи мне, где мама, — сказала она, и в голосе её прозвучала почти мольба. — Пожалуйста. Я хочу увидеть её. — Увидишь, — пообещала бабушка. — Когда придёт время. Когда ты будешь готова. Когда примешь свой дар и свою судьбу. — Я не могу ждать! — почти крикнула Гермиона. — Она там, в темноте, одна, она... — Она в безопасности, — перебила бабушка. — Я не причиню ей вреда. Она моя дочь, как бы глупо она ни поступала. Но она выбрала свою жизнь, свою судьбу, свою смерть. А у тебя есть выбор. — Какой? — Присоединиться ко мне. Стать сильной. Узнать правду. Или остаться в неведении, слабой, жалкой, зависимой от тех, кто считает себя лучше, чем ты.       Гермиона закрыла глаза. В голове шумело. Слова бабушки проникали в сознание, как змеи, обвивали разум, душили сомнения. Она чувствовала, что должна сопротивляться, должна бежать, должна позвать на помощь. Но ноги не слушались. — Я...       В этот момент что-то случилось. Что-то невидимое, но осязаемое, как удар молнии, пронзило её сознание. Боль — не физическая, а ментальная — вспыхнула в висках, заставив Гермиону вскрикнуть и схватиться за голову. — Гермиона! — голос был слабым, далёким, но таким родным. — Дочка, это я! Мама! — Мама? — прошептала Гермиона, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Слушай меня внимательно, — голос матери звучал глухо, с помехами, словно пробивался сквозь толщу воды. — У меня мало времени. Твоя бабушка... она опасна. Она управляла Сереной, заставляла её убивать. Она хочет твою силу. — Я знаю, — прошептала Гермиона. — Она говорила. — Не верь ей, — голос матери стал твёрже. — Она будет обещать тебе величие, силу, бессмертие. Это ложь. Она использует тебя, как использовала Серену, как использовала меня. — Что мне делать? — спросила Гермиона, чувствуя, как её сознание разрывается между двумя голосами. — Свяжись с Беллатрикс, — выдохнула мать. — Она знает, что делать. Она сильнее, чем ты думаешь. Она сможет защитить тебя. — Беллатрикс? — голос Гермионы стал ледяным. — Ты хочешь, чтобы я побежала к ней? После всего, что было? — Гермиона, не сейчас, — голос матери звучал умоляюще. — Ты ещё маленькая, ты не справишься с этим одна. Беллатрикс... — Я сама справлюсь! — отрезала Гермиона, чувствуя, как злость вытесняет страх. — Мне не нужна её защита! Мне не нужен никто! Я сама найду тебя! — Гермиона, послушай... — Нет, это ты послушай! — перебила она. — Ты оставила меня, ты ушла, ты ничего не рассказала. Ты знала, кто такая твоя мать, и молчала. Ты знала, что происходит в школе, и молчала. Ты...       Голос матери прервался. Помехи усилились, зашипели, заглушая слова. — Мама! — крикнула Гермиона. — Мама, не уходи!       Но ответа не было. Только тишина и мерцающий силуэт бабушки в углу комнаты. — Твоя мать всегда была драматичной, — заметила бабушка с лёгкой усмешкой. — Вечно лезет не в своё дело, вечно пытается всех спасти. Но ты, я вижу, умнее. Ты не побежала к своей вампирше, как она просила. — Я сама разберусь, — холодно сказала Гермиона, выпрямляясь и вытирая слёзы. — Конечно, разберёшься, — в голосе бабушки послышалось одобрение. — Ты сильная. Ты не нуждаешься в защитниках. И я могу помочь тебе стать ещё сильнее. — Как? — спросила Гермиона, чувствуя, как внутри разгорается холодный, расчётливый огонь. — Для начала — покажу тебе дорогу ко мне, — ответила бабушка. — Ты хочешь увидеть мать? Я покажу, где она. Но помни: этот путь будет опасным. И назад дороги не будет. — Я готова, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты уверена? — золотые глаза прищурились. — Ты понимаешь, что если переступишь порог моего дома, ты станешь частью моей игры? И выйти из неё будет почти невозможно. — Я хочу увидеть мать, — повторила Гермиона. — Я хочу знать правду. Я готова заплатить любую цену.       