Don't Look Back / Не оглядывайся

В ту ночь она лежит, глядя в полог своей кровати, и думает лишь об одном — о его лице. О том самом лице, которое когда-то в её мыслях было чистым воплощением отвращения и ненависти. Слишком резкое, слишком неприятное, вечно стянутое презрением. Ей казалось, что он даже спит с этим выражением, будто оно давно стало для него естественным. Когда-то она считала его до смешного незапоминающимся. Недостойным её внимания. И всё же теперь, в последние дни, а если быть честной, то и недели, именно его лицо возникает перед её закрытыми глазами. С каждым морганием она видит эти холодные серые глаза. Эти бездонные, почти чёрные зрачки. Ловит себя на том, что линия его челюсти больше не кажется ей угрожающей — скорее выверенной, гладкой, будто тщательно выточенной. Она думает о том, мягкие ли у него волосы, теперь, когда он больше не зачёсывает их назад. Он совсем не в её вкусе — это бесспорно. В нём нет ни тепла, ни притягательности. Никогда не было. Ей всегда нравились веснушки, добрые глаза, неровные, тёплые улыбки. Кожа Малфоя бледная, почти пугающе безупречная. Его взгляд не знает доброты. Он не для этого создан. Эти глаза считают, оценивают, выстраивают. А его улыбка — самая жестокая из всех, что ей доводилось видеть. И всё же сегодня, после этой немыслимо глупой ошибки, она понимает: изгнать его образ из головы невозможно. Он остаётся там до самого сна — смотрит на неё так, словно знает нечто, чего она сама ещё не осознала. Больше тянуть нельзя. Дорогой профессор Люпин, Мне было очень приятно увидеть вас в «Норе» этим летом. Искренне надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии и что вы с Тонкс благополучно обживаетесь в новом доме. Прошу прощения, что обращаюсь к вам не при самых благоприятных обстоятельствах. Я оказалась в ситуации, которая представляется мне довольно сложной, и, к сожалению, не знаю, к кому ещё могла бы обратиться за советом. В Хогвартсе есть ученик, страдающий тем же недугом, что и вы. Я не располагаю точными сведениями о том, когда он был укушен, однако знаю, что он уже пережил несколько трансформаций и пытается справляться с состоянием при помощи Волчьего противоядия. Я пишу вам потому, что полагаю: между нами могло непреднамеренно сформироваться некое подобие связи. Мне известно понятие парамур, и я ознакомилась с имеющимися материалами, однако не решаюсь делать подобные выводы столь рано. В настоящий момент мы испытываем общие физические ощущения — в большей степени он, чем я. Поскольку, как мне кажется, всё это находится на начальной стадии, я надеялась, что вы сможете подсказать, возможно ли обратить этот процесс вспять или хотя бы предотвратить его дальнейшее развитие. Я полностью понимаю, если эта тема покажется вам слишком личной или если вы сочтёте, что повлиять на ситуацию невозможно. Тем не менее мне показалось важным попытаться. Заранее благодарю вас за внимание к моему письму. Очень надеюсь на ваш ответ. С искренним уважением, Гермиона Она молится, чтобы ответ пришёл в течение недели. Однако, учитывая её везение, нельзя исключать, что сова умрёт прямо в полёте, так и не доставив письмо.

***

Сколько времени вообще нужно, чтобы разлюбить? Гермиона уверена, что должна существовать какая-то формула. Наверное, всё зависит от того, сколько времени ты был влюблён изначально, и вот в этом-то и проблема. Потому что она почти не сомневается: в Рона она была влюблена как минимум четыре года. И всё же на то, чтобы выпасть из этого чувства, уходит меньше недели. Будто нырнуть — резко, чисто, без всплеска. Неделя, чётко разделившаяся на два этапа. Отвращение и жажда возмездия. Отвращение длится всего несколько дней. Утром того дня, когда она отправляет письмо Люпину, ей удаётся дойти до стола для завтрака — и тут же получить по чувствам тяжёлым ударом: Лаванда и Рон. Вместе. Лаванда бросила Парвати и Ромильду, с которыми обычно сидела, и теперь буквально облепляет его — так, что между ними почти не оставалось ни малейшего пространства. Она почти сидит у него на коленях. Похоже, теперь они пара. Восхитительно. Когда Лаванда снова смеётся — своим высоким, визгливым смехом, Гермионе приходится зажмуриться — виски тут же сдавливает начинающаяся головная боль. Она тянется к чайнику перед Гарри, потом передумывает и наколдовывает себе чашку чистого эспрессо. Гарри бросает на неё взгляд сбоку, устало опираясь щекой на ладонь. Другим локтем он незаметно толкает её, закатывая глаза, когда Рон не смотрит. Она