Гримуар Серебряных Вен

Глава третья: Узел из лжи и правды Два дня прошли в напряжённом молчании. Рей метался между кафедральным собором, где он с каменным лицом вёл «официальное» расследование, и своей аскетичной кельей в церковном общежитии. Он изучал отчёты, допрашивал (уже с подозрением) других послушников о брате Марке, и всё время чувствовал на спине тяжёлый, оценивающий взгляд прелата Варфоломея — человека, который отправил его сюда. Брат Марк, как и предсказывал Халлендорф, исчез. Его нашли в канаве у городской стены на третье утро — тело холодное, с пустым, безмятежным выражением лица. Церковный лекарь констатировал смерть от «разрыва сердца, вызванного чрезмерным усердием в посте и молитвах». Рей, глядя на это лицо, видел лишь искусную подделку. У него не было доказательств. Только леденящее знание, полученное в крипте, и непростые мысли о багровых глазах, которые видели больше. На третий день вечером в дверь его кельи скользнул смятый клочок пергамента. Ни подписи, ни печати. Всего два слова, выведные угловатым, но точным почерком: «Блуждающие Огни. Полночь. Столик в нише.» Сердце Рея учащённо забилось. Это был вызов. И прыжок в пропасть. --- Таверна «Блуждающие Огни» была именно такой, как представлял себе Рей: дымной, шумной, полной сомнительных личностей и приглушённых сделок. Запах дешёвого пива, жареной дичи и человеческого пота висел в воздухе густым маревом. Он, в своём тёмном, но скромном кафтане, чувствовал себя белой вороной. Инстинкт инквизитора кричал об опасности. В глубине зала, в каменной нише, скрытой от посторонних глаз тяжёлым занавесом, сидел Халлендорф. Он не надеялся на маскировку — его тёмные одежды и бледность всё равно выделяли его, но в этой нише он был почти невидим. Перед ним стоял недопитый бокал красного вина. Его глаза были прикрыты, но когда Рей отодвинул занавес, они открылись, вспыхнув в тусклом свете. — Вы пришли. Не в доспехах веры. Это обнадёживает, — голос Халлендорфа был ровным, но в нём чувствовалась усталость. Рей сел на противоположную скамью, спиной к стене, привычно окидывая взглядом пространство. — Почему здесь? — Потому что это заведение — нейтральная территория. И хозяин здесь языкастый, может быть полезен в будущем. Он… наслаждается спектаклем, —Халлендорф слегка кивнул в сторону стойки, где упитанный мужчина с умными, весёлыми глазами полировал бокал, периодически поглядывая в их сторону. — знает всё. И продаёт только ту информацию, которая увеличивает общую драматичность ситуации. Сейчас мы для него — главное представление сезона. — Очаровательно, — буркнул Рей. — Что вы узнали? — Не только я. Думал, эти два дня я провёл, любуясь фолиантами? — Халлендорф отпил вина. — Брат Марк был сиротой, взят в церковь десять лет назад из благотворительной обители. Ничем не примечателен. До шести месяцев назад. — Что случилось шесть месяцев назад? — Его, как и ещё трёх послушников, отобрали для «особого послушания» в личной капелле прелата Варфоломея. Официально — для ухода за реликвиями и ночных молитв. С тех пор их видели редко. Они стали… тише. Бледнее. Как выгоревшие рисунки на пергаменте. Рей сжал кулаки под столом. Прелат Варфоломей. Человек, который благословил его миссию. Человек с умными, добрыми глазами и репутацией аскета. — Доказательств нет, — пробормотал он. — Есть кое-что лучше доказательств, —Халлендорф достал из складок плаща маленький, завёрнутый в шёлк предмет. Он развернул ткань. Лежал кусок воска от церковной свечи, но не простой — на нём был отпечаток. Часть какого-то символа, угловатого, не принадлежащего канонической иконографии. — Я достал это из подсвечника в той самой капелле. Пробрался прошлой ночью. — Вы… проникли в личную капеллу прелата? — у Рея аж перехватило дыхание. — Вы сказали «сохранить меня в живых как оружие». Оружие должно действовать. Этот символ… я видел