Бабушка смотрела на неё долго, очень долго. А потом протянула руку — призрачную, мерцающую, сотканную из тумана и света. — Тогда иди за мной, — сказала она. — Я покажу тебе путь.       Гермиона сделала шаг вперёд. Ещё один. Её рука коснулась призрачной ладони, и в этот момент мир вокруг неё рухнул.       Комната исчезла. Дом исчез. Снег за окном исчез. Всё, что было привычным, родным, безопасным, растворилось в вихре тьмы и света, и Гермиона летела сквозь него, держась за руку той, кого должна была бояться, но почему-то не боялась.       Время потеряло значение. Пространство потеряло значение. Было только движение, только полёт, только бесконечный туннель, в конце которого мерцал золотой огонь.       А потом полёт прекратился. Гермиона открыла глаза и увидела перед собой замок. Не «Амбрасию» — другой, более старый, более тёмный, вросший в скалу, как хищник, вцепившийся когтями в плоть земли. Окна его горели призрачным светом, стены дышали холодом, ворота были открыты, как пасть чудовища. — Добро пожаловать домой, — прошептала Нагайна.       Гермиона шагнула вперёд, переступила порог — и оказалась в комнате.       Комната была большой, круглой, с высоким сводчатым потолком, расписанным звёздами. В центре, на каменном полу, лежала мать. Не связанная, не раненая, просто лежала, прикрыв глаза рукой, и тяжело дышала. — Мама! — крикнула Гермиона, бросаясь к ней.       Но чья-то рука схватила её за плечо, не пуская. — Не торопись, — голос бабушки прозвучал прямо над ухом. — Она в порядке. Просто спит. Ей нужно отдохнуть после разговора с тобой. Она потратила много сил, чтобы связаться с твоим сознанием. — Что ты с ней сделала? — Гермиона рванулась вперёд, но рука держала крепко. — Я? Ничего, — в голосе бабушки послышалось удивление. — Это она сама себя измотала. Вечно лезет, куда не просят.       Гермиона наконец вырвалась и упала на колени рядом с матерью. Коснулась её лица — холодного, бледного, но живого. — Мама, — прошептала она. — Мама, я здесь. Я нашла тебя.       Мать не ответила. Только веки дрогнули, словно во сне. — Она скоро очнётся, — равнодушно сказала бабушка. — А пока... пока у нас есть время поговорить. По-настоящему. Без помех.       Гермиона подняла голову. Перед ней, во плоти, стояла её бабушка — высокая, статная, с длинными седыми волосами и глазами, горевшими золотом. Она была прекрасна — той пугающей, нечеловеческой красотой, которая заставляет сердца биться быстрее, а разум — умолкать. — Я здесь, — сказала Гермиона. — Я пришла. — Я вижу, — Нагайна улыбнулась — тонко, хищно, торжествующе. — И я очень рада, что ты сделала этот выбор. Ты не пожалеешь, девочка.       Гермиона смотрела на неё, и в груди разгорался холодный огонь. Она пришла. Она сделала свой выбор. И теперь нужно было играть свою роль до конца. — Научи меня, — сказала она. — Всему, что ты знаешь.       Глаза Нагайны вспыхнули ярче. — Это будет долгий путь, — предупредила она. — Я готова, — повторила Гермиона, глядя на спящую мать, на её бледное лицо, на тени под глазами. — Я готова на всё.

