Вкус вечности

❝Всякий тщеславный человек ненавидит себе подобных и высмеивает в них порок, присущий ему самому.❞

      «Амбрасия» медленно возвращалась к жизни, как дерево, которое пережило долгую, суровую зиму и наконец выпускает первые, робкие почки на обмороженных ветвях. Ученики возвращались — сначала по одному, потом семьями, потом целыми каретами, которые тянулись по подъездной аллее, оставляя в свежевыпавшем снегу глубокие, тёмные колеи. Родители, ещё недавно спешно забиравшие детей из этого проклятого места, теперь привозили их обратно, с надеждой и опаской поглядывая на тёмные башни, где когда-то царила смерть, а теперь воцарилась тишина — такая глубокая, такая непривычная, что иногда казалась даже более зловещей, чем недавние ужасы.       Беллатрикс стояла у окна в своей башне, наблюдая, как внизу суетятся люди, как снуют по коридорам преподаватели, как Андромеда, взявшая на себя всю административную работу, встречает прибывающих, раздаёт распоряжения, улаживает конфликты, успокаивает тех, кто всё ещё боится. Сестра делала это с той особенной, мягкой твёрдостью, которая всегда была ей свойственна, и Беллатрикс в который раз подумала, что без Андромеды «Амбрасия» не смогла бы возродиться. Без неё — и без тишины, что опустилась на школу вместе с уходом Серены.       Убийства прекратились. В этом не было никакого сомнения. Прошли месяцы — сначала недели, потом месяцы, — и ни одного нового тела в саду зимних роз, ни одного пропавшего ученика, ни одного крика в ночи. Школа вздохнула свободно, хотя эта свобода была похожа на воздух после бури — прозрачный, чистый, но всё ещё пахнущий гарью и смертью. Ученики, которые помнили те страшные дни, старались не смотреть в сторону сада, не ходить туда по ночам, не вспоминать имена тех, кто не вернулся. Новые ученики, прибывшие на место уехавших, не знали этого страха, и это было хорошо. Дети должны забывать. Дети должны жить.       Беллатрикс не могла забыть.       Она стояла у окна, и перед глазами её вставало лицо Серены — не то, искажённое безумием, которое она видела в саду зимних роз в последний раз, а то, молодое, смеющееся, когда они вместе бегали по этим коридорам, когда смешивали кровь, называя друг друга сёстрами навсегда. Она вспоминала, как Серена спасла ей жизнь, как учила её охотиться, как защищала от тех, кто считал вампиров чудовищами, достойными только смерти. Она вспоминала, как Серена любила — отчаянно, безумно, безоглядно. И как эта любовь стала её проклятием. Как Нагайна использовала её, как манипулировала, как превратила в орудие своей бесконечной жажды силы. И как Гермиона — маленькая, упрямая, невыносимая Гермиона — разорвала её душу, не оставив ничего, кроме пепла и воспоминаний.       Гермиона. Имя обжигало, как клеймо, как ожог, который никак не хотел заживать. Беллатрикс запретила себе думать о ней, когда поняла, что девочка ушла. Не из «Амбрасии» — из её жизни. Выбрала свой путь, свой замок, свою бабку, чудовище, которое было сильнее всех них вместе взятых. Беллатрикс могла бы пойти за ней. Могла бы ворваться в тот проклятый замок, сразиться с Нагайной, спасти Гермиону, даже если бы это стоило ей жизни. Но она не пошла. Потому что боялась. Боялась, что Гермиона скажет: «Я сделала свой выбор. Ты мне не нужна». Боялась, что увидит в её глазах ту же холодную отстранённость, что была в глазах её матери, когда та уходила к другому, оставляя Беллатрикс одну среди пепла разбитого сердца. Боялась, что любовь, которую она так долго прятала, окажется слабее страха, который она так долго в себе растила.       И теперь она стояла у окна, смотрела на снег, кружащийся в бесконечном танце, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то — не тоска, нет, тоска была всегда. Что-то другое. Тревога. Глухая, ноющая, неотвязная. Она не могла объяснить её словами, не могла приписать никакой конкретной причине. Просто иногда, когда замок затихал, когда ученики расходились по комнатам, когда даже Андромеда уставала и оставляла её одну, Беллатрикс чувствовала, что надвигается что-то. Что-то, что должно было случиться. Что-то, от чего зависело всё.       Она не знала, что это. Не знала, когда это случится. Не знала, как к этому подготовиться. Но знала одно: она должна быть готова. Должна стать сильнее, чем была. Сильнее, чем когда-либо. Потому что то, что идёт, — это не просто очередная проверка. Это то, ради чего она жила все эти столетия. То, что должно решить всё.       Она приняла решение в одну из ночей, когда снег за окном казался особенно белым, а тишина — особенно глубокой. Она нашла Андромеду в её кабинете — сестра, как всегда, разбирала бумаги, планировала расписание, решала проблемы, которые сыпались на неё, как из рога изобилия. При виде Беллатрикс она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление — сестра редко спускалась из башни в такое позднее время. — Мне нужно уехать, — сказала Беллатрикс без предисловий. — На время.       