Don't Look Back / Не оглядывайся

— Гермиона? Голос выдёргивает её из сна. Лоб холодный и влажный, когда она отрывает его от стекла окна. — Что ты делаешь? В нескольких шагах от неё, в полумраке спальни, стоит Джинни. Она кутается в халат и щурит усталые глаза. Гермиона резко выпрямляется на подоконнике. Проводит ладонями по лицу и несколько раз быстро моргает, пытаясь окончательно прийти в себя. Трудно поверить, что она умудрилась заснуть здесь. — Я… я, эм… ничего. Я отмечала звёзды. И, наверное… задремала, — говорит она и натягивает на лицо неловкую, виноватую улыбку. Отпечаток её щеки всё ещё заметен на стекле, но она сдерживает порыв стереть его и вместо этого соскальзывает с подоконника и быстро возвращается к своей кровати с пологом. Джинни на мгновение задерживается у края постели, нахмурившись. — …Ладно, — говорит она наконец и, отвернувшись, исчезает в темноте спальни. — Тогда спокойной ночи. Гермиона ждёт, пока услышит, как Джинни устраивается в кровати, и лишь после этого опускается на подушки. Тихо выдыхает и закрывает лицо руками. Отмечала звёзды. Разумеется, она не отмечала звёзды — небо затянуто плотными тучами. И Джинни наверняка это понимает. Наверняка заметила и отсутствие учебников по астрономии, и карт созвездий. Но времени придумать более убедительную ложь не было. Звёзды не подняли её с постели. Он — поднял. Она спала спокойно, пока её не разбудил звук. Для других, возможно, ничего не значащий, но для неё — безошибочно узнаваемый. Вой. Низкий, протяжный, поднявшийся над всеми ночными шумами где-то за пределами школьных стен. Звук, не похожий ни на что другое. Отчаянный, наполненный болью — и в то же время пугающе знакомый. Она слышала в нём его голос. И ноги понесли её к окну раньше, чем разум успел вмешаться. Взгляд сразу же приковался к яркому свету полной луны, а ладонь сама легла на холодное стекло. Она не чувствовала боли. Не чувствует её и сейчас. Но вместо боли ощущает нечто иное — смутный внутренний дискомфорт. Что-то похожее на тревогу, на напряжённое ожидание. Что-то неправильное. Боль приходит позже — уже другая. Та, что возникает внезапно и тяжело, словно удар в грудь, когда она представляет его одного — вероятно, запертого в Визжащей хижине, рвущего цепи и воющего в пустоту. — Это Малфой, — шепчет она в подушку, заставляя себя поверить в собственные слова. — Мне всё равно. В конце концов ей удаётся снова уснуть, но ощущение остаётся: эти слова отдают во рту горечью.

***

В течение следующей недели проблемы будто начинают появляться отовсюду — из каждой трещины в каменных плитах. После того неудачного разговора с Малфоем даже самые простые вещи перестают быть простыми. Например, утренние сборы. Она больше не может просто накинуть рубашку и лениво застегнуть пуговицы. Не может небрежно затянуть красно-золотой галстук или всунуть ноги в туфли, не задумываясь. Теперь даже то, как рукава скользят по её рукам, сбивает с толку: она невольно думает, чувствует ли он это тоже — ощущает ли на собственной коже жёсткость накрахмаленной ткани. Чувствует ли прикосновение её ногтей, когда она натягивает чулки. Даже душ становится проблемой. Она спешит, лишая себя привычной неторопливости, стараясь не задерживать руки нигде дольше необходимого, позволяя струям воды смывать всё за неё. Ей вообще становится трудно двигаться так, как раньше — свободно, не задумываясь. И всё чаще ей хочется пойти к Дамблдору. Рассказать. Объяснить. Но какая-то упрямая часть её твердит, что сначала нужны доказательства. Хотя сколько ещё доказательств требуется, если, кажется, каждый её вдох выводит Малфоя из себя? Обжечься собственным чаем — не преступление. Но взгляд, которым он награждает её через весь Большой зал тем утром, когда она делает слишком горячий глоток, словно предполагает немедленный суд и суровый приговор. И это неправильно — то, что она делает. Эта