***

      Время в замке Нагайны текло иначе, чем в обычном мире. Здесь не было дней и ночей в привычном понимании — небо за окнами оставалось вечно серым, словно затянутым плотной пеленой, сквозь которую не могли пробиться ни солнце, ни луна, ни звёзды. Гермиона научилась измерять время не по смене света и тьмы, а по собственному внутреннему ритму — по тому, как росла и крепла её сила, как менялось её тело, как взгляд, которым она смотрела на мир, становился всё более острым, всё более пронзительным, всё более... чужим.       Месяцы, проведённые в этом месте, изменили её. Не снаружи — хотя и снаружи тоже, — а внутри. Она научилась тому, чему никогда не учили в «Амбрасии». Нагайна была жестоким наставником, но гениальным. Она не объясняла — она требовала. Не показывала — она заставляла искать самой. Каждый день был испытанием, каждая ночь — битвой с собственной слабостью, каждое новое умение вырывалось из глубины существа с кровью и болью, но от этого становилось только ценнее.       Первым, чему научилась Гермиона, был контроль над собственным сознанием. Нагайна врывалась в её мысли без предупреждения, в любое время дня и ночи, заставляя отражать атаки, строить ментальные щиты, возводить лабиринты, в которых чужая воля могла заблудиться навсегда. Поначалу Гермиона просыпалась с криком, с кровью из носа, с ощущением, что её череп раскалывается на части. Потом крики стали тише, кровь — реже, боль — привычнее. А потом боль исчезла совсем, и вместо неё пришло странное, почти эйфорическое чувство контроля — абсолютного, всеобъемлющего, пьянящего. — Хорошо, — сказала Нагайна после очередной такой тренировки, и в её голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Ты учишься быстрее, чем я ожидала. В тебе действительно есть что-то, девочка. — Я всегда училась быстро, — ответила Гермиона, вытирая кровь с губы. — Просто раньше мне не приходилось отражать атаки безумной бабки, которая считает себя богиней.       Нагайна рассмеялась — тем самым многоголосым, жутким смехом, который когда-то заставлял Гермиону вздрагивать, но теперь вызывал лишь лёгкое раздражение, как скрип несмазанной двери. — О, у тебя появляется характер, — заметила она. — Это хорошо. Слабые мне не нужны.       Вторым умением, которое Гермиона освоила под руководством бабки, была трансформация. Не та, которой владела Серена — болезненная, вымученная, требующая огромных затрат силы. Другая. Та, что текла в крови самой Нагайны, та, что была подарена ей огнём и смертью. Гермиона училась менять облик так же легко, как другие люди меняют одежду. Сначала это получалось плохо — нос съезжал на щёку, глаза оказывались на затылке, волосы отрастали до пола и сворачивались в клубки. Но она упорствовала, потому что понимала: это умение может спасти ей жизнь. Или — отнять её у того, кто этого заслуживает. — Ты слишком много думаешь, — заметила Нагайна однажды, наблюдая, как Гермиона пытается принять облик матери. — Трансформация — это не работа ума. Это работа инстинкта. Перестань анализировать. Просто стань. — Легко сказать, — огрызнулась Гермиона, чьё лицо в этот момент представляло собой странную смесь черт матери, отца и, кажется, соседского кота. — Я и не говорю, что легко, — пожала плечами Нагайна. — Я говорю, что нужно. Если ты будешь думать каждый раз, когда понадобится изменить облик, ты умрёшь раньше, чем успеешь додумать до конца.       Гермиона злилась, но она слушала. И через месяц она могла принять любое лицо — матери, отца, Беллатрикс, Лиры, даже самой Нагайны. Последнее удавалось особенно хорошо — возможно, потому, что она ненавидела эту женщину так сильно, что её черты выжигались в памяти с фотографической точностью.       Третьим и самым опасным умением, которое Гермиона освоила в замке Нагайны, была работа с душами. Не с теми, что ещё жили в телах, а с теми, что уже покинули этот мир, но не нашли покоя. Нагайна хранила их в специальных сосудах — древних амфорах, расставленных по всему замку, — и использовала как источник силы. Каждая душа, которую когда-то выпила Серена, каждая капля крови, пролитая в саду зимних роз, каждый крик, застывший в вечности, — всё это хранилось здесь, в этих молчаливых сосудах, ожидая, когда его используют. — Ты должна научиться чувствовать их, — говорила Нагайна, водя рукой Гермионы над амфорами. — Каждая душа уникальна. У каждой свой вкус, свой цвет, своя песня. Ты должна научиться различать их, как музыкант различает ноты. — А потом? — спрашивала Гермиона, хотя уже знала ответ. — А потом ты научишься использовать их, — улыбалась Нагайна. — Как я.       