Андромеда отложила перо, и её лицо стало серьёзным, понимающим — тем особенным, старшим сестринским лицом, которое Беллатрикс видела только в самые трудные моменты их общей, такой долгой жизни. — Куда? — спросила она, и в голосе её не было вопроса — только готовность принять любой ответ. — В шаманскую деревушку, — ответила Беллатрикс, и это название, почти забытое, почти вычеркнутое из памяти, прозвучало в тишине кабинета как заклинание. — Туда, где когда-то училась её мать. Где, возможно, найдутся ответы. Где я смогу стать сильнее. — Ты чувствуешь, — не спросила, а утвердила Андромеда. — Что-то идёт. — Да, — Беллатрикс не стала отрицать. — Что-то, к чему я не готова. К чему никто из нас не готов.       Андромеда молчала долго. Так долго, что Беллатрикс уже решила — она будет возражать, спорить, предлагать альтернативу. Но сестра только кивнула, и в этом кивну было столько доверия, столько любви, столько той особенной, сестринской веры, которая не требует доказательств. — Ступай, — сказала она. — Школа под моим присмотром. А ты... ты возвращайся. Что бы ни случилось, возвращайся.       Беллатрикс ушла той же ночью. Не попрощалась с учениками, не объяснилась с преподавателями, не оставила записок. Просто взяла самое необходимое и шагнула в темноту, которая для вампира была не преградой, а дорогой. Она шла по заснеженным полям, по замёрзшим рекам, по горным тропам, которые помнила ещё с тех времён, когда была молодой и глупой и думала, что мир принадлежит ей. Шла, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, не чувствуя времени. Шла туда, где жили те, кто помнил магию такой, какой она была до того, как люди научились её бояться.       Шаманская деревушка стояла в самом сердце гор, в месте, где время текло иначе, чем в долинах. Её не было на картах, её не было в магических реестрах, её не было даже в памяти тех, кто когда-то там бывал. Она появлялась только для тех, кто действительно нуждался в её тайнах, и исчезала, когда нужда проходила. Беллатрикс искала её три дня — три дня, которые для неё, вампира, жившего столетиями, были не больше, чем миг, но которые ощущались как вечность, потому что каждый час, каждая минута, каждая секунда приближали её к тому, что она так боялась и так ждала.       Она нашла деревушку на рассвете четвёртого дня — когда солнце, красное, тяжёлое, только начинало подниматься из-за гор, окрашивая снег в розовый, почти кровавый цвет. Дома здесь были старыми — не теми, что строят люди, а теми, что вырастают из земли сами, подчиняясь древним, забытым законам. Стены их были сложены из камня, который помнил голоса первых шаманов, крыши покрыты снегом, который не таял даже в самый жаркий день, а двери открывались только тем, кого признавали. Беллатрикс остановилась перед самой большой хижиной, в центре деревни, и ждала.       Дверь открылась, и на пороге появилась старуха. Такая старая, что, казалось, помнила ещё те времена, когда первые люди только учились говорить с духами. Её лицо было изрезано морщинами, как карта неизведанных земель, глаза — тёмными, глубокими, как колодцы, уходящие в самое сердце мира, а волосы — белыми, как снег, который падал за её спиной бесконечной, тихой стеной. — Беллатрикс Блэк, — сказала она, и голос её звучал, как шелест сухих листьев, как треск старого льда, как шёпот тех, кто давно ушёл, но не забыл. — Мы ждали тебя. — Вы знали, что я приду? — спросила Беллатрикс, и в голосе её прозвучало то, что можно было принять за удивление, если бы она вообще была способна удивляться. — Мы знаем, когда кто-то ищет то, что может его уничтожить, — старуха усмехнулась, и в этой усмешке было столько древней, нечеловеческой мудрости, что Беллатрикс почувствовала себя маленькой, глупой, неопытной — такой, какой не была уже несколько столетий. — Входи. Мы дадим тебе то, что ты ищешь. Если ты готова заплатить цену. — Какую цену? — спросила Беллатрикс, переступая порог. — Узнаешь, — ответила старуха, и дверь за ними закрылась с тихим, окончательным щелчком.       Дни, проведённые в шаманской деревушке, стали для Беллатрикс испытанием, которого она не знала даже в самые тёмные времена своей долгой жизни. Здесь не было привычной магии — той, что течёт по венам, что требует заклинаний, жестов, воли. Здесь была магия иная — древняя, медленная, терпеливая. Она не подчинялась, она уговаривала. Не требовала, она просила. Не ломала, она принимала. И Беллатрикс, привыкшая к власти, к контролю, к тому, что её слово — закон, должна была научиться смирению. Смирению перед силой, которая старше её, перед мудростью, которая глубже её, перед временем, которое длиннее её.       Старуха — её звали Энея, хотя Беллатрикс подозревала, что это не настоящее имя, а только маска, за которой скрывается то, что нельзя назвать — учила её медитировать. Не так, как учила МакГонагалл в «Амбрасии», когда нужно было очистить разум и войти в транс. Иначе. Нужно было не очищать разум, а наполнять его. Наполнять тем, что есть вокруг, что было всегда, что будет вечно. Воздухом, камнем, водой, огнём. Землёй под ногами, небом над головой, ветром, что дул с гор и нёс с собой запахи веков. Беллатрикс училась чувствовать мир не как вампир — хищник, выслеживающий добычу, а как часть этого мира, как камень в горах, как снежинка в бесконечном танце, как дыхание древней, уставшей земли.       