Вкус вечности

❝Доброта черпает силы там, где гордость находит лишь отчаяние. ❞

      Огонь в центре пещеры горел ровно, почти неподвижно, и в его свете, который был не оранжевым, как у обычного пламени, а золотистым, почти жидким, лицо женщины казалось высеченным из того самого камня, что лежал у её ног — древнего, потрескавшегося, испещрённого прожилками кварца, что мерцали в ответ на каждое её слово, каждое движение, каждое дыхание. Беллатрикс сидела напротив, на камне, покрытом шкурами, и чувствовала, как время вокруг неё замедляется, останавливается, замирает, превращая этот момент в вечность, в ту самую вечность, которую она искала всю свою долгую, уставшую жизнь. — Нагайна, — произнесла женщина, и это имя упало в тишину пещеры, как камень в глубокое, бездонное озеро, разойдясь кругами, которые, казалось, не собирались успокаиваться. — Ты хочешь знать о Нагайне. О той, кто называет себя родственницей той, кого ты любишь всей душой. О той, кто держит в своём замке девочку, которую ты любишь.       Беллатрикс кивнула, не в силах произнести ни слова. В груди её снова шевельнулось что-то — не сердце, нет, сердце молчало, но те два золотистых огонька, что вылетели из неё во сне, вдруг затеплились там, где когда-то билась жизнь, и Беллатрикс почувствовала, как по телу разливается тепло, которого она не знала уже несколько столетий. Женщина смотрела на неё, и в её чёрных, глубоких, как колодцы, глазах, отражался этот свет, и в этом отражении было что-то, что заставило Беллатрикс забыть о холоде, об усталости, о том, что она находится на вершине мира, в пещере, которую не найдут ни люди, ни звери, ни время. — Я знала Нагайну, — сказала женщина, и в голосе её появилась новая нота — не та, что была раньше, не мудрая, не терпеливая, а какая-то другая, более древняя, более глубокая. Боль. Боль, которая не проходит, даже когда проходят столетия. Боль, которая становится частью тебя, как камень становится частью горы, как снег становится частью ледника. — Мы были близки. Очень близки. Ближе, чем сёстры. Ближе, чем любовницы. Ближе, чем те, кто делит одну душу на двоих.       Беллатрикс почувствовала, как по спине пробежал холод — не тот, что приносит ветер с ледников, а тот, что рождается внутри, когда понимаешь, что сейчас услышишь то, что изменит всё. Она смотрела на женщину, на её лицо, изрезанное морщинами, на её руки, лежащие на коленях, такие старые, такие измождённые, но в каждой линии, в каждой трещинке, в каждом шраме чувствовалась сила, которая была старше самой Нагайны. И Беллатрикс вдруг поняла, что эта женщина — не просто хранительница знаний, не просто отшельница, доживающая свой век в горах. Она — свидетель. Та, кто видела всё с самого начала. Та, кто помнит то, что другие предпочли забыть. — Мы встретились, когда были молоды, — продолжала женщина, и в голосе её зазвучало что-то, отдалённо напоминающее тоску. — Это было так давно, что даже горы, которые мы тогда называли своими именами, успели сменить обличье несколько раз. Нагайна была... необычной. Даже тогда, когда мир был молодым, а магия текла в каждой реке и пела в каждом ветре, она выделялась. В ней было что-то, что заставляло других либо бояться её, либо обожать. Середины не было. Никогда. — Вы были шаманками? — спросила Беллатрикс, и голос её прозвучал тихо, почтительно, как у ученицы, которая впервые слышит учителя. — Шаманками, — женщина усмехнулась, и в этой усмешке было столько веков, столько прожитых жизней, столько забытых имён, что Беллатрикс на мгновение почувствовала себя песчинкой, затерянной в пустыне времени. — Мы были тем, что сейчас называют шаманами. А тогда нас называли просто — те, кто помнит. Мы помнили всё. Имена камней, песни ветров, дыхание земли под снегом. Мы помнили, как мир создавался, и как он изменится, когда нас не станет. И мы были сильны. Сильнее, чем кто-либо сейчас. Сильнее, чем Нагайна стала потом, когда начала пить души. — Что случилось? — спросила Беллатрикс, хотя уже знала ответ. Знала, потому что видела это в глазах Нагайны, в её бесконечной жажде, в её безумии, которое росло с каждым годом, с каждым десятилетием, с каждым украденным дыханием. — Почему она стала такой?       