его в одном гримуаре. Он связан не с призывом, а с удержанием. С своего рода… духовным консервированием. В этот момент к их столику подошёл сам Варрон, неся два новых бокала и кувшин. Его улыбка была широкой и неестественно искренней. — Господа! Вижу, беседа требует подкрепления. Вино здешнее, терпкое, но честное. Как и хорошая сплетня. Он поставил бокалы, налил, его глаза блестели любопытством. — Спасибо, — сухо сказал Халлендорф, не отводя от него багрового взгляда. — Вы что-то знаете. — Я? Я просто скромный торговец выпивкой и атмосферой, —Варрон развёл руками, но его взгляд скользнул по символу на воске. — Хотя… странные символы нынче в моде. Особенно среди тех, кто считает, что старые молитвы утратили… остроту. — Кто? — спросил Рей, и в его голосе прозвучала инквизиторская сталь. Варрон покачал головой, делая вид, что испуган. — О-хо! Прямые вопросы от служителя Света. Нехорошо. Я ценю тонкость. Но скажу так: ищите того, кто ищет вечность не на небесах, а здесь, на земле. И кому для этого нужно много-много… свечьего воска. Точнее, того, что горит ярче воска. Он многозначительно потрогал свою грудь в области сердца, развернулся и скрылся за занавесом, оставив их в тяжёлом молчании. — Он намекает на ритуал, — тихо сказал Халлендорф. — На то, что собранная энергия, сила жизни из сердец… используется для чего-то. Для продления жизни? Для могущества? Для создания большего числа пустотелых? — Мы должны попасть в капеллу. При дневном свете. Официально, — сказал Рей. — У меня есть право инспектировать все помещения собора в рамках расследования. — Это безумие. Он вас заподозрит. — Он уже заподозрил. Но если я буду действовать как рьяный, но глупый инквизитор, который просто проверяет все возможности… это может сработать. Мне нужен предлог. Халлендорф задумался, его пальцы водили по краю бокала. — Кража. Объявите, что из собора пропала некая незначительная, но уникальная реликвия. И что вы проверяете все помещения на предмет её возможного сокрытия. — Это рискованно. — Всё, что мы делаем, рискованно. Завтра, после утренней службы. Я буду рядом. Мои глаза могут увидеть то, что вы пропустите. Рей кивнул, чувствуя, как между ними возникает незримая нить согласия, опасного партнёрства. Он поднял бокал. — За правду. Какой бы горькой она ни была. Халлендорф на секунду замер, глядя на него. Потом медленно поднял свой. — За глаза, которые осмеливаются на неё смотреть. Они выпили. Вино и вправду было терпким и честным. --- На следующее утро Рей, облачённый в полную инквизиторскую регалию, с серьёзным лицом предстал перед прелатом Варфоломеем. Старый священник сидел в своём кабинете, заваленном свитками и богословскими трудами. Его лицо, испещрённое морщинами, выражало отеческую озабоченность. — Сын мой, слышал, ты работаешь не покладая рук. Нашёл ли нить в этом тёмном деле? — Я ищу, ваше преосвященство, — отвечал Рей, глядя ему прямо в глаза, стараясь не видеть в них ничего, кроме мудрости. — И для полноты картины должен осмотреть все помещения. К несчастью, появилась новая проблема — пропал ларец с мощами святой Агаты из ризницы. Возможно, это связано. Варфоломей поднял брови. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то острое, быстрое, как лезвие. Затем снова мягкость. — Конечно, конечно. Увы, и в доме Божьем есть место алчности. Осматривай всё, что сочтёшь нужным. Моя личная капелла, разумеется, тоже открыта для тебя. Разрешение было получено слишком легко. Это насторожило Рея ещё больше. Капелла прелата оказалась небольшой, но богато украшенной комнатой за алтарём. Витражи изображали Страсти Господни, ковёр был густым и мягким. Воздух был густ от запаха ладана и воска. Рей медленно обходил помещение, делая вид, что ищет ларец. Его сердце колотилось. Где-то рядом, спрятавшись в потайном служебном ходе (о котором ему накануне рассказал