Гермиона училась. Она погружалась в эхо чужих жизней, в обрывки чужих воспоминаний, в боль, которую невозможно было забыть даже после смерти. Она чувствовала Лиру — ту самую, свою подругу, чья душа была заключена в одной из амфор, и каждый раз, когда её пальцы касались холодной глины, сердце сжималось так, что хотелось выть. Но она не выла. Она училась. Она ждала.       И ждать пришлось долго.       Прошли месяцы. Гермиона стала сильнее, чем когда-либо прежде. Она могла менять облик быстрее, чем Нагайна успевала моргнуть. Она могла проникать в сознание других существ, читать их мысли, навязывать свою волю. Она могла работать с душами — разрывать их, соединять, использовать как топливо для собственной магии. Она стала тем, кого боялись бы в «Амбрасии». Тем, кем, возможно, всегда должна была стать.       Но внутри, глубоко там, где никакая магия не могла изменить сути, она оставалась Гермионой Грейнджер — девочкой, которая хотела спасти мать, отомстить бабке и вернуться к той, кого любила больше жизни. — Ты готова, — сказала Нагайна однажды вечером, когда они сидели в её личных покоях — огромной круглой комнате с высокими окнами, выходящими на вечно серое небо. — Я чувствую это. Твоя сила достигла предела. Ты стала тем, кем я хотела тебя видеть. — А вы? — спросила Гермиона, делая глоток из своего бокала. — Вы стали тем, кем хотели?       Нагайна усмехнулась, отпивая из своего — хрустального, с выгравированными рунами, которые Гермиона изучила ещё на первой неделе своего заточения. — Я стала тем, кем должна была стать, — ответила она. — Я достигла того, что было моей целью. Всё остальное — просто детали. — Расскажите, — попросила Гермиона, делая ещё один глоток и наблюдая, как Нагайна осушает свой бокал до дна. — Расскажите, чего вы хотели на самом деле. Не мести, не любви. Чего вы хотели по-настоящему?       Нагайна смотрела на неё долгим, тягучим взглядом. В её золотых глазах, обычно холодных и расчётливых, сейчас появилось что-то новое — расслабленность, почти сонливость. Сыворотка правды, которую Гермиона подлила в её бокал за ужином, начинала действовать. Она готовила её месяцами — капля за каплей, ночь за ночью, извлекая из душ, хранящихся в амфорах, ту самую эссенцию, что развязывала языки и открывала сердца. Нагайна, уверенная в своей силе, в своей власти над внучкой, даже не заметила, как выпила отраву. Или заметила, но не придала значения — кто, кроме неё самой, мог знать рецепт этого зелья? Кто, кроме неё, мог его приготовить? — Чего я хотела? — повторила Нагайна, и её голос стал мягче, текуче, почти мечтательным. — Ты действительно хочешь знать, девочка? — Очень, — кивнула Гермиона, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку кресла. — Я потратила почти год на то, чтобы стать такой, как вы. Думаю, я заслужила правду. — Правду, — Нагайна рассмеялась — тихо, почти ласково. — Какое смешное слово. Все говорят о правде, но никто не хочет её слышать. Ты уверена, что готова? — Абсолютно.       Нагайна смотрела на неё долго, очень долго. В её глазах плескалась странная смесь гордости и сожаления — чувства, которые Гермиона научилась распознавать у неё за эти месяцы. — Хорошо, — сказала бабка. — Я расскажу. Ты права, ты заслужила.       