Женщина молчала долго. Так долго, что Беллатрикс уже решила — не ответит. Но потом огонь в центре пещеры дрогнул, и в его свете лицо горянки стало другим — не старым, не измождённым, а молодым, прекрасным, полным той силы, которую не может дать никакая магия. И Беллатрикс поняла, что видит её такой, какой она была тогда, когда они с Нагайной были близки, когда мир был молод, а в будущем ещё можно было верить. — Она хотела большего, — наконец сказала женщина, и голос её зазвучал глухо, как из глубокого колодца. — Не силы — силы у неё было достаточно. Она хотела власти. Власти над тем, что нельзя подчинить. Власти над временем, над судьбой, над самой жизнью. Она хотела стать богиней. Не той, что правит с небес, а той, что правит изнутри — из каждой клетки, из каждой капли крови, из каждого вдоха тех, кто живёт на земле. — Она разделила свою душу, — тихо сказала Беллатрикс. — Создала двух дочерей из одной сущности. Хотела стать сильнее. — Это было только начало, — женщина покачала головой, и в этом движении было столько печали, что у Беллатрикс сжалось сердце. — Разделение души — это детская игра по сравнению с тем, что она задумала потом. Она хотела не просто разделить — она хотела собрать. Собрать всё, что есть в мире, в себе. Каждую каплю магии, каждое биение сердца, каждый крик, застывший в вечности. Она хотела стать всем. И когда я поняла это... когда увидела, что она готова уничтожить всё, что мы строили, ради этого безумия... я попыталась остановить её. — И что произошло? — спросила Беллатрикс, хотя уже знала ответ. Знала, потому что чувствовала это в каждой косточке своего вампирского тела, в каждой капле крови, что текла в её жилах, в каждом воспоминании о той, кто когда-то была ей сестрой, а потом стала чудовищем. — Она попыталась отнять мою силу, — просто ответила женщина. — Ту, что была мне дана горами, когда я только родилась. Ту, что была старше её, старше нас обеих, старше самого времени. Она думала, что если выпьет меня, то станет тем, кем хотела. Но горы не прощают предательства. Она не смогла взять то, что не принадлежало ей. Я осталась жива. А она... она сошла с ума. Окончательно, бесповоротно, навсегда.       Беллатрикс смотрела на неё, и в голове её крутились тысячи мыслей, одна быстрее другой, одна страшнее другой. Она думала о Нагайне, о той, кто когда-то был подругой этой древней, мудрой женщины, а теперь стала чудовищем, которое пожирает души. Она думала о том, как Нагайна манипулировала Сереной, как использовала её боль, её любовь, её отчаяние. Она думала о том, как Нагайна заманила Гермиону в свой замок, как учила её, как готовила к чему-то, что должно было стать финалом этой долгой, кровавой истории. — Она нацелилась на меня, — сказала Беллатрикс, и это было не вопросом, а утверждением. — Она хочет мою силу. — Да, — женщина кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в центре пещеры — чистый, прозрачный, почти невидимый, но такой мощный, что Беллатрикс почувствовала, как воздух вокруг неё становится плотнее, тяжелее, почти осязаемым. — Она абсолютно убеждена, что ты — высшая в своём виде. Что в тебе течёт кровь, которая может дать ей то, чего не дали ни горы, ни души, ни ритуалы. И в этом она права. — Высшая? — переспросила Беллатрикс, и в голосе её прозвучало недоверие. — Я всегда считала себя просто... вампиром. Старым, сильным, но не более. — Ты не просто вампир, Беллатрикс Блэк, — женщина подалалась вперёд, и в её чёрных глазах Беллатрикс увидела отражение своей сути — той, которую прятала даже от себя. — Ты — то, что называют высшим вампиром. Таких, как ты, единицы за всю историю мира. В тебе есть всё: древняя кровь, которая