Халлендорф, изучивший планы собора столетней давности), должен был находиться сам «Вивисектор». Рей подошёл к алтарю. На нём лежала старинная, потрёпанная книга псалмов. И рядом — подсвечник. Тот самый. Он наклонился, будто рассматривая резьбу. И увидел: на дне подсвечника, в застывшем воске, был оттиск целого символа. Сложного, запутанного, напоминающего иссохшее дерево или систему кровеносных сосудов. В этот момент дверь в капеллу тихо открылась. Вошёл не служитель. Вошёл сам прелат Варфоломей. Его шаги были бесшумными. — Нашёл что-нибудь, сын мой? — спросил он. Его голос звучал так же мягко, но в нём не было тепла. Была тихая, леденящая пустота. Рей выпрямился, оборачиваясь. — Нет, ваше преосвященство. Кажется, здесь ничего нет. — Ошибаешься, — сказал Варфоломей. Он стоял между Габриэлем и дверью. Его глаза, обычно добрые, теперь смотрели с плоским, бездушным интересом. — Здесь есть ты. Слишком любопытный, слишком умный пёс. И тот, кого ты привёл с собой. Из складок его рясы выскользнула та самая сухая, спиралевидная палочка из тёмного дерева. Рей почувствовал знакомый леденящий холод, исходящий от неё. — Вы… — прошептал Габриэль, рука тянется к мечу. — Я ищу путь к вечности, инквизитор, — сказал прелат. Его голос был лишён всякой патетики, это был голос учёного, констатирующего факт. — Сердца, полные жизни, веры, страсти — это топливо. Мои бедные, пустотелые слуги — инструменты сбора. А такие, как ты… полные решимости и силы духа… вы — особый сорт. Ваше сердце могло бы питать мои изыскания долгие годы. Из тени за алтарём вышли двое. Молодые послушники с теми же пустыми глазами, что и у брата Марка. Они двигались беззвучно, отрезая пути к отступлению. Рей выхватил меч. Но он знал, что против этого оружие бессильно. Холод уже сковывал его конечности, подбираясь к груди. И тогда в капелле погасли свечи. Не от сквозняка, а будто кто-то высосал из них свет. Во тьме засветились два багровых угля. — Не трогай его, — прозвучал низкий, вибрирующий голос Алрика. Он вышел из потайного хода, его багровые глаза пылали в полумраке, освещая его бледное лицо жутковатым сиянием. Он смотрел не на послушников, а прямо на прелата Варфоломея. — Я вижу это, — сказал Халлендорф, и каждый звук давался ему, казалось, с болью. — Вижу нити, что тянутся от тебя к ним. Вижу дыру в тебе самом. Ты не продлеваешь жизнь, старик. Ты лишь латаешь свою распадающуюся сущность чужими осколками. И каждый раз нужно всё больше. Ты — не бог. Ты — голодная, жаждущая пустота. Варфоломей впервые показал эмоцию. Его лицо исказила ярость, но не человеческая, а холодная, безжизненная. — Молчи, выродок! Твои глаза — ересь! Ты видишь лишь то, что не должно быть видно! Он направил свою спиралевидную палочку на Халлендорфа. Рей почувствовал, как волна леденящего оцепенения ударила в воздух. Но Халлендорф не отступил. Он сделал шаг вперёд, и его глаза вспыхнули ярче. — Я вижу правду. И сегодня она будет видна всем. С нечеловеческим усилием он протянул руку не к Варфоломею, а к одному из пустотелых послушников. Багровый свет из его глаз перекинулся на юношу, окутал его. И тогда произошло нечто ужасное и прекрасное. На мгновение в пустых глазах послушника вспыхнула искра — мука, ужас, осознание. Один короткий миг того, кем он был. И затем — окончательное, освобождающее угасание. Тело послушника рухнуло на пол, как пустая оболочка. — НЕТ! — закричал Варфоломей, но в его голосе был не гнев, а панический ужас. Он отшатнулся, и в этот момент Рей, собрав последние силы, рванулся вперёд. Он ударил не мечом — он ударил кулаком, в котором зажата была серебряная ложка. Ложка вонзилась не в тело, а в ту самую сухую спираль в руке прелата. Раздался звук, похожий на треск ломающегося стекла и высохшего дерева. Палочка раскололась. И по телу Варфоломея пробежали судороги. Он не закричал. Он… рассыпался. Не в