Она училась отдавать. Не брать — отдавать. Свою силу, свою кровь, свою жизнь — не тем, кто просит, а тем, кто нуждается. Она кормила своей энергией древние деревья, что росли вокруг деревушки, и те отвечали ей тихой, глубокой благодарностью, которая была слаще любой крови. Она вливала свою магию в ручьи, что текли с гор, и вода становилась чище, прозрачнее, живительнее. Она делилась своей памятью с камнями, и камни рассказывали ей истории, которые были старше любой цивилизации, старше любой расы, старше самого времени.       Энея наблюдала за ней молча, только иногда кивая или качая головой, и эти жесты были красноречивее любых слов. Беллатрикс понимала, что её проверяют — не на силу, не на ум, не на выносливость. На способность быть не хищником, а частью. На способность отдавать, не требуя ничего взамен. На способность любить не то, что принадлежит ей, а то, что никогда не будет её.       И это было тяжелее, чем любая битва, тяжелее, чем столетия одиночества, тяжелее, чем потеря тех, кого она любила. Потому что она была вампиром. Потому что вся её природа, вся её суть, всё, чем она стала за эти долгие годы, противилось этому. Она была создана брать, забирать, потреблять. А здесь от неё требовали отдавать. И она отдавала. Каплю за каплей, час за часом, день за днём. И постепенно, очень постепенно, она начала чувствовать, как внутри неё открывается что-то новое. Не сила — что-то другое. Что-то, что было сильнее силы.       В один из вечеров, когда солнце садилось за горы, окрашивая снег в тёплый, медовый цвет, Энея подошла к ней и положила руку на плечо. Рука её была лёгкой, как осенний лист, и тяжёлой, как весь мир. — Ты готова, — сказала она. — Теперь ты знаешь то, что должна знать. — К чему? — спросила Беллатрикс, хотя уже знала ответ. — К тому, что идёт, — Энея посмотрела на неё, и в её глазах, тёмных, как бездна, Беллатрикс увидела отражение того, что её ждало. — Ты чувствовала это, когда пришла. Теперь ты понимаешь это. Твоя возлюбленная, Беллатрикс. Девочка, которую ты любишь. Она в опасности. Большей, чем ты можешь представить. — Что я должна сделать? — голос Беллатрикс был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — То, что должна, — ответила Энея. — Идти туда, куда ведёт тебя сердце. Даже если этот путь кажется безумным. Даже если он ведёт к смерти. — Я не боюсь смерти, — сказала Беллатрикс. — Знаю, — Энея улыбнулась — той особенной, древней улыбкой, которая была старше любых слов. — Поэтому ты и пришла сюда. Поэтому мы ждали тебя. Поэтому ты сможешь сделать то, что должна.       Она протянула руку, и на её ладони замерцал маленький кристалл — прозрачный, чистый, как первый снег, как первый свет, как первая любовь. — Возьми, — сказала она. — Это память тех, кто был до нас. Их сила, их мудрость, их жертва. Она поможет тебе, когда придёт время. Но помни: использовать её можно только один раз. И цена будет высокой. — Какой? — спросила Беллатрикс, беря кристалл. Он был тёплым, живым, и в нём пульсировало что-то, отдалённо напоминающее сердцебиение. — Ты узнаешь, когда придёт время, — ответила Энея. — А теперь ступай. Она ждёт тебя.       Беллатрикс ушла той же ночью. Кристалл она спрятала на груди, и он грел её своим тихим, ровным теплом, напоминая о том, что она теперь не одна. Что за её спиной — сила веков, мудрость древних, жертва тех, кто отдал всё, чтобы она могла сделать то, что должна.       Она шла обратно в «Амбрасию», и снег кружился вокруг неё, и ветер пел свои древние, печальные песни, и в груди её росло что-то — не страх, нет, что-то другое. Решимость. Знание. Надежда.       Где-то там, в замке Нагайны, Гермиона готовилась к последней битве. Где-то там, в сердце тьмы, ждала та, кто считала себя богиней. А Беллатрикс шла, и в руке её мерцал кристалл, в котором была заключена сила, способная изменить всё. Или ничего не изменить. Она не знала. Но знала одно: она должна быть там. Должна встретить это лицом к лицу. Должна защитить ту, кого любила, даже если эта любовь стоила ей жизни.       Она шла, и снег падал на её плечи, и ветер целовал её лицо, и время текло вокруг неё, как река, несущая её к тому, что должно было случиться. К финалу, который приближался с каждым её шагом, с каждым её дыханием, с каждым ударом её сердца.       И она была готова. Готова ко всему. Даже к тому, что придётся пожертвовать собой. Даже к тому, что, возможно, она никогда не увидит Гермиону снова. Даже к тому, что её любовь, такая долгая, такая трудная, такая невозможная, останется только воспоминанием в сердце той, кто, может быть, никогда не узнает, как далеко она готова зайти ради неё.       Но она шла. Потому что это был её путь. Её выбор. Её судьба. И она примет её, какой бы она ни была.