помнит времена до людей; сила, которая может двигать горы, если научиться ею пользоваться; и самое главное — душа, которая не умерла, когда ты стала бессмертной. Душа, которая ждала, спала, надеялась. Та, что проснулась, когда ты встретила ту девочку. Та, что привела тебя сюда. — Я могу... я могу всё? — Беллатрикс почувствовала, как слова застревают в горле, как сердце — то самое, которое не билось несколько столетий — начинает пульсировать где-то в груди, слабо, едва заметно, но ощутимо. — Я могу стать сильнее? Настолько, чтобы победить её? — Ты можешь всё, что захочешь, — женщина говорила спокойно, ровно, но в её голосе чувствовалась сила, которая могла бы, наверное, остановить время, если бы она захотела. — Можешь летать, если упорно тренироваться. Можешь менять реальность, как другие меняют одежду. Можешь стать тем, кем боги хотели тебя видеть, когда создавали твой род. Но для этого нужно не просто хотеть. Нужно верить. В себя. В свою силу. В то, что ты достойна этого. — Я училась, — сказала Беллатрикс, и в голосе её прозвучала гордость, которой она не чувствовала уже очень давно. — В шаманской деревне. Меня учили отдавать, а не брать. Учили быть частью мира, а не его хозяином. И я научилась. Я научилась летать. Я научилась колдовать так, как не колдовала никогда.       Женщина смотрела на неё, и в её чёрных глазах, глубоких, как колодцы, Беллатрикс увидела нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Или, может быть, надежду. Ту самую, которую она потеряла, когда Серена сгорела на костре, когда Гермиона ушла в замок Нагайны, когда всё, во что она верила, рассыпалось в прах. — Ты называешь это колдовством? — вдруг спросила женщина, и в голосе её зазвучала усмешка — не злая, не насмешливая, а какая-то древняя, почти материнская. — То, чему тебя научили в деревне? Это даже не начало, девочка. Это только привкус. Запах. Тень того, что может быть.       Она протянула руку к камню, что лежал у её ног — обычному, серому, потрескавшемуся булыжнику, каких тысячи в этих горах. Беллатрикс смотрела, не понимая, что сейчас произойдёт, но чувствуя, как воздух в пещере начинает меняться — становится плотнее, тяжелее, почти живым. Женщина не произносила заклинаний, не делала пассов, не шептала имён древних богов. Она просто смотрела на камень. Смотрела, и в её взгляде было столько силы, столько терпения, столько той древней, нечеловеческой мудрости, что Беллатрикс на мгновение забыла, как дышать.       Камень дрогнул.       Сначала Беллатрикс подумала, что ей показалось, что это игра света, отблеск пламени на неровной поверхности. Но камень дрогнул снова — не физически, нет, он оставался на месте, но его суть, его природа, сама ткань его существования начала меняться. Серый цвет стал теплее, светлее, словно в него добавили молока. Трещины, испещрявшие поверхность, начали сглаживаться, затягиваться, превращаясь в тонкие, едва заметные линии, похожие на те, что бывают на выдержанном сыре. Форма его тоже менялась — из грубой, угловатой, неправильной, она становилась округлой, гладкой, почти идеальной.       Женщина подняла руку, и камень, который уже не был камнем, послушно взлетел в воздух, повинуясь её жесту. Беллатрикс смотрела, не веря своим глазам. Вместо серого, холодного булыжника перед ней парил круглый, белоснежный, с едва заметной корочкой, покрытой тонкими, изящными прожилками, кусок сыра. Настоящего сыра. Тёплого, свежего, от которого исходил запах молока и горных трав, запах, который, казалось, впитал в себя всё лето, всё солнце, всю жизнь, что была в этих камнях, прежде чем они стали просто камнями. — Вот, что такое колдовство, — сказала женщина, и в её голосе не было гордости — только спокойная, уверенная сила, которая не нуждается в доказательствах. — Не разрушать. Не забирать. Не подчинять. Создавать. Давать жизнь там, где её не было. Превращать мёртвое в живое. Камень, который лежал здесь тысячу лет, помнивший динозавров и первых людей, стал сыром. Он не исчез, не превратился в пыль, не отдал свою силу кому-то. Он изменился. Стал тем, чем мог бы стать, если бы природа была более щедрой. Я просто помогла ему. Я просто показала путь.       