отвечает ему короткой, почти незаметной улыбкой. Он нашёл её прошлой ночью — уже после того, как Малфой буквально испарился. И ей пришлось делать вид, будто она только что не поцеловала его злейшего врага. Был ли это вообще поцелуй? Скорее нападение. Как бы то ни было, она тогда полыхала румянцем, и когда Гарри подошёл, ей пришлось выдавить из себя новые слёзы. Уткнуться лицом ему в плечо и бормотать что-то бессвязное про Рона, даже несмотря на то, что Рон в тот момент был последним, о ком она думала. Но Гарри был удивительно добр. И, что особенно ценно, в основном молчал. И тогда до неё вдруг дошло, каким плохим другом она была ему всё это время. Неделями он вынужден был смотреть на Джинни с Дином. Но он не убегает в слезах каждый раз, когда они целуются. Гарри умеет держать всё в себе куда лучше. И всё же она даёт себе обещание — чаще спрашивать, как он. Лаванда смеётся снова. Честно говоря, этот звук способен свести с ума. Гермиона делает ещё глоток эспрессо — и тут Лаванда выдыхает: — О, Бон-Бон, ты такой смешной… И Гермиона просто захлёбывается. Резко наклоняется вперёд, зажимая нос, глаза тут же слезятся. Что вообще за «Бон-Бон»? Гарри хлопает её по спине. — Горячо? Она кивает, не поднимая головы, мысленно благодаря его за всё на свете, пока пытается справиться, не выплюнув содержимое чашки. К тому моменту, как она немного приходит в себя, Рон и Лаванда уже снова целуются. Ей приходится сглотнуть ещё раз, на всякий случай, и отвести взгляд, который тут же натыкается на Малфоя за соседним столом. Сердце делает короткий, тревожный скачок — воспоминание о прошлой ночи вспыхивает слишком ярко, — но затем она понимает, что он корчит ей рожи. Щёки у него пунцовые, глаза тоже. Он яростно беззвучно выговаривает: «Какого чёрта?» — вытирая слёзы салфеткой и всё ещё слегка покашливая. Забини хлопает его по спине — куда менее деликатно, чем Гарри. — Жуй нормально, приятель. — Да пошёл ты. Гермиона тут же отводит взгляд. В итоге ей остаётся только смотреть в стол — потому что выбор простой: либо Рон и Лаванда, пытающиеся съесть друг друга, либо Малфой. И ни то, ни другое сейчас невыносимо. К обеду губы у Рона так опухают, что кажется, будто он подхватил какую-то болезнь, и Гермионе стоит немалых усилий не скривиться. Они не разговаривали с тех пор, как закончился матч по квиддичу, но она сомневается, что он это вообще заметил. Он не успевает сказать никому ни слова, прежде чем Лаванда снова утаскивает его язык себе в рот. Большую часть дня Гарри служит для неё якорем — каждый раз, когда в поле зрения вприпрыжку появляется Лаванда, он умудряется отвлечь Гермиону чем-нибудь новым из того потрёпанного экземпляра «Продвинутого зельеварения». Отвлечение, надо признать, работает. Книга её нервирует. Он уже показал ей несколько заклинаний, нацарапанных на полях, которых она не узнаёт, и в самом наклоне этого резкого, злого почерка есть что-то тревожное. Она не раз прикусывает язык, чтобы не предложить отнести книгу преподавателю. Любопытство Гарри сложно осуждать. Это было бы верхом лицемерия. Отвращение окончательно сходит на нет к среде — и это, пожалуй, к лучшему, если вспомнить вторник. Тогда она дважды видела, как Малфой врывается в мужской туалет между уроками. Оба раза — после того, как она позволяла себе задержать взгляд на Роне и Лаванде чуть дольше, чем следовало. В животе у неё неприятно сводило, а через мгновение по коридору уже мелькала светлая голова — Малфой, проталкивающийся сквозь толпу. Во второй раз она даже осталась у двери и дождалась, пока он выйдет, вытирая рот. Увидев её, он оскалился. — Мерлин, Грейнджер… да забудь ты его уже, — рявкнул он и тут же ушёл прочь по коридору, не дав ей вставить ни слова. По крайней мере одно теперь ясно: обсуждать то, что произошло между ними, они не будут. Но к среде её внимание смещается. После кошмара, наполненного приторным лицом Лаванды, уснуть снова не удаётся. И вместе с бессонницей приходит злость. А следом — мысль. Лёжа в темноте, Гермиона вдруг понимает: она сама позволила Рону сделать эту ошибку. Позволила ему привыкнуть к ней. Позволила воспринимать её как нечто само собой разумеющееся — книжную, правильную, слишком удобную. Подругу. И это — полностью её вина. Она резко садится, словно это осознание впрыскивает адреналин прямо в кровь. Потому что решение всё это время было перед глазами. Как тогда сказал Малфой? «В тебе всё кричит: «Не подходи». Такое чувство, будто ты каждое утро целенаправленно решаешь, как бы