Сбой системы

В олимпийской деревне было тесно, как в аэропорту: люди в куртках своих сборных, языки вперемешку, рюкзаки оттягивали плечи. Алексей был рад и одновременно ошеломлён происходящим: первая олимпиада после долгих лет, сборная России со своим гимном и флагом, оглушительный успех... Но всё это трогало постольку поскольку. Главное, что это была его первая Олимпиада. Он добился, и он сюда приехал. Они шли гурьбой после тренировки на обед. Вдруг их капитан услышал английскую речь, обернулся, заулыбался. Он был из тех, что ещё когда-то в лохматом году играл в НХЛ. По курсу пестрели американские куртки заморских звезд. Большинство они знали в лицо, но видели только по ящику. Виктор сказал парням: «Пошли познакомлю». Алексей нехотя пошёл за ним. Не потому, что было не интересно, а просто он плохо знал английский. Всё никак не мог перестать чувствовать себя идиотом, когда кто-то пытался с ним заговорить. Американцы обрадовались. Виктор буквально налетел на одного из них, что-то бегло лопоча. Из его речи Алексей понял только fucking shit. Американцы отвечали, пересмеиваясь, обнимая и похлопывая Виктора по плечам. Потом начали здороваться с остальными. Алексей стоял, точно неловкое большое дерево, и пожимал протянутые руки, чувствуя себя максимально не в своей тарелке. Потом все куда-то пошли, и он с ними. Оказалось американцы позвали в гости. Как мило. Прямо настоящий дух олимпийского единства. Алексей уселся на скамейку с подносом между двумя своими сокомандниками, невольно, как турист, оглядываясь по сторонам. Американская зона особо ни чем не отличалась, кроме украшений с национальной атрибутикой. А у нескольких людей на рюкзаках или на олимпийках были проколоты значки. Маленькие, круглые, радужные. Такие, которые можно не заметить. Он заметил. Сначала просто отметил — как отмечают странную нашивку или криво пришитый номер. Потом внутри что-то неприятно щёлкнуло. — Это чё? — спросил он по-русски, не особо понижая голос. Просто само вырвалось. Виктор усмехнулся: — Pride. Типа… ну, вы знаете. — Фу, — сказал кто-то сразу. — У них там совсем уже. Американцы сидели рядом, делали вид, что не понимают. Кто-то действительно не понимал, кто-то понимал слишком хорошо и просто не реагировал. — У нас в НХЛ сейчас матчи такие, — сказал один из них, медленно, подбирая слова. — Pride Night. Jerseys. Warm-up. Виктор перевёл, как смог. Получилось грубее, чем в оригинале. — И чё, все обязаны? — в ужасе спросил Алексей. — Не все, — пожал плечами американец. — Кто хочет — участвует. Кто не хочет — не участвует. It’s… normal. Слово normal прозвучало как-то особенно раздражающе. — Да не может это быть нормально, — сказал он и сам удивился, что говорит. — В хоккее, блядь. Какие геи. Американец, тот самый, который потом… но пока ещё просто один из, посмотрел на него внимательно. Без вызова. Скорее с интересом. — Why not? — спросил он просто. Потом, помедлив, добавил: — Gay guys play hockey too. Виктор перевёл. В компании повисла пауза. Кто-то хмыкнул, кто-то отвёл взгляд. Алексей подумал: фигня какая-то. Потом: парень что, про себя это сказал? Потом сразу же: да нет, бред. Американец (Брайан, потом Алексей запоздало вспомнил его имя) улыбнулся — не широко, а так, уголком рта. Как будто сказал что-то очевидное и закрыл тему. Разговор поехал дальше: про качество льда, про арену, про то, где кормят лучше. Значок остался болтаться на рюкзаке, как случайная деталь, которой не стоило придавать значения. Он ещё пару раз ловил на себе взгляд того парня. Или ему казалось. С английским было плохо — слова ускользали, смыслы смазывались, и оставались только интонации. Ничего такого. Просто смотрят. Люди вообще смотрят. Фигня, — подумал он ещё раз. И успокоился. *** Ночью в олимпийской деревне было слишком светло и слишком шумно, чтобы думать. Музыка лезла из каждого второго здания, люди ходили группами, перекрикивались, сталкивались плечами и извинялись на всех языках сразу. Алексей пил то, что ставили. Не потому что хотел напиться — просто так было проще. Стакан в руку, глоток, ещё один. Алкоголь ложился ровно, без рези, как будто ждал. Американцы оказались здесь же — да здравствует олимпийское гостеприимство. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то засмеялся, сказал что-то быстро, и он не понял слов, но понял, что это дружелюбно. Он кивнул, улыбнулся — у него это получалось хорошо, лучше, чем говорить. Тот самый парень был рядом. Без формы, без атрибутики, обычная футболка, короткие рукава открывали руки и татуировку в виде змеи. Он говорил что-то другим, иногда смотрел на Алексея — не пристально, а как смотрят, когда держат в поле зрения. Нормально. Все так делают. Музыка стала громче. Или Алексей просто перестал её различать. Кто-то предложил шоты. Он сказал «ok», потому что это слово было универсальным. Потом стало тесно. Потом — смешно. В какой-то момент они с Брайаном оказались слишком близко, чтобы это ни значило. Плечо к плечу, чтобы перекричать музыку. Чужое дыхание у уха. Алексей не понял фразу целиком, только отдельные слова — fun, crazy, Olympics — и засмеялся в ответ, хотя не был уверен, над чем. Рука легла на спину — коротко, как будто случайно. Он не дёрнулся. Не потому что разрешил — просто не успел. Потом ещё раз. Уже увереннее. Всё ещё можно было списать на тесноту. Алексей подумал: много народу. Потом: жарко. Потом вообще перестал думать словами. В лифте было тихо. Кто-то ещё зашёл, кто-то вышел. Он смотрел на цифры, чтобы не смотреть на Брайана. Лифт дёрнулся, остановился. Алексей пошёл, потому что для его залитого алкоголем мозга так было проще, чем спрашивать. Номер оказался чужим. Или не чужим — он не знал. Свет включили не сразу. Алексей снял форменную куртку, поставил кроссовки у стены, несмотря на градус, аккуратно, как всегда. Брайан оказался перед ним, сказал что-то мягко, негромко. Алексей не понял, но кивнул. Это был удобный формат общения. Дальше всё происходило как будто без центра. Фрагментами. Касание — пауза — ещё касание. Он ловил себя на том, что прислушивается не к словам, а к тому, как они звучат. Где вопрос. Где предложение. Где ничего не требуется. Когда его поцеловали, он не отстранился. Не потому что решил — потому что тело не дало команды. Это было странно и неожиданно спокойно. Без фейерверков. Как если бы кто-то нашёл нужную кнопку с первого раза. Он не называл происходящее никак. Это помогало. В какой-то момент Алексей понял, что лежит в кровати. В какой — не понял. Потолок был белый, без трещин. Чужие руки — уверенные, неторопливые. Он сам — голый и возбуждённый. Шумно дышал, позволял везде себя касаться. Ничего резкого, ничего сложного. Ничего такого, что потребовало бы объяснений. Он смотрел в сторону, иногда закрывал глаза. Когда открывал — ловил взгляд Брайана. Не вопросительный. Просто присутствующий. Пьяный. Поплывший. Такой же, как у него самого. Он не думал: что я делаю. Он думал: ничего такого не происходит. Ночь тянулась странно — без времени. Как тренировка, где не смотришь на часы. Тело знает, когда остановиться. Они не останавливались долго. В какой-то момент Алексей услышал громкий стон, его охватил нестерпимый жар, в груди стало больно, словно воздуха больше не осталось в этом мире. Затем, наконец, отпустило, и всё тело наполнилось ленивой негой. Запоздало Алексей понял, что стонал он сам. Они лежали в тишине, тесно прижавшись друг к другу. Брайан что-то негромко говорил, вычерчивая кончиком пальца у него на груди замысловатые узоры. Потом принялся обводить ложбинки, очерчивающие мышцы. Это было тепло и приятно. Алексей сам не понял, когда заснул под звуки его голоса, точно дома под бормотание телевизора. Под утро стало холодно. Или ему показалось. Алексей нашарил одеяло, натянул на плечи. Сонный Брайан что-то сказал — коротко, почти шёпотом. Он не понял. Ответить было нечего. Когда Алексей закрыл глаза, ему на секунду показалось, что всё это — сон. Не потому что нереально, а потому что слишком легко. Утром наверняка будет другое. Но сейчас утра не было. *** Он проснулся от света. Не от солнца — от белого, ровного, как в раздевалке. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, проверяя тело: голова тяжёлая, во рту сухо, мышцы тянут. Всё знакомо. Всё нормально. Когда открыл глаза, потолок был тем же — белым, без трещин. Никаких спецэффектов. Рядом кто-то дышал. Спокойно, ровно. Алексей повернул голову — без внутреннего сопротивления, просто чтобы зафиксировать обстановку. Брайан лежал на боку, спиной к нему, рука с татуировкой выброшена поверх одеяла. Ничего особенного. Обычный человек. Утром все выглядят одинаково. Он прислушался к себе. Никакого тепла. Никакой тоски. Никакой паники. Вообще ничего, будто кто-то щедрый вколол ему в душу пять кубиков лидокаина. Это даже слегка удивляло. Алексей сел на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить. Нашёл часы, телефон, одежду, кроссовки. Всё на месте. В голове было пусто — не в хорошем смысле, а в рабочем. Как перед игрой. В ванной он умылся холодной водой, долго, тщательно. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо как лицо. Чуть помятое, на щеках щетина, глаза красные — ну так пил. Он кивнул отражению, как будто заключая с ним договор. Когда вышел, Брайан уже не спал. Сел в кровати, потянулся, что-то сказал — коротко, буднично. Улыбнулся. Не той улыбкой, что ночью. Другой. Дневной. Алексей понял только отдельные слова. Morning. Coffee. Возможно, вопрос. — I have… training, — ответил с натяжкой. Универсальная фраза. Железобетонная. Брайан кивнул. Без обиды. Без попытки задержать. Как будто так и предполагалось. Пока Алексей обувался, на него смотрели — спокойно, удовлетворенно, без ожиданий. Это было почти неловко, но не критично. Он не знал, куда деть взгляд, поэтому сосредоточился на шнурках. На прощание было что-то вроде касания — плечом, рукой, он не понял. Или не стал понимать. Слова тоже были какие-то нейтральные. Good luck. Или see you. Разницы не было. В коридоре пахло чистящим средством. Алексей шёл быстро, не оглядываясь. Лифт ехал долго. В отражении металлической стены он снова выглядел нормально. Даже собрано. На улице было прохладно. Это помогло. По дороге в свою часть деревни он пару раз ловил себя на том, что ждёт — чего именно, он бы не смог сказать. Какого-то отклика. Эха. Послевкусия. Ничего не было. Это было… удобно. К завтраку он уже рассказывал, как «зависли с ребятами», как «перепили», как «надо сегодня лечь пораньше». Всё сходилось. Никто не задавал лишних вопросов. И он вдруг ясно понял: если не возвращаться мысленно, если не называть, если не искать, то это можно аккуратно сложить в ящик с пометкой неважно. Как странный сон. Как чужую историю. Как что-то, что произошло не с ним. Он доел, вытер руки салфеткой и встал. Тренировка начиналась через сорок минут. Всё шло своим чередом. *** Лёд был чужой — светлее и твёрже, чем дома, с ровной разметкой, с олимпийскими кольцами, с другими спонсорскими логотипами. Алексей выехал на раскатку и сразу ушёл в движение: круг, второй, разворот. Коньки шли хорошо. Тело слушалось. Американцы вышли следом. Другой темп, другой шум — смех, стук клюшек, кто-то что-то крикнул по-английски. Он не вслушивался. На льду язык всегда один. Он увидел его не сразу. Сначала — номер. Потом — манеру катания: чуть свободнее, чем нужно, как будто лёд ему должен. Потом уже лицо. Просто факт: это он. В груди потянуло. Должно быть, достал запоздалый мандраж перед матчем, который определял всю его будущую жизнь. Брайан что-то сказал своему сокоманднику, улыбнулся, махнул рукой. На секунду их взгляды пересеклись — случайно, как это бывает перед вбрасыванием. Без узнавания. Или с узнавания — он не понял. Алексей подумал: ну вот. И всё. Судья дал свисток. Он наклонился, проверил шнуровку, постучал клюшкой по льду. Сердце билось ровно. Дыхание — в норме. Когда они сошлись у борта в первом же отрезке, было тесно, жёстко, как положено. Плечо в плечо. Запах экипировки. Лёд летел в лицо. Ничего лишнего здесь быть