Она взяла сыр в руки, отломила кусочек, и Беллатрикс услышала, как он хрустнул, как лопнула корочка, как потекла молочная, густая влага, пропитавшая его изнутри. Женщина положила кусочек в рот, и на её древнем, измождённом лице появилось выражение такого блаженства, такого удовольствия, такой простой, человеческой радости, что Беллатрикс почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. — Ты не должна бояться своей силы, Беллатрикс Блэк, — сказала женщина, прожевав сыр и облизав пальцы. — Ты не должна бояться того, что ты — высшая. Ты не должна бояться того, что Нагайна охотится за тобой. Страх — это тоже сила, но это сила, которая разрушает. Твоя сила — в любви. В той, что ты чувствуешь к девочке. В той, что заставила тебя пройти через горы. В той, что проснулась в тебе, когда ты думала, что всё потеряно. Используй её. Не бойся. И тогда ты сможешь победить. — Как? — спросила Беллатрикс, и в голосе её прозвучала такая мольба, какой она не позволяла себе никогда. — Как я могу победить ту, кто сильнее всех, кого я знала? Как я могу спасти её?       Женщина протянула ей кусочек сыра — тёплый, пахнущий молоком и солнцем, и Беллатрикс взяла его, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь, которую ещё минуту назад не было. — Сначала поешь, — сказала женщина, и в её голосе было столько тепла, что Беллатрикс почувствовала, как слёзы — впервые за много десятилетий — подступают к глазам. — Потом отдохни. А потом... потом я расскажу тебе, как остановить безумие, которое не знает границ. Как спасти ту, кого ты любишь. Как уничтожить то, что когда-то было моей подругой, а теперь стало проклятием для всех, кто её знает.       Беллатрикс взяла сыр. Он был тёплым, мягким, и когда она откусила кусочек, вкус его был таким, какого она не пробовала никогда — вкус гор, вкус солнца, вкус жизни, которую можно создать из ничего, если знаешь, как. Она ела, и слёзы текли по её щекам, и женщина смотрела на неё, не отводя взгляда, и в её глазах, чёрных, как бездна, горел огонь, который был старше всего, что знала Беллатрикс. И в этом огне она видела надежду. Ту самую, за которой пришла. Ту, что ждала её всё это время. Ту, что должна была привести её домой.

***

      Сыр, который ещё минуту назад был камнем, лежал теперь на плоской поверхности алтаря, и от него исходил такой густой, такой живой запах молока и горных трав, что Беллатрикс, которая не нуждалась в пище уже несколько столетий, почувствовала, как в груди её разливается что-то тёплое, почти человеческое. Она смотрела на женщину, сидящую напротив, на её древнее, изрезанное морщинами лицо, на её чёрные, как колодцы, глаза, и чувствовала, как внутри неё, там, где когда-то билось сердце, начинается странное, незнакомое движение. Не боль, не страх, не надежда — что-то другое. Что-то, что было похоже на пробуждение. — Ты чувствуешь это, — сказала женщина, и это было не вопросом, а утверждением. Её голос звучал ровно, спокойно, но в нём, в самой глубине, Беллатрикс уловила то, что можно было назвать ожиданием. Или, может быть, терпением. Тем особым, древним терпением, которое приходит к тем, кто научился ждать. — В тебе просыпается то, что спало веками. То, что ты забыла. То, что никогда не было по-настоящему твоим, но всегда было тобой. — Я не понимаю, — прошептала Беллатрикс, и голос её прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Что это? Что происходит со мной? — В твоих венах, Беллатрикс Блэк, — женщина подалалась вперёд, и в её чёрных глазах, таких глубоких, что, казалось, в них можно утонуть, зажглись золотистые искры — такие же, как те светлячки, что привели её сюда, — дремлет колдовство древних вампиров. То, что было утеряно, забыто, вычеркнуто из памяти вашего рода. То, что делает вас не просто хищниками, не просто бессмертными, а чем-то большим. Тем, кем вы были в начале. Тем, кем должны были стать.       