Don't Look Back / Не оглядывайся

Гарри становится проблемой. Его уверенность в том, что Малфой окончательно поддался Тёмным искусствам, разрастается, как инфекция. И внезапно он оказывается рядом каждый раз, когда Гермиона пытается найти Малфоя. Ей и в голову не приходит, что её собственные мотивы давно вышли за рамки обычного. Она ни на секунду не задумывается о своём внезапном интересе. Зато мотивы Гарри кажутся ей очевидно ошибочными. Сам Малфой начинает вести себя так, словно его загнали в угол — слишком тесный, без выхода. Даже когда за ним не следят, он держится так, будто за ним наблюдают. Впрочем, это недалеко от истины: она действительно всегда за ним наблюдает. Она замечает, как он постоянно оглядывается через плечо, как замирает на долю секунды перед тем, как свернуть за угол. Двойное внимание заметно его изматывает, но она всё равно не может заставить себя отступить. С Люпином всё было иначе. Слово «профессор» стояло между ней и всеми вопросами, которые она хотела задать на третьем курсе. Всем, что хотела понять. Она могла бы написать ему — и даже собирается сделать это сейчас. Но наблюдать она не могла. Не могла подглядывать, лезть, выспрашивать так, как ей отчаянно хотелось. С Малфоем же поле ровное. Между ними — лишь старая, застоявшаяся взаимная неприязнь. И, что важнее, при всех её расспросах, попытках надавить и выведать, он так и не сказал ей «нет». По крайней мере, не по-настоящему. Не тем жёстким, окончательным «нет», которого она ждала с того самого момента, как последовала за ним в класс зельеварения. А вот Гарри вполне способен всё разрушить. Даже если она сама до конца не понимает, что именно это «всё» означает. Она не может следить за Малфоем, когда за Малфоем следит Гарри. Её всё больше раздражает его прямолинейный, неуклюжий подход. Гарри не держится на расстоянии, когда Малфой уходит из Большого зала раньше времени или выскальзывает из класса сразу после звонка. Он бросается за ним — с решимостью и уверенностью человека, который убеждён, что поступает правильно. Будто в любую минуту он застанет Малфоя в каком-нибудь чулане для мётел, занятого тем, что высасывает кровь у невинной жертвы. Кровь. Интересная мысль. Она снова и снова представляет её на руках Малфоя — резкий контраст с его бледной кожей, даже после того, как он сказал, что никогда никого не убивал. Представляет, как она стекает по его подбородку, как пропитывает разорванные рукава, как собирается лужами на полу. И реакция, которую вызывает у неё этот образ, оказывается неожиданной. Малфой вовсе не… непривлекателен. Хотя сформулировать это иначе ей трудно. Он не в её вкусе — угловатый, резкий, с напряжённой осанкой, вздёрнутым носом и вечным выражением презрения во взгляде. Не говоря уже о его поведении. К тому же она никогда не любила блондинов. А вот кто-то вроде Рона… об этом достаточно просто подумать, чтобы вздохнуть. Смотреть на Рона — всё равно что погружаться в тёплую ванну: его лёгкая россыпь веснушек, мягкие, сонные глаза, тепло и живой цвет, который от него исходит. Смотреть на Рона бесконечно приятнее, чем смотреть на Малфоя. Малфоя, который одним взглядом способен заставить почувствовать, будто ледяной осколок прошёлся по внутренностям. И всё же мысль о Малфое — даже покрытом кровью, и почему, во имя всего святого, она никак не может перестать представлять эту кровь? — действует странно обезоруживающе. В этом есть уязвимость. Беспомощность. Потеря контроля. И ей трудно не думать об этом. Ей хочется увидеть его таким — Малфоя, отданного на волю природы. Отчасти это было бы даже приятно. Почти справедливо — после всех лет его издевательств. И всё же правда в том, что значительная часть её отчаянно хочет помочь. Почему, ради всего на свете, она хочет помочь? Почему она уже это предложила? И почему — боже мой, почему — он так и не сказал «нет»? Где-то к середине октября всё окончательно перестаёт