Don't Look Back / Не оглядывайся

У Гермионы всегда был странный талант делать всё не в том порядке. Сначала десерт, потом ужин. Душ — перед пробежкой. Сочинения — по выходным, лёгкое чтение — в будни. Она всегда была из тех, кто сначала промывает рану, а потом тянется к ней губами. И сейчас — не исключение. Она прекрасно понимает, что должна была сделать в первую очередь, узнав то, что знает теперь. Прежде всего — читать дальше. Она уже должна была сидеть в библиотеке, выясняя всё возможное и об оборотнях, и о парамурах. Но с той ночи, когда она заставила себя дочитать тот отрывок до конца, книгу она больше не открывала. Теперь у неё осталось лишь слово. Название. Симбиотические ощущения. Сегодня утром книга кажется непомерно тяжёлой в сумке, будто прожигает бок там, где прижимается к телу. И всё же, даже не решаясь перечитывать её снова, Гермиона знает: у неё есть другой путь. Она может пойти к профессору Макгонагалл. Или к профессору Дамблдору. Малфой сам сказал, что Дамблдор в курсе происходящего. И почти наверняка — не в курсе этого. Обратиться к нему было бы правильно. Разумно. Если верить книге, если всё это действительно то, чем кажется, в опасности могут быть они оба. И защита учеников — прямая обязанность Дамблдора. Но, разумеется, к Дамблдору она не идёт. Это был бы логичный следующий шаг, а логике она, по всей видимости, больше не следует. Вместо этого она просыпается рано. Почти не задумываясь о своём внешнем виде, собирает книги — злополучный том в том числе — и на ходу набрасывает галстук на шею. Она выходит из спальни ещё до того, как просыпаются остальные девочки, и, судя по пустым коридорам, раньше большей части школы. В четверть восьмого Гермиона садится на каменную скамью за углом от лестницы, ведущей в подземелья. Она не читает, не упражняется в заклинаниях, почти не думает. Просто смотрит на противоположную стену, запоминая рисунок камней, пока из подземелий не начинают появляться слизеринцы — самые ранние, спешащие в Большой зал на завтрак. Одни проходят мимо, не замечая её вовсе. Другие бросают косые взгляды или усмешки через плечо. Малфой появляется последним. Почти восемь, прежде чем из-за угла показывается его светлая макушка, и Гермиона понимает, что ей повезло: к этому моменту она потеряла лишь малую часть решимости. — Малфой, — окликает она его громче, чем собиралась, и резко встаёт. Раздражение, с которым он реагирует на звук её голоса, ожидаемо — и всё же задевает. Сдавленно фыркнув, почти зарычав, Малфой останавливается и резко разворачивается к ней. — Грейнджер. Челюсть напряжена. Голос — ещё сильнее. Ей приходится прочистить горло. — Мне… мне нужно с тобой поговорить. Лёгкое движение челюсти. — Ты уже это делаешь. Она чувствует, как раздуваются ноздри. — Наедине. Он оглядывается — быстро, настороженно, — словно надеясь, что их никто не видел и не слышал. Гермиона с усилием удерживается от того, чтобы стиснуть зубы. — Если, конечно, ты сможешь выкроить время в своём плотном расписании. Его взгляд резко возвращается к ней. — Десять минут, — шипит он. — Веди. Ей везёт, что она помнит, какой кабинет на уровне подземелий сейчас пустует. Она не сомневается: он удержит её ровно в рамках этих десяти минут, и терять время на поиски нельзя. Малфой захлопывает за собой дверь с излишней силой, сдёргивает сумку с плеча и бросает её на парту. — Ну? — огрызается он, скрещивая руки на груди с такой лёгкостью, будто это его естественное положение. Он прислоняется к двери и всем своим видом демонстрирует скуку. И вдруг ей хочется только одного — стереть это выражение с его лица, увидеть, как оно тает и исчезает, оставляя после себя пустоту. Оказывается, это довольно легко. — Ты знаешь, что такое парамур? Повисает тяжёлая, глухая пауза. — Да, — отвечает он наконец. По голосу ясно: для него это не откровение. Скорее знание, которое он носит с собой давно, не придавая ему особого значения. Но тело выдаёт его сразу. Стоит ей произнести это слово, как он напрягается. Плечи слегка подаются вперёд, линия рта искажается, будто он не успевает удержать выражение лица. Оно исчезает быстро — резко, почти болезненно. Теперь даже издалека видно, как его пальцы впиваются в собственные руки сквозь тонкую ткань рубашки. — Хорошо, — говорит она, отводя взгляд и, насмотревшись, отходя в сторону. Она садится на край парты. — Значит, ты знаешь и о симбиотических ощущениях. Малфой, кажется, не всегда успевает скрыть реакцию. Его губы сжимаются, затем кривятся в откровенном раздражении. — Это что, очередной