Вкус вечности

❝Через скорбь и тяжелый труд душа вооружается для битвы и укрепляется для победы❞

      Андромеда не знала, сколько времени прошло с того момента, как она увидела тьму на горизонте. Минуты? Часы? Вечность? Время в такие мгновения течёт иначе, оно сжимается, как пружина, готовая распрямиться, растягивается, как резина, готовая лопнуть, замирает, как сердце перед первым ударом. Она стояла на башне, и ветер, что дул с севера, трепал её волосы, её плащ, её душу, и в этом ветре, в его холодном, бесконечном дыхании, она чувствовала приближение того, что должно было случиться. Монстры, которых она видела на горизонте, были уже ближе. Их крылья, огромные, как паруса древних кораблей, закрывали небо, и в их медленном, тяжёлом биении было что-то, что заставляло воздух дрожать, а камни — рассыпаться в прах. Их тела, чёрные, как сама бездна, скользили по земле, не оставляя следов, и там, где они проходили, умирало всё — травы, деревья, сама жизнь. Она смотрела на них, и в груди её, там, где когда-то билось сердце, теперь была только пустота, которую заполняла решимость. Та самая, что была в ней всегда, что делала её Тонкс, что заставляла её сражаться, даже когда надежды не было. — Нам нужно готовиться, — сказала Нарцисса, стоящая рядом. Её голос был твёрдым, но в нём, в самой глубине, Андромеда слышала то, что можно было назвать страхом. Не за себя — за сына, который был где-то там, в безопасности, но который, если они не остановят эту тьму, может никогда не увидеть рассвета. — Мы должны собрать всех. Учеников, преподавателей, всех, кто может держать палочку. — Я уже связалась с Минервой, — ответила Андромеда, не отрывая взгляда от горизонта. — Она собирает старшекурсников. Тех, кто остался. Тех, кто готов сражаться. Филиус тоже здесь. Он сказал, что будет защищать школу до последнего. — Этого мало, — голос Нарциссы стал тише, почти неслышным. — Посмотри на них, Андромеда. Их тысячи. Десятки тысяч. Мы не сможем... — Мы сможем, — перебила Андромеда, и в голосе её зазвенела сталь. — Мы должны. Потому что если мы не сможем, то никто не сможет. Потому что «Амбрасия» — это не просто школа. Это дом. Наш дом. И я не позволю какой-то древней тьме уничтожить его. Не сегодня. Не на моих глазах.       Она развернулась и направилась вниз, в главный зал, где уже собирались те, кто остался. Нарцисса последовала за ней, и в её глазах, обычно таких холодных, таких непроницаемых, сейчас горел тот же огонь, что и в глазах сестры.       Главный зал «Амбрасии» был огромным. Его стены помнили столетия, его своды — тысячи голосов, его камни — ту самую древнюю магию, что текла в этих местах с незапамятных времён. Сейчас этот зал был полон. Не так, как в былые времена, когда сотни учеников заполняли его в часы торжеств и праздников, но достаточно, чтобы Андромеда почувствовала, как в груди её разливается тепло. Студенты. Те, кто вернулся в школу после убийств, кто не побоялся, кто остался, кто был готов сражаться за свой дом. Их было немного — может быть, три десятка, — но в их глазах, в их лицах, в их напряжённых, готовых к бою позах было что-то, что заставляло верить. Они были молоды. Они были напуганы. Они были теми, кто должен был жить, а не умирать. Но они стояли здесь, перед лицом тьмы, и не отступали. — Профессор Тонкс, — к ней подошла Минерва МакГонагалл, и в её глазах, за стеклами очков, была та самая решимость, которую Андромеда видела в ней всегда, с тех самых пор, когда они были молодыми и глупыми и думали, что мир принадлежит им. — Старшекурсники готовы. Мы распределили их по периметру. Те, кто умеет ставить щиты, займут стены. Те, кто силён в боевой магии, будут в первых рядах. — А те, кто не умеет ни того, ни другого? — спросила Андромеда. — Они будут в подвалах, — ответила МакГонагалл, и в её голосе не было сомнений. — В убежищах, которые мы подготовили. С теми, кто не может сражаться. С детьми. — Хорошо, — Андромеда кивнула, и в этом кивке было всё — и благодарность, и уважение, и та особая, древняя связь, которая была между теми, кто сражался плечом к плечу. — Филиус? — Здесь, — раздался голос профессора Флитвика, и Андромеда увидела его, маленького, седого, с глазами, в которых горел огонь, который она знала ещё с тех времён, когда они вместе учились в этой школе. — Я подготовил несколько ловушек по периметру. Если они подойдут слишком близко, мы встретим их так, как они того заслуживают. — Спасибо, — сказала Андромеда, и в этом слове было больше, чем просто благодарность.       