укладываться в привычную картину. До следующего полнолуния остаётся всего неделя, и уже несколько дней Гермиона ломает голову, как к нему подступиться. Одно дело — попросить показать, как он варит аконитовое зелье. И совсем другое — снова попросить разрешения смотреть. Уже на то, чтобы предложить помощь, у неё ушло неприлично много мужества, а учитывая, что он так и не дал ответа, она почти уверена: ответ будет отрицательным. Но если он позволил ей смотреть однажды — почему не дважды? Она почти доводит себя до изнеможения, подбирая слова, когда это происходит. Сегодня на зельях они варят Усыпляющее зелье — относительно простое, и, возможно, именно поэтому она позволяет мыслям блуждать. Из-за рассеянности её рука соскальзывает за край котла в тот момент, когда она добавляет лаванду, и обжигающее, ещё не доваренное зелье прожигает чувствительную кожу на внутренней стороне запястья. Она вскрикивает и резко отшатывается, тряся рукой и прижимая обожжённое место. Профессор Слизнорт тут же подходит, бормоча что-то о сосредоточенности, и накладывает охлаждающее заклятие. — Ничего страшного, мисс Грейнджер, — говорит он. Но внимание Гермионы приковано совсем не к нему. Она уверена, что видела это. Всего через несколько секунд после того, как боль заставила её шумно втянуть воздух сквозь зубы, Малфой — сам источник её рассеянности — издал похожий звук на другом конце класса. Тише, почти настолько, что она не уверена, как вообще его услышала. Но она точно видела. Видела, как он выронил длинную ложку, которой мешал зелье, и резко дёрнул вниз рукав. Видела, как он сжал запястье и вдавил в него подушечку большого пальца, нахмурившись — растерянно, сбито. Забини тоже это заметил — ткнул его локтем и что-то спросил. Малфой лишь покачал головой, лицо всё ещё оставалось напряжённым. А потом он слегка повернулся и встретился с ней взглядом — и в этом взгляде было что-то такое, что ясно дало ей понять: это не совпадение. Они смотрят друг на друга и сейчас, даже когда Слизнорт добродушно подталкивает Гермиону обратно к котлу. — За работу, мисс Грейнджер. Не дремлем над зельем! — Да, профессор. Спасибо, — тихо отвечает она, всё ещё немного оглушённая. Малфой приподнимает бровь, когда она не отводит взгляд первой. В этом жесте нет ни вызова, ни насмешки — только вопрос. Что только что произошло? Ответа у неё нет. Она прочищает горло и снова смотрит на Усыпляющее зелье, ощущая, как в запястье всё ещё пульсирует отголосок боли. Объяснения у неё нет. Как нет и убедительного оправдания тому, что Малфой в тот же самый миг испытал то же самое — находясь на другом конце класса. Но если кто она, как не человек науки? А способ отличить совпадение от закономерности — всего один. Незадолго до конца урока, когда все начинают собирать книги, Гермиона снова переводит взгляд на Малфоя. Он возится с ремнём сумки, кивает в ответ на что-то, что говорит Паркинсон, и, наблюдая за ним, Гермиона позволяет кончику пальца скользнуть по краю страницы «Продвинутого зельеварения». Порез получается быстрым и аккуратным — всего лишь лёгкая бумажная царапина. И всё же Малфой резко дёргается, рука с ремнём замирает. Инстинктивно он поднимает палец — тот самый, который она только что порезала, — и тянет его ко рту, будто собираясь слизать кровь, которую, она нутром чувствует, он не ощущает. Понимание приходит к нему через мгновение — когда вкуса нет. Его взгляд резко встречается с её; палец всё ещё у губ. А они слегка приоткрываются, когда она поднимает руку, показывая порез и позволяя тонкой струйке тёплой крови скользнуть по коже к ладони. Она не знает, какое выражение сейчас у неё на лице — что именно он в нём видит, — но никогда прежде ей не доводилось видеть, чтобы Малфой так стремительно покидал помещение. Гарри тут же бросается за ним — наверняка ожидая застать его за чем-нибудь ужасным. Сегодня она пойдет за ним. Ей нужно кое-что почитать. Мадам