допрос? — бросает он. А потом, с издёвкой, передразнивая её: — Больно? Тяжело? Одиноко? Может, тебе ещё ошейник с поводком надеть? — А тебе? — вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать. Он резко тянется за сумкой. — Подожди, — она спрыгивает с парты и поднимает руку, останавливая его. Улыбка исчезает с её лица. — Это правда важно. — Не похоже, — холодно отвечает он, закидывая сумку на плечо и направляясь к двери. — Может, когда-нибудь ты научишься не совать нос в чужие дела… Он почти успевает взяться за ручку, когда Гермиона с силой опускает ладонь на стол. Звук выходит резкий, гулкий, отдаётся в коже. Малфой вздрагивает — почти незаметно, но она это видит. Его рука дёргается от двери и сжимается в кулак. Он замирает. Несколько секунд просто стоит, тяжело дыша, не оборачиваясь. — Вообще-то, Малфой, — говорит она тихо, — это касается нас обоих. Он резко выдыхает. Ей кажется, что на мгновение он опускает голову, упираясь лбом в дверь. — Что мне сделать, чтобы ты наконец это понял? — она делает шаг к нему. — Ударить себя? Обжечь руку? Он разворачивается резко, почти рывком. — Попробуй. В следующий миг он уже рядом. Сумка слетает с плеча и летит через весь класс, ударяясь о стену с глухим треском. Что-то разбивается. Гермиона не оборачивается. Он останавливается всего в паре шагов от неё, нависая, дыша тяжело и зло. Она никогда не видела, чтобы кто-то терял самообладание так быстро. — Попробуй, — повторяет он глухо. Зрачки у него расширены, грудь резко поднимается и опускается, будто после бега. И странным образом это не пугает. Она понимает, что, вероятно, должна бы отступить. Испугаться. Но вместо этого поднимает руку — быстро, решительно. Ладонь замирает в нескольких сантиметрах от её лица. И то, как он дёргается, как напрягается всем телом, говорит больше любых слов. Наверное, нормальный человек счёл бы это победой и опустил руку. Принял бы ярость и смущение в его взгляде — и пошёл дальше. Но в этот момент Гермиона не чувствует себя нормальной. Её охватывает странное, притуплённое состояние, словно она находится под действием зелья. Чем дольше она смотрит ему в глаза, тем сильнее расслабляется тело. Напряжение уходит из руки, пальцы сами собой сгибаются. Она не моргает, медленно поднося ладонь к собственному лицу. — Насколько сильно ты это чувствуешь? — спрашивает она тихо, почти шёпотом. Кончики пальцев касаются щеки, едва заметно, словно проверяя саму поверхность кожи. — Только боль?.. Его грудь перестаёт судорожно подниматься и опускаться; дыхание обрывается. Она ведёт ладонью вниз, вдоль линии челюсти. — Только резкие ощущения?.. Он едва заметно вздрагивает. Такое слабое движение, что она могла бы его не уловить, если бы не смотрела так внимательно. Ресницы дрожат — на краткий миг, будто он изо всех сил сопротивляется желанию закрыть глаза. Гермиона резко выдыхает, заметив это. Указательный палец начинает медленно подниматься от подбородка к губам. — Или ты… Он реагирует мгновенно. Резким движением Малфой перехватывает её запястье и дёргает руку прочь от лица. Его пальцы сжимаются крепко, до боли, удерживая её руку между ними, и он резко встряхивает её. — Не играйся, — произносит он тихо. Формально это шёпот, но выражение его лица делает слова похожими на угрозу. — Это не смешно. Ответ она получает сразу. Но сосредоточиться трудно. Его рука всё ещё сжимает её запястье. До этого момента Гермиона не чувствовала ничего, что нельзя было бы объяснить собственными ощущениями. Ничего, что принадлежало бы ему. Теперь же, когда хватка становится теплее и тяжелее, ей кажется, что она улавливает слабый, едва различимый отклик. Странное чувство, будто в её собственной руке находится что-то маленькое и хрупкое. Это пугает. Этого достаточно, чтобы она резко высвободилась. — Я не считаю это смешным, — говорит она, отступая и стараясь взять себя в руки. Она прижимает ладонь к груди и растирает запястье, возвращая в него кровь. — Совсем не считаю. Именно поэтому мне и нужно было с тобой поговорить. Малфой тоже постепенно приходит в себя. И всё же, сознательно или нет, она замечает, как он проводит тыльной стороной ладони по правой щеке. По той самой. — Итак, — произносит она, прочищая горло, — если с этим мы разобрались, можем… — Это полный пиздец. Он резко вскидывает руки и отворачивается, зарывая пальцы в светлые волосы. — Я знаю, — отвечает она скорее себе, чем ему. И всё же то, что он это признаёт, приносит неожиданное облегчение. — Как, чёрт возьми, это вообще произошло? — он начинает ходить по классу, сжимая