Она подошла к окну и посмотрела на небо. Оно было чёрным. Не серым, не тёмно-синим, не тем, что бывает перед грозой, а чёрным, как сажа, как ночь, как та бездна, из которой пришли монстры. На этом чёрном небе не было звёзд, не было луны, не было ничего, кроме тьмы, что наползала на мир, и тех, кто летел в этой тьме, кто нёс смерть на своих крыльях, кто был древнее, чем всё, что знал этот мир. Она смотрела на них, и в груди её росло что-то — не страх, нет, страх остался там, на башне, вместе с тем ветром, что трепал её волосы, — а что-то другое. Решимость. Та самая, что была в ней всегда, что делала её Тонкс, что заставляла её сражаться, даже когда надежды не было. — Они уже близко, — сказала Нарцисса, подходя к ней. — Ещё несколько минут, и они будут здесь. — Знаю, — Андромеда сжала палочку, и в её руке, в её пальцах, в её крови, что текла в жилах, пульсировала сила. — Мы встретим их. Как всегда. Они стояли у окна, две сестры, две вампирши, две женщины, прожившие достаточно долго, чтобы видеть и войны, и мир, и смерть, и жизнь, и всё, что между ними. И сейчас, перед лицом тьмы, что шла на их дом, они были готовы.       Монстры приближались. Их крылья уже не просто закрывали небо — они, казалось, были самим небом, той самой тьмой, что наползала на мир. Их тела уже не просто скользили по земле — они, казалось, были самой землёй, той самой пустотой, что оставалась после них. И в этой тьме, в этом хаосе, в этом бесконечном, давящем ужасе, который, казалось, мог раздавить всё живое, Андромеда вдруг почувствовала его. Дыхание. Не своё, не чужое — то, что было больше, чем дыхание, что было самой жизнью, самой силой, самой надеждой. Она повернула голову и увидела.       Стена.       Она поднималась из земли медленно, величественно, неумолимо. Сначала это была просто линия, тонкая, едва заметная, как трещина на стекле. Потом линия стала шире, выше, плотнее, и в этой линии, в этом росте, в этом движении было что-то, что заставляло воздух дрожать, а камни — петь. Стена росла, и в её росте, в её мощи, в её нечеловеческой, первозданной силе было что-то, что заставляло сердца биться быстрее, а дыхание — замирать в груди. Она была сделана из того же камня, что и горы, из той же тьмы, что и небо, из того же огня, что горел в самой глубине земли. И когда она, наконец, достигла своей высоты — такой огромной, что, казалось, могла закрыть собой само небо, — Андромеда поняла. Беллатрикс. Это была её магия. Её сила. Её стена. — Она вернулась, — прошептала Нарцисса, и в голосе её, впервые за всё это время, прозвучало облегчение. — Она здесь.       Андромеда не ответила. Она смотрела на стену, на эту громаду, что поднялась из земли, чтобы защитить их, и в груди её, там, где когда-то билось сердце, теперь разливалось тепло. Беллатрикс вернулась. Она не бросила их. Она пришла. Как всегда.       Но монстры не остановились. Те, что шли по земле, замедлились, наткнувшись на преграду, и в их медленном, тяжёлом движении было что-то, что заставляло кровь стыть в жилах. Они пробовали стену на прочность, били в неё своими огромными телами, царапали её своими длинными, острыми когтями, и стена дрожала, но держалась. Держалась, потому что была построена из той же силы, что текла в венах Беллатрикс, из той же любви, что она чувствовала к этому месту, к этим людям, к этой девочке, которая сидела сейчас на троне из плоти и тьмы и смотрела на мир пустыми, чёрными глазами.       