Беллатрикс почувствовала, как воздух вокруг неё становится плотнее, тяжелее, почти осязаемым. Она смотрела на свои руки — бледные, длиннопалые, с тонкими, почти прозрачными ногтями — и видела, как под кожей, там, где должны были быть вены, пульсирует что-то тёмное, глубокое, живое. Не кровь. Что-то другое. Что-то, что ждало этого момента столетиями. — Я могу? — спросила она, и в голосе её прозвучало неверие, смешанное с надеждой. — Я могу стать... сильнее? — Ты можешь всё, — женщина говорила спокойно, ровно, но каждое слово её падало в тишину пещеры, как камень в глубокое, бездонное озеро, и круги от этих слов расходились, касаясь стен, касаясь кристаллов, касаясь самого времени. — При желании можешь и горы свернуть. Не потому, что ты сильнее их, а потому, что ты — часть их. Часть всего, что есть. Часть земли, воздуха, воды, огня. Часть той древней, первозданной силы, что создала этот мир. Ты просто забыла об этом. Или, может быть, никогда не знала. — Научи меня, — попросила Беллатрикс, и в этом слове было всё — все столетия одиночества, вся любовь, которую она прятала, вся надежда, которую она считала потерянной. — Пожалуйста. Научи меня тому, что ты знаешь.       Женщина смотрела на неё долго. Так долго, что Беллатрикс уже решила — откажет. Но потом на её древнем, измождённом лице появилась улыбка — не та, что была раньше, не мудрая, не терпеливая, а какая-то другая, более тёплая, более живая. Улыбка той, кто видит в ученике то, что тот сам в себе не замечает. — Хорошо, — сказала она, и в голосе её прозвучало одобрение. — Но сначала ты должна понять кое-что важное. У каждого места есть своя сущность. Своя душа. Своя песня. Ты не сможешь использовать силу, не понимая того, откуда она приходит. Не сможешь управлять тем, что не чувствуешь. Поэтому первое, что ты сделаешь — ты почувствуешь. Ты почувствуешь сущность этих гор. Их дыхание, их память, их боль. И когда ты поймёшь их, тогда ты сможешь говорить с ними. А когда ты научишься говорить — тогда ты сможешь просить. А когда научишься просить — тогда ты сможешь брать. — Как? — спросила Беллатрикс, чувствуя, как внутри неё разгорается нетерпение, которого она не знала уже несколько столетий. — Как я могу почувствовать то, что не вижу? — Закрой глаза, — сказала женщина, и голос её стал мягче, текуче, почти гипнотическим. — Сядь так, как тебе удобно. Дыши. Не пытайся контролировать дыхание — позволь ему быть таким, какое оно есть. Просто слушай. Слушай себя. Слушай то, что внутри. Слушай то, что снаружи.       Беллатрикс опустилась на пол пещеры, скрестив ноги по-турецки. Камень под ней был холодным — холоднее, чем всё, что она когда-либо чувствовала, — но этот холод не пугал, не отталкивал, а, наоборот, притягивал, звал, обещал что-то, что она потеряла так давно, что уже и не помнила. Она закрыла глаза, и тьма, привычная, родная, обступила её со всех сторон, но в этой тьме, впервые за много столетий, не было пустоты. В ней было что-то. Что-то, что ждало. Что-то, что дышало. Что-то, что было частью её, но она никогда об этом не знала.       Она дышала. Медленно, глубоко, впуская в себя воздух пещеры — холодный, сухой, пахнущий камнем и вечностью. Она чувствовала, как он входит в её лёгкие, как разливается по телу, как касается каждой клеточки, каждой капли крови, каждого воспоминания, которое она хранила в себе столетиями. И постепенно, очень постепенно, она начала слышать.       