Пинс оказывается настоящим спасением. Без неё Гермиона никогда бы этого не нашла. Как выясняется, за последние несколько лет библиотекарь разработала весьма хитроумное заклинание — такое, которое позволяет отыскивать фрагменты текста по всей коллекции библиотеки Хогвартса. Это одно из самых изящных заклинаний, какие Гермионе когда-либо доводилось видеть, и мадам Пинс с явным удовольствием демонстрирует его, когда та спрашивает о словосочетании «общие ощущения». В тот вечер Гермиона выходит из библиотеки с семью увесистыми томами, два из которых она уже успела отсеять. — Только не говори, что собираешься читать всё это сегодня, — фыркает Рон с дивана напротив. Он уже битый час листает один и тот же специальный выпуск статьи о «Чадли Каннонс», и к этому моменту Гермиона уже не уверена, читает ли он вообще или просто разглядывает картинки. — Я просто пролистываю, — отвечает она. Рон фыркает снова: — Ну да. Пролистываешь, — и, наклонившись, показывает Гарри метлу. Гермиона вздыхает и снова опускает взгляд в книгу. Вообще-то ему стоило бы сказать спасибо: короткое отвлечение сбивает её с места, и теперь, возвращаясь к тексту и ориентируясь среди абзацев, она вдруг натыкается взглядом именно на это. Ночные инстинкты: мифы и факты Заблуждения, связанные с ночными существами и их инстинктами, широко распространены и уходят корнями в далёкое прошлое. Многие из них, особенно оборотни и упыри, нередко понимаются неверно, исходя из представления, будто они полностью находятся во власти своих низших инстинктов. Упырям приписывают чрезмерный шум, объясняя его отсутствием развитого сознания; оборотней же в большинстве источников сводят к образу бездумных, кровожадных хищников. Эти представления требуют пересмотра. Доказано, что упыри используют шум как инстинктивную форму общения, тогда как оборотни со временем развивают обострённые чувства, призванные защищать не только их самих, но и тех, кто находится рядом с ними — в стае… Взгляд Гермионы спотыкается о слово и возвращается назад. В стае? Во всех книгах, которые она когда-либо читала, оборотней описывали как одиночек; некоторые авторы и вовсе называли их затворниками. Она торопливо переворачивает страницу, пропуская раздел, посвящённый упырям. Инстинкты оборотня — это тонко отлаженный механизм. Назвать его существом инстинкта было бы ошибкой, если считать, что этим его можно свести лишь к роли хищника. Оборотни — существа запаха и зрения, звука и деталей; существа, настолько приспособленные к окружающей среде, что фазы луны напрямую изменяют их физическое состояние. Известно, что они тянутся к тем, чьи ауры и феромоны совпадают с их собственными. Хотя в волшебном мире об этом говорят неохотно, оборотни почти всегда стремятся пометить таких людей как «своих». Немногие исследователи называют этих избранных парамурами. Термин знаком многим, как и его тревожные последствия. Парамур оборотня занимает крайне уязвимое положение: хотя оборотень никогда не станет намеренно вредить ему, чаще всего именно так подобные связи и заканчиваются. И всё же со временем, по мере развития инстинктов, оборотни, по-видимому, находят способы предотвратить подобный исход. Многие из тех, кого наблюдали рядом с их парамурами, начинают испытывать то, что исследователи назвали симбиотическими ощущениями — состояние, при котором между оборотнем и парамуром возникают общие физические ощущения… Гермиона захлопывает книгу — чуть слишком резко, с явным излишком усердия. Гарри приподнимает брови поверх потрёпанного экземпляра «Продвинутого зельеварения». — Ты в порядке, Гермиона? Она прочищает горло и чуть глубже оседает в диване. — Да. Всё нормально. Я… просто устали глаза, вот и всё, — говорит она и снова прочищает горло, уже неосознанно. — Честно говоря, книга довольно скучная. Ничего такого, чего бы я раньше не читала. Она пожимает плечами и улыбается — для них. Внутри она кричит.