***

      Сон пришёл неожиданно, как это всегда бывает с теми, кто живёт на границе между явью и бессмертием, между телом, что не знает усталости, и душой, что устала за столетия больше, чем любое человеческое сердце способно выдержать. Беллатрикс не спала по-настоящему уже много десятилетий — то состояние, которое вампиры называют отдыхом, было скорее погружением в собственное сознание, в те тёмные, глубокие воды, где время текло иначе, где память становилась осязаемой, а будущее — почти зримым. Но этот сон был другим. Он не был порождением её разума, не был эхом прожитых дней или отражением страхов, что копились в груди, как снег на горных вершинах. Он пришёл извне — Беллатрикс почувствовала это сразу, едва тьма сомкнулась над ней, едва она перестала ощущать своё тело, лежащее в кресле у камина, едва сознание её отделилось от плоти и поплыло в той странной, безвоздушной пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего — только вечное, бесконечное настоящее.       Она стояла в темноте. Не в той, что пугает детей и заставляет взрослых вздрагивать от неожиданного шороха, а в той, что была глубже, древнее, первозданнее — в темноте, которая помнила времена до сотворения света, до того, как первые звёзды зажглись на небе, до того, как первые люди научились бояться того, что не могут понять. Эта темнота не давила, не пугала, не вызывала желания вырваться — она обнимала, как мать, укачивающая дитя, как время, которое не знает спешки, как вечность, которая не знает конца. Беллатрикс стояла в ней, и ей казалось, что она стоит здесь всегда, что она — часть этой темноты, что нет ничего, кроме неё и этого бесконечного, всеобъемлющего покоя.       А потом в груди её что-то шевельнулось.       Сначала она подумала, что это сердце — то самое, что не билось уже несколько столетий, но иногда, в редкие, особенные моменты, напоминало о себе тихим, едва уловимым трепетом. Но трепет был не внутри, не там, где когда-то жила жизнь, а снаружи — там, где её тело, её суть, её вампирская плоть встречалась с этой древней, первозданной тьмой. Она опустила взгляд и увидела, как из её груди, из того самого места, где когда-то билось сердце, вырывается свет. Не тот резкий, ослепительный свет, что режет глаза и заставляет отворачиваться, а мягкий, тёплый, золотистый — такой, каким бывает свет в самые счастливые мгновения жизни, когда кажется, что всё возможно, что никакая беда не страшна, что любовь действительно сильнее смерти.       Светлячки. Их было два — два крошечных, золотистых огонька, которые выпорхнули из её груди, как бабочки из кокона, и закружились перед её лицом, описывая в темноте замысловатые, неповторимые узоры. Беллатрикс смотрела на них, и в груди её разливалось что-то — не тепло, нет, тепло было в этих огоньках, а что-то другое, более глубокое, более древнее. Узнавание. Она знала их. Не умом, не памятью — чем-то большим, чем она сама. Знанием, которое было старше её столетий, старше её имени, старше всего, что она считала собой.       Светлячки покружились, словно прощаясь, и полетели вперёд — в темноту, которая вдруг перестала быть пустой и бесконечной, а стала коридором, тропой, дорогой, ведущей куда-то, куда Беллатрикс должна была следовать. Она пошла за ними, не раздумывая, не спрашивая, не пытаясь понять — просто пошла, как идут за судьбой, когда понимают, что выбора нет, что это — единственный путь, что всё, что было раньше, вело только к этому моменту.       Светлячки летели медленно, давая ей время идти, не отставая, не торопясь. Они освещали путь своим мягким, золотистым сиянием, и в этом свете Беллатрикс видела то, чего не видела раньше — стены, сложенные из того же первозданного мрака, что окружал её, но в них, как в старых камнях, были вырезаны письмена, которые она не могла прочесть, но которые понимала, как понимают язык матери, даже если никогда не учили его. Они говорили о времени, о судьбе, о любви, которая не знает преград. Они говорили о том, что было, и о том, что будет. Они говорили о ней. О Гермионе. О том, что приближается.       Светлячки остановились. Беллатрикс подошла ближе и увидела, что они замерли в воздухе над чем-то, что сначала показалось ей простым пятном света на полу этого странного, нереального коридора. Но когда она пригляделась, пятно обрело форму, границы, смысл. Это была карта. Обычная географическая карта — такая, какие вешают в школьных классах, какие складывают в ящики письменных столов, какие теряются в старых чемоданах, когда люди переезжают из одного дома в другой. Она была старой — края её пожелтели, на сгибах виднелись трещины, некоторые названия были написаны такими буквами, которыми не писали уже несколько столетий. Но она была настоящей. Беллатрикс чувствовала это — материя, из которой была сделана карта, помнила прикосновения рук, помнила взгляды, помнила надежды и страхи тех, кто когда-то смотрел на неё, выбирая путь.       