Сначала это был просто шум — такой, какой бывает в горах, когда ветер играет с камнями, когда снег перешёптывается со льдом, когда реки, скрытые под землёй, поют свои бесконечные, древние песни. Но потом шум стал тише, тоньше, прозрачнее, и в нём, в самой глубине, Беллатрикс различила нечто, что заставило её сердце — то самое, которое не билось несколько столетий — пропустить удар. Голоса. Тысячи голосов, которые говорили на языке, которого она не знала, но который почему-то понимала. Они говорили о времени, о том, как оно течёт, как меняет всё, к чему прикасается. Они говорили о боли — о той, что была, и о той, что будет. Они говорили о надежде — о той, что умирает, и о той, что возрождается, как трава после пожара, как снег после зимы, как жизнь после смерти. — Я слышу, — прошептала она, не открывая глаз, и голос её прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Я слышу их. Они говорят... они говорят о том, что было. О том, что будет. О том, что...       Она замолчала, потому что слова кончились. Не потому, что их не было, а потому, что они были слишком большими, слишком древними, слишком глубокими для человеческого языка. Или, может быть, для языка вампиров. Для языка тех, кто помнит, но не умеет говорить. — Не слушай слова, — сказала женщина, и голос её прозвучал прямо в сознании Беллатрикс, минуя уши, минуя разум, касаясь самой сути. — Слушай то, что за словами. Слушай тишину. В тишине — правда. В тишине — сила. В тишине — ты.       Беллатрикс послушалась. Она перестала вслушиваться в голоса, перестала пытаться понять, перестала искать смысл там, где его не было. Она просто слушала тишину. Ту, что была до голосов. Ту, что будет после. Ту, что была всегда.       И в этой тишине, в этой пустоте, в этом ничто, она вдруг почувствовала.       Сначала это было едва уловимое движение — там, в груди, где когда-то билось сердце. Не боль, нет, что-то другое. Что-то, что было похоже на пробуждение. Как будто что-то, что спало веками, потянулось, зевнуло, открыло глаза. Беллатрикс чувствовала, как это «что-то» растёт, набухает, наполняет её изнутри, как вода наполняет сосуд, как свет наполняет тьму, как любовь наполняет сердце. Она пыталась остановить это, сдержать, контролировать, но было поздно. Волна магии, такая мощная, такая древняя, такая живая, вырвалась из её груди, и Беллатрикс почувствовала, как её тело поднимается в воздух.       Это было непохоже на полёт, которому она училась в шаманской деревне. Там она отрывалась от земли усилием воли, подчиняя себе силу, которая была вокруг. Здесь же сила была внутри. Она была частью её, как кровь, как кости, как дыхание. И она не подчинялась — она текла, она жила, она была. Беллатрикс парила в воздухе, и впервые за много столетий она чувствовала себя не хищником, не монстром, не чудовищем, которое все боятся. Она чувствовала себя частью чего-то большего. Частью мира. Частью гор. Частью той древней, первозданной силы, что создала всё.       Она открыла глаза. Мир вокруг неё изменился. Пещера, которая казалась тёмной и тесной, теперь была наполнена светом — золотистым, жидким, пульсирующим в такт её дыханию. Кристаллы на стенах мерцали, переливались, и в их отражениях Беллатрикс увидела себя. Волосы её, чёрные, как смоль, поднялись вверх, словно их подхватил невидимый ветер, и в каждой пряди горели золотистые искры — такие же, как те светлячки, что привели её сюда. Глаза её, обычно тёмные, бездонные, сейчас светились изнутри, и в этом свете была сила, которую она не знала, не понимала, не могла назвать. Она была прекрасна. Она была страшна. Она была собой. Настоящей. Той, кого прятала столетиями. — Да, — прошептала женщина, и в её голосе было столько восхищения, столько радости, столько той древней, материнской гордости, что Беллатрикс почувствовала, как к горлу подступает комок. — Да, девочка. Да. Ты чувствуешь. Ты понимаешь. Ты становишься тем, кем всегда должна была быть.       Женщина подняла руку, и Беллатрикс почувствовала, как к её силе присоединяется другая — более древняя, более глубокая, более спокойная. Она не подавляла, не подчиняла, не направляла — она просто была рядом, как берег, который держит реку, не давая ей выйти из берегов. И в этом соединении, в этом единении двух сил — одной молодой, бурной, не знающей границ, и другой старой, мудрой, знающей пределы — Беллатрикс вдруг поняла то, чего не понимала никогда. Она поняла сущность гор.       