Гримуар Серебряных Вен

Глава шестая: Тетрадь Пустого Сердца Погреб Варрона поглотил их, как каменное чрево. Глухая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в лампе, была гуще, чем темнота на улице. Габриэль прислонился к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в руках — не от холода, а от адреналина и отвращения. В его кармане лежала тетрадь доктора Люциуса, жгущая кожу через ткань, как раскалённый уголёк. Алрик сидел на краю походной кровати, локти на коленях, лицо скрыто в ладонях. Повязка с него слетела, и в тусклом свете Габриэль видел ужасающие подробности: багровые веки сомкнуты, но из-под них сочились не слёзы, а густые, тёмно-красные полосы, стекавшие по мраморной бледности щёк. Он дышал неглубоко, с хрипотцой. — Нужно промыть глаза, — нарушил молчание Варрон. Он уже вернулся с миской чистой воды, полотенцами и склянкой с какой-то мутной жидкостью. Его обычная насмешливость исчезла, уступив место сосредоточенной, почти хирургической эффективности. — Алрик. Дай посмотреть. Алрик не сопротивлялся. Варрон аккуратно, но уверенно отвёл его руки, промокнул кровь. Лицо Алрика в свете лампы выглядело разбитым, постаревшим на десять лет. — Настой окопника и паутины серебристой, — пояснил Варрон, закапывая жидкость. — Не для зрения. Для заживления сосудов. Чтобы ты не истёк кровью через глазницы. Зрение… — Он вздохнул. — Зрение вернётся, когда организм справится с ожогом. Если справится. — Я видел достаточно, — прошептал Алрик. Его голос был безжизненным. — Ты видел слишком много, — поправил Варрон. — Читать мысли пустоты — всё равно что пить яд, надеясь, что отравят только твою чашу. Он задевает и сосуд. Габриэль не выдержал. Он вытащил тетрадь, швырнул её на стол рядом с бутылками. — Что нам со всем этим делать? Это… это же прямая улика. Доказательство заговора! Варрон взял тетрадь, листая страницы с тем же безразличием, с каким изучал винные сорта. — Улика против кого, милый инквизитор? Против мёртвого лекаря-шарлатана, который, как все скоро решат, сошёл с ума от собственных снадобий? — Он ткнул пальцем в герб. — Ordo Vacui Corde. Ты где-нибудь в церковных реестрах видел такую организацию? Они не существуют. Они — призрак. А призраков не судят. — Но имена… симптомы… «готов к изъятию»… — Габриэль чувствовал, как его идеальный, выстроенный мир рушится окончательно. — Это список потенциальных жертв, — холодно констатировал Алрик, не открывая глаз. — И инструкция по их «сбору». Малхаус и его орден не просто убивают. Они проводят полевые исследования. Оптимизируют процесс. Тот, кого мы убили в капелле… Варфоломей… он был грубым экспериментатором. Люциус — тонким аналитиком. Они дополняли друг друга. Часть системы. Он поднял голову, его бледное лицо было обращено в пространство. — И теперь система знает, что два её компонента уничтожены. И знает, что есть я. Они будут искать. Не просто еретика. А сбой в их собственном уравнении. Аномалию, которая видит их насквозь. Варрон закрыл тетрадь с решительным хлопком. — Значит, нужно стать призраками в ответ. Вы, Габриэль, будете играть свою роль безупречно. Скорбящий, но исполнительный инквизитор, потрясённый безумием и смертью лекаря, который, возможно, был связан с делами о сердцах. Вы проведёте бурное, но бессмысленное расследование о докторе. А мы… — он посмотрел на Алрика, — мы займёмся реальной работой. — Какая работа? — спросил Габриэль, чувствуя себя мальчишкой, которого допускают в разговор взрослых. — Расшифровка, — сказал Алрик. Его голос приобрёл слабый, но узнаваемый оттенок учёного интереса. — В этой тетради не только списки. Здесь шифр. Метки. Возможно, способ связи. Или указания на других агентов. — Он потянулся к столу, его пальцы нашли край тетради. — Мне нужна бумага. Уголь. И тишина. Мои глаза не видят, но ум… ум работает. Я могу реконструировать паттерны по описанию. Варрон кивнул. — Устрою. А вам, дорогой Инквизитор, — он повернулся к Габриэлю, — пора возвращаться. К вашему надзирателю-писцу. И проявите должное расстройство, да? Вы ведь только что нашли ещё одного сумасшедшего на улицах своего города. Это подрывает авторитет. Габриэль задержался у занавеса. Он смотрел на Алрика: сгорбленную спину, тонкую шею, окровавленное лицо, сосредоточенное на незримых цифрах и символах. Этот человек, еретик, которого он должен был предать огню, сейчас был самым ясным, самым честным и самым уязвимым существом в его жизни. — Алрик, — тихо позвал он. Тот слегка повернул голову. — Береги себя. Если что… я вернусь. После полуночи. На губах Алрика дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Сентиментальность, инквизитор, убийственна в нашем деле. — Это не сентиментальность, — отрезал Габриэль. — Это тактика. Я охраняю наше оружие. И он вышел, оставляя за собой тишину погреба, нарушаемую лишь шелестом бумаги и тяжёлым дыханием провидца. --- Путь обратно в церковный квартал был похож на движение сквозь густой, враждебный туман. Каждый силуэт в переулке казался наблюдателем, каждый свет в окне — глазом. Габриэль заставил себя выпрямиться, принять официальное, недовольное