Она опустилась на колени перед картой, и светлячки закружились над ней, подсвечивая то один участок, то другой, словно пытаясь что-то показать, объяснить, направить. Беллатрикс смотрела, и в голове её крутились тысячи мыслей, одна быстрее другой, одна страшнее другой. Зачем ей карта? Куда она должна идти? Что искать? Кого? Ответы ускользали, таяли, как утренний туман, оставляя после себя только вопросы, которые множились, как тени в комнате с сотней зеркал. — Я не понимаю, — прошептала она, и голос её прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Зачем вы привели меня сюда? Что я должна увидеть?       Светлячки замерли. На мгновение Беллатрикс показалось, что они не ответят, что она останется здесь, на коленях, перед этой старой картой, и будет гадать, что всё это значит, пока сон не закончится и она не проснётся в своей башне, в своём кресле, одна, как всегда. Но светлячки дрогнули, словно собираясь с силами, и медленно, очень медленно опустились на карту — прямо туда, где лежала страна, которую она знала по названиям, но никогда не видела. Россия. Огромная, бескрайняя, раскинувшаяся на полмира, от ледяных морей севера до тёплых, ласковых вод юга. Они опустились на её западную границу и поползли вниз, к югу, туда, где на карте были нарисованы горы — высокие, острые, как зубы древних драконов. Кавказ. Беллатрикс смотрела, как светлячки движутся по карте, оставляя за собой золотистый, мерцающий след, и в груди её росло что-то — не страх, нет, что-то другое. Понимание. Медленное, тяжёлое, как таяние ледников, но неумолимое, как сама судьба. — Россия, — прошептала она, и это слово, чужое, непривычное, обожгло губы. — Кавказские горы. Что там? Кого я должна найти?       И в этот момент, когда вопрос сорвался с её губ, тишина сна, такая глубокая, такая древняя, вдруг стала иной. Она наполнилась звуком — не шумом, не голосом в привычном понимании, а чем-то, что было больше звука, что было голосом самой сути, самой правды, самого времени. Голос был старым — старше, чем камни «Амбрасии», старше, чем кровь первых вампиров, старше, чем те, кто первыми научились говорить с духами. Он был женским, но в нём слышалось что-то от мужского, от детского, от звериного, от божественного. Он был всем и ничем одновременно, и Беллатрикс, которая не боялась ничего, почувствовала, как по спине её пробегает холод, не имеющий ничего общего с температурой. — Тебе нужно в Россию, Беллатрикс Блэк, — сказал голос, и каждое слово его падало в тишину сна, как камень в глубокий, бездонный колодец. — Туда, где небо встречается с землёй, где снег не тает даже в самый жаркий день, где горы хранят тайны, которые не рассказывали никому. — Кого я должна найти? — спросила Беллатрикс, и голос её дрожал — впервые за много десятилетий. — Женщину, — ответил голос, и в нём послышалось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Ту, что живёт высоко в горах, выше облаков, выше орлиных гнёзд, выше тех мест, куда ступала нога человека. Она ждёт тебя. Она знает ответы на вопросы, которые ты даже не научилась задавать. — Какие вопросы? — Беллатрикс подалась вперёд, вглядываясь в карту, словно надеялась увидеть там лицо той, о ком говорил голос. — Что я должна узнать? — Всё, — просто ответил голос. — О том, кто ты. О том, кого ты любишь. О том, что должно случиться. Она поможет тебе разобраться в том, что кажется неразрешимым. Только с её помощью ты сможешь узнать правду. Только она знает, как победить то, что идёт. — Нагайну? — выдохнула Беллатрикс, и имя это, произнесённое в этом странном, нереальном пространстве, прозвучало как проклятие. — Нагайну, — эхом отозвался голос. — И не только. Ты не представляешь, с чем столкнулась, Беллатрикс. Ты не представляешь, что скрывается за этой женщиной, что за сила течёт в её жилах, что за судьба связала её с твоей семьёй, конкретнее — с тобой. Всё это — лишь верхушка. Игла, торчащая из раны. Под ней — глубина, которую ты не можешь измерить. Но она может. Та, что живёт в горах.       Беллатрикс смотрела на карту, на золотистый след, оставленный светлячками, на то место, где они замерли — на Кавказе, в самом сердце гор, там, где даже на этой старой, потрёпанной карте не было названий, только белое пятно, только неизвестность, только тайна. — Как её зовут? — спросила она. — Как я найду её? — Имя её — не для этого разговора, — голос стал тише, словно удалялся, словно растворялся в темноте. — Ты узнаешь его, когда поднимешься высоко. Когда устанешь, когда почувствуешь, что сил больше нет, когда захочешь повернуть назад — иди вперёд. Она ждёт. Она всегда ждала. С тех пор, как всё началось. — Что началось? — почти крикнула Беллатрикс, чувствуя, как сон начинает таять, как темнота вокруг неё становится тоньше, как светлячки поднимаются с карты и начинают кружиться в прощальном, печальном танце. — Скажи мне! Что началось? — То, что должно было случиться, — ответил голос, и теперь он звучал совсем тихо, почти неслышно, как шёпот ветра в горах, как шелест снега, падающего на камни. — То, ради чего ты жила все эти столетия. То, что закончится только тогда, когда ты узнаешь правду. Иди, Беллатрикс. Не бойся. Она ждёт. И помни: ты не одна. Никогда не была одна. Даже когда думала, что потеряла всё.       