Но те, что летели, не видели преграды. Их крылья, огромные, как паруса древних кораблей, проходили сквозь стену, как сквозь туман, как сквозь сон, как сквозь саму реальность. Они не замечали её, не чувствовали её, не боялись её. Для них она была просто иллюзией, тенью, тем, что не имело значения. И они летели дальше, к «Амбрасии», к тем, кто ждал внизу, к смерти, которую они несли на своих крыльях. — Они проходят, — крикнул кто-то из студентов, и в его голосе был страх. — Они проходят сквозь стену!       Андромеда сжала палочку. Она знала, что это случится. Знала, что стена не остановит летающих. Знала, что им придётся сражаться. Но она не знала, что произойдёт дальше. Не знала, откуда возьмётся помощь. Не знала, как они выживут.       А потом она увидела его. Дракон. Он появился из облаков, которые ещё не успели почернеть, из той самой тьмы, что наползала на мир, и в его появлении было что-то, что заставляло воздух дрожать, а землю — содрогаться. Он был огромен — больше, чем любой дракон, которого она видела за свою долгую жизнь. Его чешуя, чёрная, как ночь, как бездна, как та тьма, что шла на её дом, переливалась золотом, когда на неё падал свет, и в этом переливе, в этом мерцании, в этом живом, дышащем огне было что-то, что заставляло сердца биться быстрее, а дыхание — замирать в груди. Его крылья, огромные, как паруса древних кораблей, закрывали небо, и в их медленном, тяжёлом биении было что-то, что, казалось, могло остановить время, разорвать пространство, переписать саму реальность. На его спине, вцепившись в чешую, стояла она. Беллатрикс.       Она была прекрасна. Она была страшна. Она была той, кого они ждали. Её волосы, чёрные, как смоль, развевались на ветру, и в каждой пряди горели золотистые искры — такие же, как те светлячки, что привели её в горы. Её глаза, обычно такие холодные, такие непроницаемые, сейчас горели огнём, который, казалось, мог сжечь всё на своём пути. Она не была той Беллатрикс, которая ушла из школы месяцы назад. Она была другой. Сильнее. Древнее. Опаснее. И когда она подняла руку, и когда дракон, подчиняясь её воле, ринулся вперёд, в самую гущу летающих монстров, Андромеда почувствовала, как в груди её разливается надежда. — Держитесь! — крикнула она студентам, и в её голосе была сила, которой она не чувствовала в себе никогда. — Она здесь! Она с нами! Держитесь!       Дракон врезался в стаю монстров, как молния, как смерть, как сама ярость. Его пасть разверзлась, и из неё вырвалось пламя — не то, что жжёт, а то, что поглощает, не то, что дарит жизнь, а то, что забирает её. Оно было золотым, как глаза Беллатрикс, как те светлячки, что привели её в горы, как та сила, что проснулась в ней в шаманской деревне. И в этом пламени, в его свете, в его жарком, живом дыхании было что-то, что заставляло монстров кричать — не теми голосами, что слышат люди, а теми, что слышат только боги, только древние, только те, кто помнит времена, когда мир был молод, когда не было ни неба, ни земли, а только тьма и огонь.       Монстры падали. Их крылья, ещё минуту назад такие огромные, такие сильные, такие неуязвимые, горели, превращаясь в пепел, который разносил ветер. Их тела, чёрные, как сама бездна, корчились в агонии, и в этой агонии, в этой боли, в этом умирании было что-то, что заставляло сердца тех, кто смотрел на это, биться быстрее. Дракон бил снова и снова, и каждое его движение, каждое его дыхание, каждый его удар было точным, смертоносным, неотвратимым. — Хороший мальчик, — прошептала Беллатрикс, и в этом шёпоте, который никто не мог услышать, кроме дракона, было всё — все столетия, прожитые вместе, вся любовь, которую она чувствовала к нему, вся боль, которую она пережила, когда отправила его в Румынию. — Хороший мальчик, Скарион. Держись. Мы ещё не закончили.       Дракон издал звук — не рёв, нет, что-то другое, что-то, что было похоже на рык, на стон, на ту самую древнюю, первозданную силу, что текла в его крови. Он ринулся вперёд, в самую гущу монстров, и пламя вырвалось из его пасти снова, сжигая всё на своём пути. А Беллатрикс, стоя на его спине, смотрела вниз, на «Амбрасию», на тех, кто сражался на земле, на ту, кто сидела на троне из плоти и тьмы, и в её глазах, в её сердце, в её душе было только одно: она должна спасти её. Она должна спасти всех.