привычка поддразнивать его. Она чувствует себя паразитом, который забрался ему под кожу, и понимает, что должна бы стыдиться того, как сильно ей это нравится. Но разве её можно за это винить? Это ведь идеальный способ обезвредить Малфоя. Самый простой способ стереть мерзкий взгляд с его бледного, угловатого лица. Он бросает на неё испепеляющий взгляд? Прекрасно. Тогда она опустит за пазуху кусочек льда. Смотреть, как он подскакивает так резко, что с грохотом бьётся коленями о стол, — неожиданно приятно. Но, как ни странно, Малфой оказывается лишь одной из её проблем. Кормак Маклагген — мальчишка, о котором она с первого курса думала не больше, чем о садовом гноме, — внезапно начинает проявлять к ней настойчивый интерес. Когда и как это произошло, она не понимает. Она знает только одно: нет. Ни при каких обстоятельствах. Если на свете и существует полная противоположность её вкусу, то это он. Самодовольные ухмылки, слишком белые зубы, показная уверенность в собственной привлекательности — всё в нём вызывает у неё раздражение. Он повадился провожать её после тренировок по квиддичу, и она злится на себя за тот промах с Заклинанием Конфундус: в роли запасного игрока у него оказалось слишком много свободного времени и слишком много поводов лезть в её личное пространство. Если и есть в этом хоть что-то утешительное — слабое и почти постыдное, — так это возможность вызвать у Рона ревность. Ту самую, которой она так отчаянно питалась на четвёртом курсе, когда рядом был Виктор. Но и здесь всё складывается не так. Рон кажется отстранённым и рассеянным, всё ещё опьянённым радостью от полученной позиции вратаря. За целый день ей везёт, если он удостаивает её хотя бы одного взгляда. Говорит он почти исключительно о новых кожаных щитках, на которые миссис Уизли долго копила и прислала ему совиной почтой, и о том злополучном пропущенном мяче Маклаггена — за который, вообще-то, отвечает она. Если быть честной, удерживать всё это на себе приходится именно ей. Ко всему прочему появляется странное, навязчивое ощущение, будто за ней наблюдают. Понадобится несколько дней, прежде чем она поймёт, что дело в Гарри — но не потому, что он следит за ней. Ещё один пункт в списке побочных эффектов. По крайней мере, когда в пятницу начинается первый матч сезона, ей кажется, что неделя всё-таки может закончиться чем-то хорошим. Рон на метле выглядит живым — уверенным, сияющим. Она не одобряет вмешательство Феликс Фелицис, но всё равно не может сдержать улыбку при каждом его эффектном сейве. А когда после победы Гарри, в разгар общего ликования, достаёт всё ещё полную бутылочку, сомнений не остаётся. Значит, всё это — Рон. Его талант. Его умение. Тёплое чувство разливается в груди, когда она смотрит на него — в центре гостиной, среди алых лент и блёсток, с улыбкой во весь рот. Она знает, каково это — жить в тени Гарри. Этот момент важен. Он нужен Рону. Он его заслужил. Он… Лаванда Браун возникает рядом внезапно, обвивает руками его шею и целует. Гермионе кажется, что пол уходит у неё из-под ног. Воздух застревает в груди. Она может только смотреть — как Рон отвечает сразу, без колебаний, с той же пылкостью. Смотреть, как всё, что она чувствовала последние шесть лет, гаснет у неё на глазах. Кажется, удар тупым ножом был бы менее болезненным. И в памяти всплывают его слова — самые худшие из возможных: «Она — кошмар. Честное слово». Нет. Нет, нет. Вот это — кошмар. Она медленно отворачивается, понимая: если двинется слишком резко, её вырвет прямо на Гарри. Она ускользает от его руки и каким-то образом пробирается сквозь толпу прежде, чем срывается первая слеза. А когда она всё-таки срывается, остальные слёзы накатывают сразу — горячие, беспорядочные, унизительные. Она не понимает, куда идёт, не узнаёт коридоры. Всё вокруг расплывается, будто мир тонет в красноватой дымке — в ярости, для которой у неё