Светлячки взметнулись вверх, к той тьме, что смыкалась над Беллатрикс, и в последний раз осветили карту, лежащую у её ног. Беллатрикс успела увидеть золотистую нить, тянущуюся от «Амбрасии» через всю Европу, через степи, через равнины, через реки и леса, к самым горам, к тому белому пятну, где не было названий, но была надежда. А потом свет погас, тьма сомкнулась, и сон кончился.       Беллатрикс открыла глаза. Она сидела в кресле у камина, и синеватое пламя, не дающее тепла, освещало её лицо, её руки, её грудь, где всё ещё чувствовалось тепло двух золотистых огоньков, что вылетели из неё и повели за собой, в ту страну, где горы касаются неба. Она сидела неподвижно несколько минут, приходя в себя, отделяя сон от яви, знание от догадки, правду от её отражения.       А потом встала. Подошла к книжному шкафу, где среди древних фолиантов и современных трактатов хранилась старая карта — та самая, что когда-то принадлежала её отцу, путешественнику, объехавшему полмира. Она развернула её на столе, и пальцы её, дрожащие, нетвёрдые, как у старой, уставшей женщины, заскользили по бумаге, ища то место, что видела во сне. Россия. Кавказ. Белое пятно, где не было названий, но была судьба. — Я иду, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — все годы одиночества, вся любовь, которую она прятала, все надежды, которые считала потерянными. — Я иду. Жди меня.       Она свернула карту, спрятала её в дорожную сумку, надела плащ, который когда-то принадлежал её матери, и вышла из башни. В коридорах «Амбрасии» было тихо — ученики спали, преподаватели отдыхали, только Андромеда, которая всегда чувствовала, когда с сестрой что-то происходит, ждала её внизу, у главного входа. — Ты уходишь? — спросила она, и в её голосе не было вопроса — только принятие. — Да, — ответила Беллатрикс. — В Россию. На Кавказ. Там меня ждут. — Надолго? — Не знаю. На столько, на сколько нужно.       Андромеда подошла, обняла её — крепко, по-сестрински, как обнимают тех, кого могут не увидеть больше никогда. — Возвращайся, — сказала она вновь. — Что бы ни случилось, возвращайся. — Вернусь, — пообещала Беллатрикс, и в этом обещании была вся её воля, вся её сила, вся её любовь. — С ней.       Она шагнула в темноту, и снег, падающий с неба, закружился вокруг неё, провожая, укрывая, скрывая следы. Она шла на восток, туда, где горы касались неба, где ждала та, кто знал ответы, где должна была решиться судьба тех, кого она любила.       В груди её всё ещё горели два золотистых огонька, напоминая о том, что она не одна. Что кто-то ведёт её. Что всё будет хорошо. Или не будет. Но она должна пройти этот путь. До конца. До последнего дыхания. До последней надежды.

***

      Аппарация в горы была безумием, и Беллатрикс знала это, ещё когда принимала решение. Она стояла на последнем перевале перед Кавказом, там, где заканчивалась Европа и начиналась Азия, где воздух был таким холодным, что, казалось, он помнил ещё ледниковые периоды, а ветер нёс с собой запахи, которых не было нигде больше — запах вечного снега, древнего камня и той особенной, горькой свободы, которая бывает только на вершинах, куда не ступала нога человека. Вокруг не было ни души — только скалы, только снег, только бесконечное, серое небо, которое, казалось, давило на плечи всей своей тяжестью, заставляя чувствовать себя маленькой, ничтожной, случайной. Она смотрела на горы, уходящие ввысь, на пики, теряющиеся в облаках, на склоны, изрезанные глубокими, тёмными ущельями, и понимала, что этот путь будет труднее, чем всё, что она проходила раньше. Труднее, чем столетия одиночества. Труднее, чем потеря Серены. Труднее, чем любовь, от которой она пыталась отказаться, но которая жила в ней, как огонь, как кровь, как сама её суть.       Она могла бы аппарировать выше. Могла бы одним усилием воли перенести своё тело туда, где горы становятся почти отвесными, где снег лежит вечно, где воздух разрежен настолько, что даже вампиры чувствуют его тяжесть. Но она не сделала этого. Не могла. Не потому, что боялась — страх был давно забытым, детским чувством, которое она оставила в той жизни, когда ещё была человеком. А потому, что горы не прощают насилия над своей сутью. Здесь, в этих местах, где земля помнила времена, когда первые боги только учились ходить по ней, магия была другой. Она не подчинялась, она договаривалась. Не приказывала, она просила. Не ломала, она принимала. И Беллатрикс, которая за свою долгую жизнь привыкла брать, забирать, подчинять, должна была научиться смирению. Смирению перед силой, которая была старше её, перед мудростью, которая была глубже её, перед временем, которое было длиннее её.       