***

      Битва за «Амбрасию» началась не с крика и не с команды, а с тишины. Той самой, древней тишины, которая бывает перед самой страшной бурей, когда ветер замирает, птицы замолкают, а само время, кажется, останавливается, затаив дыхание. Студенты, преподаватели, те, кто остался защищать школу, стояли на стенах, на башнях, на главной площади, и смотрели вверх, на небо, которое было чёрным, как сажа, как ночь, как та бездна, из которой пришли монстры. Они сжимали палочки, и в их руках, в их пальцах, в их крови, что текла в жилах, пульсировала сила. Та самая, которую они растили годами, которую копили, которую берегли для чего-то, что никогда не думали, что наступит. Но оно наступило. И теперь они должны были использовать её. Или умереть.       Первая волна монстров обрушилась на стену, которую возвела Беллатрикс, с грохотом, от которого задрожала земля. Их тела, чёрные, как сама бездна, били в каменную преграду, и стена, такая огромная, такая мощная, такая, казалось бы, неприступная, дрожала, трещала, покрывалась трещинами, которые расходились, как паутина, как молнии, как сама смерть. Те, что летели, не обращали внимания на преграду. Они проходили сквозь стену, как сквозь туман, как сквозь сон, как сквозь саму реальность, и летели дальше, к школе, к тем, кто ждал внизу, к смерти, которую они несли на своих крыльях. — Огонь! — крикнула Минерва МакГонагалл, и её голос, всегда такой спокойный, такой уверенный, сейчас звенел сталью. — Бейте по летающим! Не дайте им приблизиться!       Студенты подчинились. Их заклинания взметнулись вверх, разноцветные, яркие, живые, и в этом разноцветье, в этой яркости, в этой жизни было что-то, что заставляло сердца биться быстрее, а дыхание — замирать в груди. Они били по монстрам, и те падали, сражённые магией, которая была слабее их, но которой было много, очень много, столько, сколько могли дать три десятка молодых, напуганных, но решительных магов.       Но монстров было больше. Намного больше. Они падали, но на их место приходили новые, и эти новые были сильнее, быстрее, злее. Они прорывались сквозь завесу заклинаний, и их крылья, огромные, как паруса древних кораблей, закрывали небо, и их тела, чёрные, как сама бездна, скользили по воздуху, не оставляя следов, и их пасти, полные зубов, таких острых, что, казалось, могли перекусить время, разорвать пространство, проглотить саму реальность, были раскрыты, готовые к убийству. — Держитесь! — крикнула Андромеда, бросаясь вперёд, и её палочка, её сила, её вампирская мощь обрушилась на первого монстра, который прорвался сквозь защиту. Он закричал — тем самым, древним, нечеловеческим криком, который слышат только боги, только те, кто помнит времена, когда мир был молод, — и рухнул на землю, подняв облако пыли, которое закрыло всё вокруг. Но на его месте уже был другой, и третий, и десятый, и сотый.       Битва превратилась в хаос. Монстры падали, но они же поднимались. Студенты сражались, но они уставали. Преподаватели били, но их силы иссякали. Стена, которую возвела Беллатрикс, трещала, и в её трещинах, в её ранах, в её медленном, мучительном разрушении было что-то, что заставляло сердца тех, кто смотрел на это, сжиматься от боли. Она не выдержит. Она не выдержит долго. И когда она падёт, те, что шли по земле, ворвутся в школу, и тогда будет конец. — Где Беллатрикс? — крикнула Нарцисса, отбиваясь от очередного монстра. — Она нужна нам! Мы не выдержим!       Андромеда посмотрела вверх. Там, в чёрном небе, на спине дракона, сражалась её сестра. Она была прекрасна. Она была страшна. Она была той, кто должен был спасти их. Но даже она не могла быть везде. Даже она не могла остановить всё это одна. — Держитесь! — крикнула она в ответ, и в её голосе была та же сталь, что и в голосе МакГонагалл. — Она здесь! Она с нами! Держитесь!       Но силы таяли. Студенты падали один за другим — не мёртвые, нет, но выбитые из строя, обессиленные, беспомощные. Преподаватели, даже такие старые и сильные, как Флитвик и МакГонагалл, начинали сдавать. Монстров становилось всё больше, и их натиск, их давление, их нечеловеческая, первозданная ярость, казалось, не знала границ.       Беллатрикс, стоя на спине Скариона, видела это. Видела, как рушится её стена, как падают её ученики, как сдаёт её школа. Видела, как тьма, которую выпустила Гермиона, поглощает всё, что она строила столетиями, всё, что она любила, всё, чем она была. И в этот момент, в этой бездне отчаяния, в этой тьме, что наползала на неё, что-то в ней сломалось. Или, может быть, наоборот, освободилось. Та самая сила, что спала в её венах столетиями, та самая, что проснулась в горах, та самая, что ждала этого момента, наконец, вырвалась наружу.       