выражение лица — маска инквизитора, раздражённого беспорядком в его владениях. Его келья была нетронутой, но воздух в ней стоял спёртый, чуждый. На столе лежал аккуратный свёрток — очередной отчёт, который нужно было переписать для Писца. Габриэль сел, уставившись на пергамент, но буквы расплывались. Перед глазами стояли другие символы: геометрический герб Пустого Сердца, стеклянные глаза Люциуса, кровавые слёзы Алрика. Он взял перо. Начал писать механически, вкладывая в текст ровно ту степень официального беспокойства и показной решимости, которую от него ждали. «…обнаруженный мною целитель, именовавший себя Люциусом, при детальном осмотре оказался душевнобольным… в его бумагах найдены богохульные рисунки и не поддающиеся разумному толкованию списки… причина смерти — внезапный припадок падучей… возможная связь с предыдущими преступлениями требует дополнительного изучения, но маловероятна…» Ложь. Каждое слово — ложь. И он писал её легко, почти профессионально. Это открытие было почти таким же страшным, как тетрадь в его внутреннем кармане. Он становился частью этого мира теней. Он учился говорить на его языке. Глубокой ночью, когда в коридорах затихли шаги, он снова выбрался наружу. На этот раз он был тенью, призраком, каким должен был стать. Он шёл не по главным улицам, а по крышам сараев, через огороды, мимо спящих сторожевых псов, которых усыплял брошенными кусками хлеба. Варрон ждал его у чёрного хода, его лицо в свете поднятого фонаря было серьёзным. — Ждёт. Работает. Не говорил ни слова за всё время. Только просил читать вслух числа и повторить нарисованные символы. В погребе за столом, заваленном листами исписанной бумаги, сидел Алрик. Повязка была снова на месте, но он её сдвинул на лоб. Его руки, запачканные углём, двигались над чистым листом с поразительной уверенностью. Он не рисовал. Он проводил линии, будто его пальцы видели незримую схему. На уже готовых листах Габриэль увидел сложные переплетения геометрических фигур, напоминающие то ли чертежи машин, то ли схемы нервных систем. И среди них — знакомые символы из воска и тетради, но теперь они были частью большего целого. — Это не просто ритуал, — проговорил Алрик, не останавливая движения. Его голос был низким, монотонным, голосом человека, говорящего во сне. — Это проект. Архитектура. Они строят… механизм. Духовный механизм. Сердца — не конечная цель. Они… топливо. Или детали. Для чего-то большего. Он оторвал руку от бумаги, на ощупь нашёл один из листов и протянул его в сторону Габриэля. — Вот. Центральный узел. Место, куда всё стекается. Габриэль взял лист. На нём была изображена схема, напоминающая чертёж гигантских подземных залов или, что было ещё страшнее, внутреннее устройство какого-то немыслимого органа. И в самом центре была пометка, выведенная рукой Варрона под диктовку Алрика: «Локус. Подземелья Старого Собора. Шпиль». — Старый Собор… — прошептал Габриэль. — Он заброшен сто лет. Считается неосвящённым местом после пожара. — Идеальное прикрытие, — сказал Варрон. — Никто не ищет святости в пепелище. Там можно копать. Строить. Творить. Алрик медленно опустил голову на руки, его силы, казалось, окончательно покинули его. — Теперь вы знаете где, — прошептал он. — Но не знаете что. И не знаете сколько их. Идти туда сейчас — самоубийство. Габриэль смотрел на схему, затем на сломанную фигуру провидца. В его груди закипала знакомая, яростная решимость — та самая, что привела его в усадьбу фон Халлендорфов. Но теперь она была отточена болью, предательством и странной, новой ответственностью. — Тогда мы не пойдем, — сказал он твёрдо. — Сначала мы узнаем что. И сколько. — Он посмотрел на Варрона. — Вам ведь нужны новые истории для продажи? Я думаю, пора найти покупателей на историю о «сумасшедшем лекаре» и его «бредовых записях». Среди определённого круга. Варрон улыбнулся. Это была не весёлая улыбка тавернщика, а холодная, хищная усмелка информационного брокера, почуявшего главную сделку в жизни. — О, определённый круг найдётся. Люди, которые очень щепетильно относятся к чистоте церковных рядов. Конкуренты, так сказать. Или… истинно верующие, которым не по нутру странные смерти и исчезновения. Информация — монета. А у нас, кажется, появилась целая казна. Алрик поднял голову, его багровые очи были обращены в сторону Габриэля. — Вы понимаете, на что подписываетесь? Это будет игра на грани. Вы будете сеять панику и подозрения внутри самой Церкви. Габриэль встретил его невидящий взгляд. — Они посеяли их первыми. Когда начали вырывать сердца во имя своего «порядка». Теперь мы просто… удобряем почву. Чтобы яд сам их и уничтожил. В погребе повисла тишина. Три человека — инквизитор, еретик и циник — стояли на краю бездны, готовые развязать тихую, подпольную войну против призрачной организации, укрывшейся в сердце света. У них не было армии. Только одна тетрадь, слепой провидец, горстка опасных секретов и хрупкий, ненадёжный союз, скреплённый чем-то более прочным, чем долг или выгода. Сквозь боль и тьму между ними протянулась тончайшая, незримая нить — и она была крепче любой стальной цепи.