Она пошла пешком. Сначала по едва заметной тропе, что вилась вдоль склона, огибая огромные, валуны, поросшие мхом, который не зеленел, а чернел, словно впитав в себя всю боль этих мест. Потом тропа исчезла, растворилась в камнях, и Беллатрикс шла наугад, полагаясь только на свой вампирский слух, который улавливал малейшие изменения в воздухе, на свой нюх, который чувствовал запах воды за три мили, на своё чутьё, которое вело её туда, куда не могли указать никакие карты. Она шла, и снег скрипел под её ногами, и ветер свистел в ушах, и время вокруг неё текло иначе — медленнее, тяжелее, словно сама земля не хотела отпускать её, проверяла, испытывала, заставляла доказывать, что она достойна того, что ищет.       Проклятие аппарации пришло к ней на втором часу подъёма, когда она уже выбилась из сил — не физически, физически вампиры не устают, а душевно, потому что каждый шаг давался с трудом, потому что камни предательски скользили под ногами, потому что ветер, казалось, смеялся над ней, бросая в лицо ледяные иглы снега. Она могла бы аппарировать. Могла бы одним усилием воли перенести себя на сотню метров выше, туда, где склон был положе, где, возможно, снова появлялась тропа. Но она не могла. Не здесь. Не в этих горах, где каждая скала, каждый утёс, каждый камень были пропитаны магией такой древней, такой мощной, что даже она, Беллатрикс Блэк, прожившая несколько столетий, чувствовала себя песчинкой перед лицом бури.       Здесь были места силы — она чувствовала их каждой клеточкой своего существа. Они были повсюду: вон там, за тем утёсом, где ветер выл особенно тоскливо, наверное, бил источник, вода которого помнила голоса первых шаманов; а там, выше, где скала расступалась, образуя узкий, тёмный проход, наверное, была пещера, где древние жрецы приносили жертвы богам, которых сейчас никто не помнит; а вон там, на самом пике, что терялся в облаках, наверное, стоял алтарь, высеченный из камня, который помнил времена, когда люди ещё не умели говорить, но уже умели просить. И Беллатрикс знала: если она аппарирует сейчас, если нарушит покой этих мест своим насильственным вторжением, она может не просто сбиться с пути — она может никогда не найти его снова. Может навсегда затеряться в этих горах, стать частью их, камнем, ветром, снегом, тем, что не помнит себя, но помнит всё.       Она шла. Часы сменяли часы, день сменял ночь, ночь сменял день, а она всё шла — по осыпям, где каждый камень мог стать причиной обвала; по ледникам, где под тонким слоем снега скрывались трещины, уходящие в самое сердце горы; по гребням, где ветер был таким сильным, что, казалось, мог сдуть её, как сухой лист, и бросить в пропасть, где не было дна. Она не считала времени — оно потеряло смысл там, где солнце появлялось только на несколько часов, а потом снова пряталось за тучами, оставляя её в сером, бесконечном сумраке. Она не чувствовала голода — крови в этих горах не было, только снег, только камни, только ветер, и она, вампир, привыкшая к роскоши и комфорту, пила талую воду из ручьёв, которые били прямо из-под земли, и эта вода была холоднее льда, но чище, чем всё, что она пробовала за свою долгую жизнь.       Она думала о Гермионе. Не могла не думать. Каждый шаг, каждый камень, каждый порыв ветра напоминал ей о девочке, которая осталась там, в замке Нагайны, одна, среди книг, которые шептали, и амфор, которые хранили души, и той женщины, которая была сильнее всех их. Беллатрикс не знала, что ждёт её в конце этого пути, не знала, поможет ли ей та, кого она ищет, не знала, успеет ли. Но она знала одно: она должна быть там. Должна встретить это лицом к лицу. Должна защитить ту, кого любила, даже если эта любовь стоила ей жизни.       На третьи сутки — или, может быть, на четвёртые, она уже не помнила — она нашла тропу. Она была старой — такой старой, что, казалось, её протоптали ещё те, кто первыми пришли в эти горы, когда мир был молодым, а боги — жестокими. Она вилась по склону, едва заметная, почти неотличимая от окружающих камней, но Беллатрикс узнала её. Узнала по тому, как снег ложился на неё иначе, как ветер пел над ней другие песни, как камни, казалось, расступались перед ней, давая дорогу. Это был знак. Она шла правильно.       Тропа вела вверх, всё выше, выше облаков, выше тех мест, где вообще могла ступать нога человека. Воздух здесь был таким разреженным, что даже вампиры чувствовали его тяжесть — каждый вдох давался с трудом, каждое движение требовало усилий, каждое мгновение казалось вечностью. Беллатрикс шла, и ноги её дрожали от напряжения — не от усталости, усталости она не чувствовала, а от той особенной, горной болезни, которая поражает даже бессмертных, когда кислорода становится слишком мало для жизни. Она дышала, как учили в шаманской деревушке — медленно, глубоко, впуская в себя не воздух, а самую суть гор, их память, их силу. И постепенно, очень постепенно, дышать становилось легче.       