Она не думала. Она не планировала. Она не контролировала. Она просто чувствовала. Чувствовала, как её кровь, её магия, её сама суть соединяется с кровью, с магией, с сутью дракона, который нёс её на своей спине. Скарион. Тот, кого она вырастила. Тот, кого она спасла. Тот, кто был частью её, как она была частью его. Их сознания слились воедино, и в этом слиянии, в этом единении, в этой древней, первозданной связи было что-то, что заставляло воздух дрожать, а землю — содрогаться.       Свет. Не тот, что освещает, а тот, что поглощает. Не золотой, не белый, не тот, что дарит жизнь, а чёрный, как сама тьма, как та бездна, из которой пришли монстры, но в этой черноте, в этой тьме, в этом свете, который был тьмой, было что-то, что заставляло сердца биться быстрее, а дыхание — замирать в груди. Он вырвался из них — из Беллатрикс, из Скариона, из той связи, что соединяла их, — и этот свет, эта тьма, эта сила, которая была старше всего, что знал мир, обрушилась на монстров, как обрушивается океан на берег, как обрушивается лавина на долину, как обрушивается сама смерть на тех, кто не должен жить.       Монстры кричали. Их крики были такими, что, казалось, могли разорвать само небо, расколоть саму землю, уничтожить саму реальность. Они кричали, и в их криках было всё — и боль, и страх, и то, что можно было назвать ужасом, ужасом перед тем, что было сильнее их, что было древнее их, что было самой тьмой, из которой они пришли, но которая теперь обратилась против них. Они горели. Не в огне, который жжёт, а в том, который поглощает, в том, который был самой их сутью, в том, который они не могли контролировать, не могли остановить, не могли пережить. Они горели, и в этом горении, в этом умирании, в этом исчезновении было что-то, что заставляло тех, кто смотрел на это, забыть о своём страхе, о своей боли, о своей усталости.       Земля под ногами Беллатрикс содрогнулась. Небо над её головой вспыхнуло. И в этом содрогании, в этой вспышке, в этом бесконечном, всепоглощающем свете, который был тьмой, она увидела её. Нагайна. Она стояла на краю поля боя, там, где недавно был трон, на котором сидела Гермиона, и смотрела на происходящее с улыбкой на своём древнем, измождённом лице. Она не боялась. Она не сомневалась. Она была уверена. Уверена, что «Амбрасия» падёт. Уверена, что Беллатрикс падёт. Уверена, что она, наконец, получит то, что хотела. — О, какое зрелище! — воскликнула она, и её голос, обычно такой спокойный, такой ровный, сейчас звенел торжеством. — Моя дорогая Беллатрикс, ты даже не представляешь, как долго я ждала этого момента. Как долго я ждала, чтобы увидеть, как рушится всё, что ты строила. Как долго я ждала, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву.       Она шагнула вперёд, и в её шаге, в её движении, в её уверенной, торжествующей походке было что-то, что заставляло кровь стыть в жилах, а сердца — останавливаться. Она не боялась монстров. Она не боялась магии. Она не боялась самой Беллатрикс. Она была уверена в своей силе, в своей власти, в своей победе. — Моя внучка, — продолжала Нагайна, и в её голосе зазвучала насмешка, — была такой послушной. Такой талантливой. Такой идеальной марионеткой. Она сделала всё, что я хотела. Выпустила тьму. Призвала монстров. Уничтожила твою драгоценную школу. А теперь, когда всё кончено, когда ты пала, когда твоя сила иссякла, я пришла забрать то, что принадлежит мне. Твою кровь, Беллатрикс. Твою силу. Твою жизнь. Всё, что ты накопила за столетия. Всё, что сделало тебя тем, кто ты есть. Всё, что теперь станет моим.       Беллатрикс смотрела на неё, и в её глазах, в её сердце, в её душе не было страха. Не было сомнений. Не было ничего, кроме холодной, спокойной решимости. Она знала, что этот момент настанет. Знала, что она должна сделать. И она была готова. — Скарион, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — все столетия, прожитые вместе, вся любовь, которую она чувствовала к нему, вся сила, что текла в её венах. — Схвати её.       