нет слов. Ночи под одеялом, когда она, сжавшись, раз за разом представляла их первый поцелуй, всплывают одна за другой, как мстительные призраки. Она всегда думала, что это будет иначе. Что это будет значить больше. И чего бы ещё Рон ни захотел — она была готова. Не неопытной. Прошлое лето уже позаботилось об этом. С Роном всё всегда должно было значить больше. Так и должно было быть. Даже ничего ему не отдавая, она всё это время берегла для него самое важное. Всё, что действительно имело значение. Всё. Первым, что ей удаётся различить сквозь пелену слёз, оказывается небольшой закуток впереди. С сдавленным, почти облегчённым всхлипом она бросается туда — прижаться к стене, подтянуть колени к груди и просто плакать. Плакать, пока не станет больно. Плакать, пока не забудет, как это делается. У этого плана есть один недостаток. Он самодовольный, раздражающий и светловолосый и уже занимает ту часть закутка, которую она не заметила сразу. — Чёрт… — срывается у неё, прежде чем она успевает остановиться. Она тут же напрягается, дёргается, пытается подняться. Слова вываливаются вместе с новым всхлипом: — Только не сейчас. Пожалуйста… почему именно сейчас? Она закрывает лицо руками. Он уже видел, как она плачет, но ей не хочется давать ему ещё хоть что-то. Малфой издаёт короткий, возмущённый звук. — Это что ещё значит — «не сейчас»? — резко бросает он. — Я вообще-то был здесь первым. Уходи, подсказывает внутренний голос. И она даже поворачивается, чтобы уйти — какие-никакие инстинкты самосохранения у неё всё же есть. Но он добавляет: — Да что с тобой вообще такое? И она не может объяснить, почему ноги внезапно подкашиваются. Почему она снова опускается на пол напротив него и следующие полминуты просто рыдает, уткнувшись лицом в ладони. Когда она наконец решается взглянуть на него сквозь пальцы, на его лице — откровенный ужас. — Это что вообще за истерика? — спрашивает он, подняв брови так высоко, что они почти исчезают под чёлкой. Он даже чуть отодвигается к своей стене; книга с глухим стуком захлопывается у него на коленях. — Мне не нужно, чтобы ты делал это ещё хуже, — бормочет она, всхлипывая и вытирая лицо рукавом свитера. — Хорошо? Хотя бы раз… просто не делай хуже. Малфой фыркает, усмехается и засовывает книгу под руку, явно собираясь выбраться из закутка. — Ну извини, но вообще-то меня сейчас подташнивает, так что пользуйся, пока… — Это, скорее всего, из-за меня. Она сама не понимает, зачем это сказала. Слова вырываются раньше, чем она успевает их обдумать. — Я… тебе из-за меня плохо, — добавляет она тише, заметив, что он замер, уже выставив ногу наружу, и вопросительно приподнял бровь. — Да ну? — отзывается он с густым, недоверчивым сарказмом. Пусть уходит. Она должна позволить ему уйти. Правда должна. Но он не встаёт — и она, сама не зная зачем, кивает, вытирает глаза другим рукавом… и говорит глупость. — Прости. Он издаёт короткий, недоверчивый звук — резкий выдох, от которого у него словно сразу опускаются плечи. Потом он снова прислоняется к стене, возвращаясь к прежней, небрежной позе. — Ну надо же. Она опускает руку на колено, подбородок — на запястье и смотрит на его начищенные чёрные туфли, избегая его взгляда. — Что? — Ты. Извиняешься. — У меня не было причин извиняться перед тобой. Он молча меняет одну приподнятую бровь на другую. — Я и не говорил, что передо мной. Она хмурится и шумно выдыхает в промокший рукав. — Я извиняюсь, когда бываю не права. Малфой усмехается — коротко, почти без злости, скорее с удивлением. — И когда же это, по-твоему, происходит? Она опускает голову ниже, позволяя кудрям скрыть лицо, и решает не отвечать. Между ними растягивается тишина — плотная, вязкая. Только теперь она замечает, что он всё это время не перестаёт постукивать ногой. В конце концов он нарушает молчание: — И что? Споткнулась и содрала колено? Фраза звучит грубо. И