На пятые сутки — или, может быть, на шестые, время здесь было не линейным, а круговым, возвращающимся к себе, как змея, кусающая свой хвост — она увидела пещеру. Она была невысокой, всего в рост человека, и вход её был завешен ледяными сосульками, которые звенели на ветру, как тысячи маленьких колокольчиков, создавая музыку, которую, казалось, можно было не только слышать, но и видеть — золотистую, переливающуюся, уходящую куда-то ввысь, в то самое небо, которое было так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Беллатрикс остановилась перед входом и замерла. Она чувствовала, что здесь, за этой ледяной завесой, есть кто-то. Кто-то, кто ждал её. Кто-то, кто знал, что она придёт. Кто-то, кто мог дать ответы.       Она вошла.       Внутри пещера была тёплой — не той, человеческой теплотой, которую даёт огонь, а той, древней, что исходит от самой земли, от самого камня, от самого времени. Стены её были покрыты кристаллами — не теми, что добывают в шахтах, а живыми, дышащими, которые пульсировали мягким, золотистым светом, напоминавшим тех самых светлячков, что привели её сюда. В центре пещеры, на плоском камне, похожем на алтарь, горел огонь — не тот, что пожирает, а тот, что дарит, чистый, прозрачный, почти невидимый, но ощутимый каждой клеточкой тела. И рядом с огнём, на камне, покрытом шкурами, сидела женщина.       Она была стара — старше, чем Беллатрикс, старше, чем Нагайна, старше, чем те, кто первыми пришли в эти горы. Её лицо было изрезано морщинами, как карта неизведанных земель, глаза — чёрными, глубокими, как колодцы, уходящие в самое сердце мира, а волосы — белыми, как снег, что падал за стенами пещеры бесконечной, тихой стеной. Она сидела неподвижно, как статуя, как сама гора, как время, которое не знает спешки, и смотрела на Беллатрикс взглядом, в котором не было ни удивления, ни радости, ни страха — только знание. Только та особенная, древняя мудрость, которая приходит к тем, кто прожил достаточно долго, чтобы понять, что ничего не понимает. — Ты пришла, — сказала она, и голос её был таким же, как во сне — старым, глубоким, как колодец, но в нём слышалось что-то новое, что-то, чего не было там, в той странной, нереальной темноте. Тепло. Живое, человеческое тепло, которого Беллатрикс не ожидала и которое заставило её сердце — то самое, что не билось уже несколько столетий — пропустить удар. — Я знала, что ты придёшь. Ждала тебя. Долго ждала. — Кто ты? — спросила Беллатрикс, и голос её, обычно твёрдый, как сталь, прозвучал тихо, почтительно, как у ребёнка, который впервые видит море и не знает, как назвать то, что чувствует. — Зачем ты позвала меня? — Позвала? — женщина усмехнулась, и в этой усмешке было столько древней, нечеловеческой мудрости, что Беллатрикс почувствовала себя маленькой, глупой, неопытной — такой, какой не была уже несколько столетий. — Я не звала тебя, Беллатрикс Блэк. Ты сама пришла. Ты сама искала. Ты сама нашла путь, который не могли найти многие до тебя. Я только указала направление. Остальное сделала ты. — Светлячки, — прошептала Беллатрикс, и рука её невольно коснулась груди, там, где всё ещё чувствовалось тепло тех двух золотистых огоньков. — Это была ты? — Это была ты, — женщина покачала головой, и в этом движении было столько терпения, столько понимания, столько той особенной, материнской любви, которая не требует ничего взамен, что Беллатрикс почувствовала, как к горлу подступает комок, который она не могла проглотить. — Светлячки — это твоя душа, Беллатрикс. Та её часть, которую ты потеряла, когда стала вампиром. Та, что спала в тебе все эти столетия и проснулась только сейчас, когда понадобилась больше всего. Я только помогла ей найти путь. Остальное сделала ты.       Беллатрикс молчала. Слова женщины падали в тишину пещеры, как капли воды в глубокий колодец, и каждое из них находило отклик где-то там, глубоко, там, где она прятала то, что считала потерянным навсегда. Она думала о светлячках, о том, как они вылетели из её груди, как повели её по темноте, как показали карту, как привели сюда. Она думала о том, что всё это время носила их в себе, не зная, не чувствуя, не понимая. И что теперь, когда они проснулись, она уже не сможет быть прежней. — Садись, — женщина указала на камень напротив себя, и Беллатрикс села, чувствуя, как холод пещеры проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь плоть, достигая самого сердца. — Я расскажу тебе то, что должна. О том, кто ты. О том, кого ты любишь. О том, что должно случиться. Но помни: знание — это не только сила. Это ещё и тяжесть. И когда ты узнаешь всё, ты уже не сможешь жить так, как жила раньше. — Я готова, — сказала Беллатрикс, и в голосе её не было сомнений. — Я готова ко всему.       Женщина посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. В её чёрных глазах, таких глубоких, что, казалось, в них можно утонуть, Беллатрикс увидела отражение своей судьбы — той самой, что вела её все эти столетия, через кровь и смерть, через любовь и потерю, через тьму, которая была её домом, и свет, который она так долго отвергала. — Тогда слушай, — сказала женщина, и огонь в центре пещеры вспыхнул ярче, и кристаллы на стенах замерцали, и время вокруг них остановилось, замерло, затаило дыхание. — Слушай и помни. Потому что то, что я скажу сейчас, изменит всё. Всё, что ты знала о себе. Всё, во что ты верила. Всё, что ты считала правдой.