Она поднялась с кресла и подошла к окну, за которым клубилась серая, бесконечная муть. Её силуэт — высокий, стройный, неестественно прямой — выделялся на фоне этого марева, как памятник самой себе, как напоминание о том, что даже время бессильно перед истинной волей. — Я родилась в семье шаманов, — начала она, и голос её звучал отстранённо, словно она рассказывала чужую историю. — Не самых сильных, не самых древних, но достаточно уважаемых, чтобы иметь вес в нашем мире. Моя мать была провидицей, отец — целителем. Они любили меня, насколько вообще могли любить такие, как они. Но их любовь была... ограниченной. Они давали мне то, что считали нужным, и не давали того, что я хотела. — Чего вы хотели? — Силы, — просто ответила Нагайна. — Чистой, неразбавленной, абсолютной силы. Я хотела стать той, кто управляет миром, а не той, кем управляют. Я хотела быть богиней.       Гермиона подавила желание усмехнуться. Она уже знала это. Знала с того самого дня, когда Нагайна впервые заговорила с ней в её комнате. Но сейчас, под действием сыворотки, голос бабки звучал иначе — в нём не было привычного пафоса, не было самолюбования. Только холодная, расчётливая честность. — Я искала способы, — продолжала Нагайна. — Читала древние гримуары, изучала запретные ритуалы, торговала с тёмными магами, которые не гнушались любой магией, если она давала результат. Я узнала о ритуале разделения души — о том, как можно разорвать свою сущность на части, чтобы создать из них новых существ, более сильных, более совершенных. Я узнала о том, что можно выпить чужую кровь и забрать себе силу того, кто в ней течёт. Я узнала о том, что можно питаться душами, собирать их, как урожай, и использовать как топливо для собственного бессмертия.       Она обернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который Гермиона видела в них в моменты одержимости. — Я сделала это, девочка. Я разделила свою душу и создала двух дочерей — двух Теи, две половинки одного целого. Я думала, что они станут моими продолжениями, моими руками в мире, моими глазами в будущем. Но они оказались... слабыми. Одна погибла от рук глупой влюблённой вампирши, другая сбежала к обычному человеку, чтобы жить обычной жизнью. Я была разочарована. — Поэтому вы начали использовать Серену? — спросила Гермиона, и в голосе её прозвучало что-то, отдалённо напоминающее презрение. — Потому что ваши собственные дети вас разочаровали? — Серена была удобным инструментом, — не заметила иронии Нагайна. — Она любила мою дочь так сильно, что была готова на всё. А я... я просто дала ей то, чего она хотела. Я дала ей цель. Я дала ей смысл. Я дала ей иллюзию, что она мстит за свою любовь. — Вы дали ей иллюзию, что вы — её погибшая возлюбленная, — поправила Гермиона, и голос её стал жёстче. — Вы приняли облик моей тёти и манипулировали несчастной женщиной, заставляя её убивать. Вы использовали её боль, её отчаяние, её безумие — и всё ради чего? Чтобы стать сильнее? — Разумеется, — Нагайна говорила так, словно это было очевидно. — Каждая смерть, каждое обескровливание, каждая душа, которую Серена отправляла ко мне — всё это делало меня сильнее. Я пила их силу, их память, их суть. Я становилась тем, кем всегда хотела быть. — Вы стали чудовищем, — тихо сказала Гермиона. — Чудовищем? — Нагайна рассмеялась — тем самым многоголосым смехом, который когда-то пугал, но теперь вызывал только омерзение. — Нет, девочка. Чудовища — это те, кто слаб. Те, кто боится использовать свою силу. Те, кто позволяет чувствам управлять собой. Я не чудовище. Я — эволюция. Я — следующий шаг. Я — то, к чему стремится любая магия, любая сила, любая воля. — И вы ни разу не пожалели? — спросила Гермиона, чувствуя, как внутри разгорается холодный, сосредоточенный гнев. — Ни об одной смерти? Ни об одной разбитой судьбе? Ни о ком из тех, кого вы использовали?       