одновременно до нелепости не к месту. — Ты бы знал, если бы так и было, — тихо говорит она. Когда она снова поднимает взгляд, в его лице нет злости, лишь лёгкое раздражение. — Тогда что? — продолжает он. — Что у тебя там так всё скрутило внутри? Потому что мне сейчас, чёрт возьми, правда плохо, Грейнджер. По крайней мере, он это признаёт. Признаться в этом она не хочет. Совсем. Скорее согласилась бы съесть живых тритонов, чем сказать Малфою, что Рон снова прошёлся по её сердцу тяжёлыми сапогами. Любая слабость перед ним кажется ей почти самоубийством. Но она уже здесь — с покрасневшими глазами, растрёпанная, слишком уязвимая. И если Малфою теперь тоже предстоит какое-то время жить с этим странным, чужим для него чувством, да ещё и без всякой на то причины, она решает, что хотя бы частичное объяснение он заслуживает. Она грубо вытирает глаза, упирается подбородком в колено и, не поднимая взгляда от его ботинок, говорит: — Это Рон. Малфой дёргается. Она почти уверена, что он закатывает глаза, но он молчит, и она продолжает: — Он… я… — она запинается, морщась. Произносить это вслух, да ещё и ему, — всё равно что сдирать кожу. — Я думала, что он что-то чувствует ко мне. — Она прочищает горло. — Думала, что после всех этих лет он, может быть… решится. Но сегодня всё это просто рухнуло. Малфой молчит. Не мгновение дольше, чем она ожидала. Собравшись, она всё-таки поднимает голову и смотрит на него сквозь спутанные, влажные ресницы. — Уизли, — наконец говорит он ровным, почти пустым голосом. Его взгляд тускнеет, словно одно это имя разом выбило из него весь воздух. — Значит, дело в Уизли. Это не вопрос. Она всё равно кивает. Он закатывает глаза — именно так, как она и ждала. Малфой откидывает голову на каменную стену и медленно качает ею, глядя в потолок. — Ты это серьёзно. Гермиона инстинктивно подтягивает колени к груди, словно пытаясь спрятаться. — Да. — То есть меня мутит из-за Уизли. — Да. — Правда? — Правда. Он коротко усмехается, почти беззвучно. Его кадык резко дёргается, словно он с трудом проглатывает слова. — Это какая-то больная шутка. — Это не моя вина, — отвечает она и машинально тянется вытереть глаза рукавом, но понимает, что слёзы почти высохли. — При нормальных обстоятельствах ты бы вообще ничего не чувствовал. Малфой опускает голову и смотрит на неё внимательнее — так, что она не сразу понимает этот взгляд. — Но обстоятельства ненормальные, — говорит он. Потом кивает на неё острым подбородком и лениво опирается локтем о колено. — Ладно. Что сделал Уизли? Она немного расслабляется, опуская плечи. Вытягивает ноги и скрещивает их перед собой. — Не столько он, сколько она. И то, что он ей позволил. — Она? — Лаванда. Если в этом вечере и есть хоть что-то утешительное, так это выражение лица Малфоя при этом имени. — Браун? — уточняет он и брезгливо фыркает, когда она кивает. И, возможно, именно потому, что впервые за долгое время они одинаково относятся к кому-то — хоть к чему-то, — слова вдруг начинают даваться легче. — Знаешь, вообще-то она плохо целуется. Я думала, что Лаванда давно должна была этому научиться, но у неё выходит… так себе. — И откуда ты это знаешь? — спрашивает Малфой. — Целовалась с ней? Она морщится. — Нет. Потом, скрестив руки: — А ты? Он морщится точно так же. — Нет. — Ну вот, — она слабо разводит руками. — Значит, всё ясно. Мне не обязательно с ней целоваться, чтобы это понять. Это видно. По тому, как она себя ведёт. Малфой усмехается. — Тогда по этой логике я могу сказать, что ты тоже, скорее всего, плохо целуешься. Её глаза мгновенно расширяются от возмущения. Ей приходится сознательно сдержаться, чтобы не раздувать ноздри — она ненавидит, когда так делает. — Как будто тебе это известно. Он пожимает плечами. — Ты сама сказала. Всё видно по манере. Она резко подаётся вперёд, наклоняясь через весь закуток: — По какой ещё манере? Он