Она почувствовала, как камень дышит. Медленно, тяжело, как старый, уставший великан, который помнит времена, когда мир был молод, когда первые боги только учились ходить, когда в каждой реке пела жизнь, а в каждом ветре звучала надежда. Она почувствовала, как снег тает на вершинах, превращаясь в воду, которая стекает вниз, питая ручьи, реки, озёра, давая жизнь травам, деревьям, зверям, людям. Она почувствовала, как ветер играет с облаками, как солнце целует ледники, как луна смотрит на мир с высоты, и в этом взгляде — вся печаль всех веков, вся надежда всех живых, вся тоска всех ушедших.       Она чувствовала всё. Каждую трещину в скале, каждую каплю воды в подземных реках, каждый крик, который когда-либо звучал в этих горах, и каждую молитву, которая когда-либо возносилась к небу. И в этом чувстве, в этом знании, в этом понимании не было страха. Была только тишина. Та самая, что была до всего. Та, что будет после. Та, что есть сейчас.       Беллатрикс открыла глаза — или, может быть, они были открыты всё это время, она просто не замечала — и посмотрела на женщину. Та сидела на своём камне, и на её древнем, измождённом лице играла улыбка — такая светлая, такая чистая, такая живая, что Беллатрикс на мгновение забыла, кто она, где она, зачем пришла. — Почему? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, почтительно, как у ученицы, которая впервые увидела чудо. — Почему у меня так быстро получилось? Я думала... я думала, что это займёт дни. Недели. Годы.       Женщина смотрела на неё, и в её чёрных глазах, глубоких, как колодцы, Беллатрикс увидела отражение своей силы — той, что только что проснулась, той, что была с ней всегда, той, что ждала. И в этом отражении не было гордости, не было восхищения, не было удивления. Была только правда. Простая, как камень. Ясная, как вода. Неизбежная, как время. — Вся сила внутри тебя, Беллатрикс Блэк, — сказала женщина, и голос её был таким же спокойным, как в начале, но в нём, в самой глубине, Беллатрикс услышала то, что можно было назвать радостью. — Просто она дремала. Веками. Ждала. Надеялась. Верила, что ты придёшь. И ты пришла. Ты открыла её. Ты отпустила её. Ты стала ею.       Беллатрикс опустилась на пол. Ноги её дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало, но это была не слабость — это была сила, которая искала выход, которая не могла удержаться в границах тела, которая требовала движения, действия, жизни. Она смотрела на свои руки, и видела, как под кожей, там, где были вены, пульсирует золотистый свет — ровный, спокойный, живой. Она подняла голову и посмотрела на женщину, и в глазах её были слёзы — впервые за много столетий. — Я чувствую, — прошептала она. — Я чувствую их. Горы. Каждую. Я чувствую, как они дышат. Как живут. Как помнят. — Это только начало, — женщина протянула руку, и Беллатрикс взяла её, чувствуя, как холодная, сухая ладонь сжимает её пальцы. — Теперь ты знаешь, что внутри тебя. Теперь ты знаешь, на что способна. Теперь ты готова. — К чему? — спросила Беллатрикс, хотя уже знала ответ. — К тому, что ждёт, — женщина улыбнулась, и в этой улыбке было всё — все столетия, все жизни, вся мудрость мира. — К битве. К любви. К жизни. К тому, ради чего ты пришла. К тому, ради чего я ждала.       Они сидели в пещере, две женщины — одна древняя, как горы, другая молодая, как утро, — и время вокруг них текло, как река, несущая их к тому, что должно было случиться. И Беллатрикс, которая боялась всего так долго, так упорно, так отчаянно, вдруг поняла, что больше не боится. Ничего. Потому что внутри неё теперь была сила, которая была старше страха, старше боли, старше самой смерти. И эта сила вела её туда, где ждала Гермиона. Туда, где ждала судьба. Туда, где ждал конец. Или начало.