не могло. Алексей отметил — профессионально, — что американец (Брайан) сильнее, чем казался. Хорошо держал удар. Сделал вывод: надо быть аккуратнее. Это была полезная мысль. Удобная. После замены он сел на скамейку, снял перчатку, вытер лицо. Где-то на периферии сознания мелькнуло: белый потолок. И сразу исчезло, как мусор на экране. Игра шла. Очки были важнее. Всё остальное — нет. Он больше не смотрел в ту сторону. Они победили. *** Командный дом гудел как улей. В зале смешались запахи еды, алкоголя, спортивной обуви, пота и чистящих средств — всё одновременно, как маленькая собственная вселенная. На стенах висели флаги, плакаты, мерцали огоньки. На столах стояли бокалы, остатки закусок, бутылки, некоторые с этикетками, которые Алексей узнавал, но не мог назвать. Спортсмены ходили группами, перекрикивались, смеялись, делились впечатлениями. Играла музыка, сразу несколько человек подпевали. Кто-то танцевал, кто-то пытался заснять всё на телефон. Радость была повсюду — громкая, заразительная, как физическое явление, которым невозможно не дышать. Алексей стоял у стены с бокалом в руке, наблюдая. Его взгляд скользил по комнате, и вдруг он увидел его — того американца. Тот легко наклонялся к кому-то другому, касался плеча, шутил, улыбался так же открыто, как к нему ночью. Трещина появилась почти сразу: холодное, стылое чувство. Он отпил из бокала, чтобы его смыть, глубоко вдохнул, отвернулся, и странное облегчение промелькнуло вместе с лёгкой грустью. Радость вокруг была настоящей, шумной, всеобщей. А внутри остался крошечный сквознячок, тихий, болезненный, но переносимый. Он сделал ещё один глоток, улыбнулся друзьям, кто-то хлопнул его по плечу, кто-то подмигнул. И этого оказалось достаточно, чтобы продолжать праздник, держаться в потоке, не оглядываясь слишком опасно назад. *** В аэропорту их встречали громко. Толпой, с цветами, журналистами и всенародным ликованием. Так, как должны были встречать национальных героев. Впереди был Кремль и встреча с президентом. Но пока можно было просто вернуться домой. Накрыли стол. Мать суетилась, отец открыл бутылку водки «по случаю», друзья подтянулись ближе к вечеру. Телевизор показывал повторы — голы, объятия, флаг. Кто-то включил звук погромче. — Вот это да! — повторяли без конца. — Вот это вы дали! Верно, они дали. Он дал. — А атмосфера как? — спросил кто-то. — Да как везде, — пожал Алексей плечами. Почувствовал, что начинает от праздников уставать. Эйфория потихоньку выветрилась. — Все спортсмены. — Ну а вообще? Что больше всего запомнилось? — спросили уже в третий раз, настойчиво, с интересом. Он задумался ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. — Лёд хороший был, — сказал он наконец. Отец кивнул, как будто именно это и хотел услышать. — Ну вот. Это главное. Кто-то пошутил про олимпийскую деревню, про «праздник жизни». Кто-то подмигнул. Алексей усмехнулся без радости. — Да ладно, — отмахнулся, чтобы не развивать скользкую тему. — Не до того было. Игры. Это тоже всех устроило. Он не славился репутацией ловеласа. Позже, когда остались только самые близкие, мать ласково погладила его по голове, спросила: — Ты счастлив? Алексей торопливо кивнул, ткнулся, как в детстве, головой ей в живот и позволил себе посидеть так немного. Ещё чуть-чуть. В тишине. Пока, наконец, не отпустило. Ночью он лежал в своей кровати — знакомой, с привычным скрипом. За окном проехала машина, где-то хлопнула дверь. Он смотрел в темноту и думал о встрече с президентом. О графике. О сезоне. Мысли шли ровно, без сбоев. На секунду — совсем короткую, на грани сна — всплыло ощущение: белый свет, чужая речь, которую он так и не понял. Ощущение невиданного доселе тепла и неги без необходимости быть кем-то определённым. Он повернулся на бок, натянул одеяло выше. Сон, — подумал он без усилия. И этого оказалось достаточно. Утром Алексей проснулся вовремя. За ним приехало такси, чтобы отвести на точку сбора. На улице густо валил мокрый снег. Ничего не было. Жизнь продолжалась.