улыбается насмешливо, явно довольный собой. — Какие мы чувствительные. Не стоит так оскорбляться, Грейнджер. Мы всего лишь следуем твоей логике. — В каком смысле это видно по моей манере? Он смеётся. — Мерлин, я уже чувствую, как у тебя закипает кровь. Успокой… — В каком смысле это видно по моей манере?! Она понимает, что кричит, только когда собственный голос возвращается к ней эхом — резкий, злой, сорвавшийся. Малфой выглядит совершенно спокойным. Несколько секунд он разглядывает её, слегка наклонив голову набок — раздражающе самодовольный жест. Потом вдруг подаётся вперёд, и они оказываются сидящими напротив друг друга, скрестив ноги, словно зеркальные отражения. Он упирается локтями в колени и сцепляет пальцы — так, будто обдумывает следующий ход в шахматной партии. — Ты правда хочешь это услышать? Она тоже наклоняется вперёд, кладёт локти на колени и щурится. — Да. Хочу. А точно ли? — успевает предупредить внутренний голос. Поздно. — Посмотри на себя, — продолжает Малфой. — На волосы. На одежду. На то, как ты сидишь и как разговариваешь. В тебе всё кричит: «Не подходи». Такое чувство, будто ты каждое утро целенаправленно решаешь, как стать максимально недоступной. Он делает короткую паузу, не из вежливости, а чтобы слова успели осесть. — А ещё ты вечно всех поправляешь. И вечно первая тянешь руку на уроках. Она резко втягивает воздух, сжимая руки на щиколотках. Ногти впиваются в ладони — ей хочется, чтобы он почувствовал хотя бы отголосок этой боли. Он не останавливается. — Вспомни Прорицания. Третий курс. Ту сцену. О да, я прекрасно помню. Ты не выносишь быть не первой. Это у тебя на лбу написано, Грейнджер. Тут и прорицатель не нужен, чтобы понять: ты скорее вообще не станешь пробовать, чем рискнёшь ошибиться. Он склоняется чуть ближе. — И если следовать твоей же логике… да. Ты, скорее всего, плохо целуешься. Ты бы всё время анализировала, всё исправляла, наверняка ещё и оценивала несчастного бедолагу, кото… В этот момент она принимает решение. Она знает, насколько это глупо. Осознаёт это полностью. Но злость накрывает с головой. Она хватает его за ворот рубашки и резко тянет к себе, прижимаясь губами. Это больно. Зубы сталкиваются, лбы ударяются. Вспышка боли — сразу с двух сторон. Малфой каменеет в её руках, и его приглушённый стон — от боли и неожиданности — тонет между их губами. Она отпускает его мгновенно. Отшатнувшись, она с силой толкает его в грудь — так, словно виноват был он. Сердце колотится, гулко и оглушающе. Малфой выглядит не лучше. Глаза широко раскрыты, в них ярость, и рука почти рефлекторно взлетает к губам. — Ты совсем с ума сошла? — резко бросает он. — Ты… ты не прекращал, — с трудом выговаривает она. — Это был отвратительный поцелуй. — Ты не замолкал. Я просто… — Ты мне губу рассекла, — зло перебивает он. — Ты вообще нормальная? — Я не знала, как тебя остановить! Он делает шаг ближе, взгляд острый. — И это всё? — спрашивает он. — Это всё, на что ты способна? Она замолкает. Закуток наполняется жёсткой, давящей тишиной. Пульс не замедляется ни на удар. — Что? — выдыхает она, замечая, как расширяются его зрачки. Малфой медленно выдыхает, не отводя взгляда. — Я спросил, — говорит он низко, отчётливо, подчёркивая каждое слово, — это всё? Мир будто на секунду глохнет. — Нет, — отвечает она, почти не слыша собственного голоса. — Нет? — повторяет он. По её телу прокатывается что-то чужое и тягучее. Покалывает под коленями, в кончиках пальцев. Тянет вперёд. Она выдыхает — и чувствует собственное дыхание у его губ. Голова тяжелеет, словно притянутая магнитом. Кончик её носа почти касается его. Она ощущает тепло его беззвучного вдоха. Закрывает глаза… — Гермиона? Голос Гарри совсем рядом. Она едва успевает открыть глаза: Малфой уже резко отдёргивается, хватает книгу, словно спасательный круг, и исчезает. В воздухе остаётся только его запах. Как призрак.