Нагайна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В её глазах не было сожаления. Не было боли. Не было ничего, кроме пустоты и силы. — Жалость — удел слабых, — сказала она. — Я не слабая, Гермиона. Я никогда не была слабой. И ты, я вижу, тоже не слабая. Ты убила Серену, не задумываясь. Ты пришла ко мне, когда мать просила бежать к своей вампирше. Ты училась у меня, впитывала мои знания, становилась сильнее с каждым днём. Ты — моя кровь, девочка. Моя настоящая наследница. — Вы правы, — Гермиона заставила себя улыбнуться — той самой улыбкой, которую Нагайна хотела видеть. Хищной, уверенной, почти торжествующей. — Я не слабая. И я многому у вас научилась.       Нагайна удовлетворённо кивнула. Сыворотка всё ещё действовала — Гермиона видела это по тому, как расслаблены плечи бабки, как мягок её взгляд, как медленны движения. — Я хочу попросить вас кое о чём, — сказала Гермиона, делая шаг вперёд. — Вы дали мне силу. Вы научили меня всему, что умеете сами. Вы показали мне, какой я могу стать. Но есть одно, что мне нужно, чтобы завершить этот путь. — Что? — спросила Нагайна, и в её голосе послышалось искреннее любопытство. — Моя мать, — сказала Гермиона. — Она всё ещё в темнице. Всё ещё спит. Всё ещё ждёт. Я хочу, чтобы вы выпустили её.       Нагайна замерла. Её глаза — золотые, хищные — сузились, став похожими на щёлки. — Зачем? — спросила она. — Она слаба. Она бесполезна. Она предала свою судьбу ради обычной жизни. — Она моя мать, — твёрдо сказала Гермиона. — И я хочу, чтобы она видела, какой я стала. Чтобы она знала, что её дочь не повторила её ошибок.       Нагайна смотрела на неё долго. Очень долго. В её глазах боролись подозрительность и гордость — гордость за внучку, которая оказалась достойна её крови, и подозрительность, въевшаяся в плоть за столетия предательств. — Хорошо, — наконец сказала она. — Я выпущу её. Но с одним условием. — С каким? — спросила Гермиона, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Твоя мать не покинет этого замка, — в голосе Нагайны зазвенела сталь. — Она останется здесь. Как гостья. Как свидетельница. Как залог того, что ты не передумаешь.       Гермиона смотрела на неё, и внутри неё всё кипело от ярости. Ей хотелось разорвать эту женщину на куски, развеять её душу по ветру, стереть в пыль так же, как она стёрла душу Серены. Но она сдерживалась. Училась. Ждала. — Согласна, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти равнодушно. — Пусть остаётся. Ей полезно будет увидеть, какой я стала.       Нагайна улыбнулась — широко, торжествующе, и в этой улыбке было всё: и гордость за внучку, и удовлетворение от того, что её план сработал, и предвкушение того, что будет дальше. — Ты сделала правильный выбор, девочка, — сказала она, подходя к Гермионе и кладя руку ей на плечо. — Мы с тобой пойдём далеко. Дальше, чем кто-либо. Мы станем богинями. — Не сомневаюсь, — ответила Гермиона, глядя в золотые глаза бабки и чувствуя, как внутри разгорается холодный, расчётливый огонь.       Она дождётся. Она спланирует. Она ударит, когда Нагайна будет меньше всего этого ждать. А пока — пусть бабка наслаждается своей мнимой победой. Пусть гордится своей внучкой. Пусть верит, что создала наследницу, достойную её безумия.       Гермиона улыбнулась в ответ — той самой улыбкой, которой научилась у Нагайны. Хищной, уверенной, почти торжествующей.       Но в глубине её глаз горел иной огонь. Огонь мести. Огонь правды. Огонь любви, которая оказалась сильнее любой магии.       И этот огонь уже готов был вырваться наружу.