прах, а в нечто иное: его форма на мгновение потемнела, расплылась, словно тень на солнце, и исчезла, оставив после себя лишь смятую на полу рясу и запах тлена, смешанный с ладаном. Второй пустотелый замер, а затем просто упал, как сломанная марионетка. В капелле воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Габриэля. Он опустился на колени, чувствуя, как мир вокруг плывёт. Халлендорф стоял, опираясь о стену, его глаза были закрыты, по бледным щекам струились две тонкие кровавые слезинки — перегрузка, боль, цена увиденного и содеянного. — Что… что мы сделали? — прошептал Рей. — Закончили то, что он начал, — хрипло ответил Халлендорф. — Он был уже больше пустотой, чем человеком. Мы лишь… ускорили распад. Шаги в коридоре заставили их обоих вздрогнуть. Габриэль вскочил, пытаясь придумать объяснение. Но в дверь капеллы заглянуло не гневное лицо стражника, а улыбающаяся физиономия Варрона, держащего в руках церковный ключ. — Всякое бывает в доме Господнем, — философски заметил он. — Иногда прелаты… исчезают во время усердной молитвы. Случается. Особенно если есть свидетели, которые видели, как он удалился в свои покои, «не желая, чтобы его беспокоили». — Он многозначительно посмотрел на Рея, потом на Халлендорфа . — Уборка, господа, стоит дополнительно. Но для таких талантливых артистов… я сделаю скидку. Час спустя капелла была пуста и чиста. От прелата Варфоломея не осталось и следа. Тела пустотелых (и тело настоящего брата Марка,  которые Варрон «любезно» предоставил) были тайно вынесены и похоронены как жертвы «неизвестной болезни сердца». Рей стоял на паперти собора, глядя на заходящее солнце. Он должен был составить отчёт. Объявить, что прелат, не вынеся тягот расследования и скорби о пастве, удалился в затворничество, а дело о высушенных сердцах, увы, остаётся нераскрытым из-за недостатка улик. Ложь. Огромная, чёрная ложь. Рядом с ним возникла тень. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросил Халлендорф. Его глаза были снова прикрыты, на лице — маска прежней холодности, но в уголках губ таилась глубокая усталость. — Иногда единственная правда, которую можно явить миру, — это хорошо составленная ложь. Чтобы не посеять панику. Чтобы не разрушить последние опоры. — Это неправильно, — сказал Рей, но без прежней горячности. — Это необходимо, — поправил Халлендорф. — Выигранная битва — не война. Тот, кто создал этот символ, который использовал Варфоломей… он не придумал его сам. Он где-то этому научился. Значит, есть источник. И другие ученики. Он повернулся, чтобы уйти. — Подожди, — остановил его Габриэль. — Ты… что ты сделал с тем послушником? В конце. Халлендорф замер. Его плечи напряглись. — Я показал ему правду. На мгновение. Чтобы он мог… уйти человеком, а не пустой скорлупой. Это… тяжело. — Почему ты это сделал? Багровые глаза на миг встретились с янтарными. — Потому что ты был прав. Стратегия. Сохранять оружие. Но иногда оружие должно помнить, что оно — не просто инструмент. И он ушёл, растворившись в сгущающихся сумерках. Рей остался один под огромным, холодным небом. Он чувствовал вкус лжи на языке и тяжесть правды в сердце. Он спас город от монстра. И потерял часть своей безоговорочной веры. Но приобрёл нечто иное — сложное, опасное, но настоящее. И тёмного, одинокого союзника, чьи багровые глаза, возможно, были самым честным зеркалом в этом мире, полном теней. А в таверне «Блуждающие Огни» Варрон, подсчитывая щедрую плату (взял и серебром, и интересной информацией об устройстве церковных подвалов), довольно улыбался. Первый акт завершился. Но пьеса, он чувствовал, была далека от финала. Где-то там, в других городах, в других соборах, другие «ученики» продолжали свои изыскания. И эти двое, инквизитор и еретик, теперь навсегда были связаны узлом из лжи, правды и той странной, хрупкой нити, что тянулась между ними.