Дракон рванулся вниз. Его скорость была такой, что, казалось, он разрывал само пространство, само время, саму реальность. Он летел прямо на Нагайну, и в его полёте, в его движении, в его древней, первозданной ярости было что-то, что заставляло воздух дрожать, а землю — содрогаться. Нагайна подняла руку, и её магия, та, что была в ней, та, что копилась веками, та, что должна была защитить её, обрушилась на дракона, но он не остановился. Он летел сквозь её заклинания, сквозь её барьеры, сквозь её защиту, как летят сквозь туман, как летят сквозь сон, как летят сквозь саму смерть.       Его пасть разверзлась, и Нагайна, впервые за всё это время, увидела в его глазах, золотых, как у Беллатрикс, как у той, кто была её внучкой, как у той, кто должна была стать её наследницей, нечто, что заставило её сердце — то самое, которое, казалось, не билось уже тысячелетия — пропустить удар. Не страх. Не ужас. Понимание. Понимание того, что она проиграла. Что всё, что она строила, всё, что она планировала, всё, что она хотела, рушится в одно мгновение. Что её время пришло. — Нет, — прошептала она, и в её голосе, впервые за всё это время, прозвучал страх. — Нет, не может быть. Я не могу...       Она не договорила. Дракон сомкнул челюсти, и её тело, такое древнее, такое сильное, такое, казалось бы, неуязвимое, исчезло в его пасти, как исчезает камень в бездне, как исчезает свет во тьме, как исчезает жизнь в смерти. Он прожевал её. Не из жестокости, не из мести, не из ненависти — из необходимости. Потому что она была той, кто не заслуживал лёгкой смерти. Потому что она была той, кто заслужил быть поглощённой той самой тьмой, которую выпустила на мир. Потому что она была той, кто должна была исчезнуть, чтобы мир мог жить дальше.       И когда её тело, наконец, исчезло, когда от неё не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые скоро исчезнут, как исчезает дым, как исчезает сон, как исчезает сама жизнь, монстры, которые ещё минуту назад рвали стены, которые ещё минуту назад терзали защитников, которые ещё минуту назад были смертью, воплощённой в плоти и тьме, замерли. Они замерли, и в их неподвижности, в их молчании, в их внезапной, необъяснимой тишине было что-то, что заставляло сердца биться быстрее, а дыхание — замирать в груди. А потом они начали исчезать. Не таять, не умирать, не превращаться в прах, а исчезать, как исчезает тьма, когда приходит свет, как исчезает сон, когда наступает пробуждение, как исчезает сама смерть, когда жизнь побеждает.       Их тела, чёрные, как сама бездна, становились прозрачными, и сквозь них было видно небо, которое, наконец, начинало светлеть, и землю, которая, наконец, начинала дышать, и тех, кто стоял на этой земле, живых, раненых, уставших, но живых. Они исчезали, и в их исчезновении, в их уходе, в их возвращении в ту самую тьму, из которой они пришли, было что-то, что заставляло слёзы — слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы боли — течь по щекам тех, кто смотрел на это.       Беллатрикс стояла на спине дракона, и в её глазах, в её сердце, в её душе была только пустота. Та самая, что остаётся после битвы, когда адреналин уходит, когда страх исчезает, когда боль, наконец, становится реальной. Она смотрела вниз, на «Амбрасию», которая выстояла, на защитников, которые выжили, на то место, где недавно был трон, на котором сидела Гермиона, и не знала, что чувствовать. Радость? Облегчение? Горе? Всё смешалось в ней, как краски на палитре безумного художника, и она не могла различить, где одно, а где другое. — Хороший мальчик, — прошептала она, поглаживая чешую дракона, и в этом шёпоте было всё — и благодарность, и любовь, и та боль, которую она чувствовала, когда отправляла его в Румынию, и та радость, которую она чувствовала сейчас, когда он вернулся. — Хороший мальчик, Скарион. Ты спас нас. Ты спас всех нас.       Дракон издал звук — не рёв, нет, что-то другое, что-то, что было похоже на вздох, на стон, на ту самую древнюю, первозданную усталость, которая бывает после битвы, когда адреналин уходит, а боль остаётся. Он медленно опустился на землю, и Беллатрикс спрыгнула с его спины, чувствуя, как ноги её дрожат, как руки её дрожат, как всё тело её дрожит от той силы, что она выпустила, от той усталости, что накопилась, от той боли, что ждала своего часа.       Она стояла на земле, и ветер, который наконец-то перестал быть холодным, трепал её волосы, её плащ, её душу, и она смотрела на тех, кто подходил к ней, кто обнимал её, кто благодарил её, кто плакал от облегчения, и не видела никого. Она искала одну. Ту, кто была на троне. Ту, кто выпустила тьму. Ту, кто любила её. Но Гермионы нигде не было.