кулаки. — Я не знаю. — Я не могу… — он обрывает себя, резко разворачивается и указывает на неё пальцем. — Нет, вообще-то могу. Это ты. Ты таскалась за мной. Следила. Преследовала. Всё это — из-за тебя… — Пожалуйста, — перебивает она, чувствуя, как лицо заливает жар. — Не делай вид, будто в одну минуту ты знаешь всё об оборотнях, а в следующую — ничего. — Да пошла ты… Она уже сдёргивает сумку с плеча и быстро роется в ней, пока не находит нужную книгу. — Эту читал? — резко спрашивает она и бросает том ему. Малфой ловит книгу неловко — тяжесть явно застаёт его врасплох. — Да, — огрызается он, успев прочитать название, и с силой бросает её на ближайшую парту. — Отлично, — говорит Гермиона, скрещивая руки. — Тогда ты должен помнить хотя бы часть того, что там говорится о парамурах. И о том, как их выбирают. Малфой делает шаг к ней, снова указывая пальцем. — Давай сразу проясним одно, Грейнджер. Прямо сейчас. Я не выбирал тебя. Она прищуривается, стараясь удержаться на месте. — Осознанно — возможно. Но инстинктивно… Он её почти не слушает. — С какой стати, во имя Мерлина, я должен был выбрать тебя? Посмотри на себя. Посмотри на меня. Посмотри на нас. Назови мне хоть одну причину, по которой я сделал бы парамуром такую грязнокров… Её палочка оказывается в руке мгновенно. Она направляет её на него так же, как секунду назад он указывал на неё пальцем. — Повтори, — требует она спокойно и холодно. — Ну же. Скажи ещё раз. Он делает шаг вперёд — резкий, злой — и замирает менее чем в метре от неё. Невозможно сказать, что он собирается сделать с той яростью, что плещется в его взгляде и сжатых кулаках. Но Гермиона всё равно коротко смеётся. — Ещё лучше, — говорит она, слегка приподнимая палочку. — Давай. Малфой приподнимает верхнюю губу, обнажая зубы. Почти нарочно — ей так кажется, — чтобы она увидела один из острых, хищных клыков. И на мгновение её посещает странная мысль: каково это было бы — почувствовать его на коже. Как он разрывает плоть. Рвёт. Она тут же ловит себя на другом вопросе: почему вообще об этом думает. — Но ты ведь не можешь, правда? — говорит она, вновь собираясь с мыслями, и снова поднимает палочку. — Как будто ты знаешь, что тебе будет больно… если ты причинишь боль мне. Именно насмешка в её голосе, должно быть, и выводит его из себя. Он преодолевает оставшееся расстояние между ними мгновенно — как резкий порыв ветра. Он предельно осторожен и не прикасается к ней, но оказывается пугающе близко. Под этим давлением её уверенность даёт трещину, и она с ненавистью замечает, что опускает палочку. — Ты думаешь, я не смогу тебя ранить? — тихо произносит он. Его дыхание тёплое, касается её лба. Она не отвечает. Только смотрит ему в лицо и медленно выдыхает. — Я мог бы причинить тебе боль, — продолжает он, размеренно моргая, будто перебирая в уме возможные варианты. — Мог бы сделать это очень сильно. В конце фразы дыхание его сбивается — коротко, резко, словно сама мысль его возбуждает. Она сглатывает. — Стоило бы это того? Его челюсть напрягается. С такого расстояния она слышит, как он скрежещет зубами. Недавняя бравада быстро тает, уступая место знакомой ярости. — Это не можешь быть ты, — выплёвывает он. — Ты… ты невыносимая. Я терпеть тебя не могу. Кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Ей кажется, что на это уходит всё её мужество, но она поднимается на носки и подаётся вперёд, прямо к его лицу. Смотрит в упор и почти шипит: — Привыкай. Их носы разделяет всего несколько сантиметров. Малфой резко выдыхает — не вздох, а его полная противоположность. И на долю секунды она замечает, как его взгляд скользит вниз, к её губам. А потом он срывается. — К чёрту это. К чёрту всё. В одно мгновение он оказывается в стороне, почти у двери, но не выходит. Разворачивается резко. — Нет! — почти выкрикивает он и, будто ставя точку, с силой бьёт кулаком в угол стены. Камень трескается. Кусок стены размером с яблоко вырывается и падает на пол. У неё вырывается вскрик — громкий, непроизвольный. Когда он оборачивается, алая кровь на его костяшках выглядит пугающе яркой. Пыль оседает медленно. — Ты это почувствовала? — спрашивает он вдруг тихо и ровно. Между ними повисает длинная тишина. Её взгляд скользит от свежей выбоины в стене к его лицу — теперь совершенно нечитаемому. — Нет, — лжёт она. — Хорошо, — говорит он и резко распахивает дверь. — Тогда, возможно, ещё есть надежда. Сумку он так и не забирает. Она ждёт, пока дверь захлопнется, и только потом встряхивает рукой, в которой всё ещё пульсирует боль.