стать максимально недоступной.» Гермиона тихо рычит и дёргает полог кровати, только потом вспоминая, что нужно вести себя тише. Нет. Нет. Больше — нет. Она опускается на колени перед сундуком у изножья кровати и оглядывается через плечо, проверяя, спят ли остальные. Взгляд на мгновение задерживается на балдахине Лаванды, и челюсть невольно сжимается. Гермиона резко отворачивается и распахивает крышку сундука. Хватит. Если уж она может на что-то повлиять, то в следующий раз, увидев её, Рон споткнётся и выбьет себе зубы о каменный пол. Она выходит из спальни последней — сидит на кровати, скрестив ноги, и ждёт, пока остальные девочки разойдутся. И, ожидая, думает. Думает о том, проснулся ли сегодня Малфой с тем же самым необъяснимым, яростным чувством решимости. Чувствует ли он ту жажду возмездия, что кипит у неё в животе. Возможно, она перегибает. Возможно, это ужасная идея. Возможно… ей всё равно. Гермиона прочищает горло и стягивает кудри вперёд, на плечи. Соскальзывает с кровати и в последний раз задерживает взгляд на своём отражении. Раньше она никогда не утруждала себя макияжем. Не потому, что была против — просто не видела в нём смысла. Теперь ей кажется, что это ощущение ей навязали. Она наклоняется ближе к зеркалу и проводит пальцами под нижними ресницами, стирая случайные следы туши. Всё должно быть безупречно. Глаза кажутся больше. Темнее. Губы — полнее под слоем густой, тёмно-алой помады. Волосы она привела в порядок — но не так, как на четвёртом курсе. Она их не усмиряет. Она их направляет. Позволяет быть дикими ровно настолько, насколько ей нужно. Так, как она сейчас чувствует. Что до одежды… остаётся лишь надеяться, что сегодня Макгонагалл не попадётся ей на пути. Пожалуй, именно этот профессор встревожился бы сильнее всех. Две верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, галстук висит свободно — небрежно, не по уставу. Подол плиссированной юбки укорочен на пару сантиметров, а вместо привычных чулок — чёрные гольфы. Те самые, которые она раньше не решалась надеть. Те, что всегда так уверенно носит Пэнси Паркинсон. В довершение всего — чёрный лак на ногтях, лёгкий румянец на щеках… и вдруг приходит осознание: никогда в жизни она не чувствовала себя настолько сильной. Гермиона разглядывает своё отражение, тихо фыркает и улыбается. — Неплохие ноги, Грейнджер. Она резко разворачивается. Если подумать… возможно, это вовсе не аккуратный выход из любви. Это не выход — это сигнал тревоги. Это превращение в акулу. И, что самое неожиданное, ей это нравится. Она слишком хорошо понимает, что здесь легко перегнуть палку. Знает, где проходит тонкая граница между тем, чего она хочет добиться, и тем, что будет выглядеть отчаянно. Поэтому она не покачивает бёдрами и не меняет манеру поведения. Она по-прежнему несёт ту же лишнюю стопку книг, не влезающую в сумку, — через портретный проём и вниз по Большой лестнице. Улыбается Джастину Финч-Флетчли, когда проходит мимо него, поднимающегося наверх. И всё же она признаёт: ей немного кружит голову, когда она слышит, как он шаркает ногами, промахнувшись мимо следующей ступени. Похожие реакции сопровождают её и дальше, пролёт за пролётом, и к тому моменту, как она достигает низа лестницы, её буквально пьянит смелость. Смелость, которая ей отчаянно нужна, потому что впереди стоит Рон, у самых золотых дверей Большого зала, а на его руке повисла Лаванда. — Доброе утро, — говорит Гермиона легко. И никогда в жизни она не чувствовала себя лучше, чем в тот миг, когда проходила мимо него, а его челюсть едва не падает на пол. — Во что она вообще оделась?.. — шипит Лаванда ей вслед. Паника в её голосе ощущается почти физически — как удовольствие от того, что наконец-то почесали старый, раздражающий зуд. Через мгновение рядом возникает Джинни и уверенно продевает руку под её локоть. — Ну-ну, — тянет она с ухмылкой, когда Гермиона оборачивается. — Похоже, ты всё сделала правильно. А теперь — задай ему жару. Гермиона не сдерживается и смеётся. Наверное, вот как это ощущается. Идти впереди остальных. Входить в зал первой. Говорить первой. Брать, а не отдавать. Занимать пространство. Это чертовски приятно. Но, как выясняется, реакцию, которая доставит ей наибольшее удовольствие, она не предусмотрела. Вообще-то претендентов хватает. Гарри давится тыквенным соком, когда она доходит до их конца стола, и тут же торопливо бормочет что-то про то, что «не так глотнул». Невилл краснеет до цвета спелых яблок. А Симус — этот идиот — и вовсе озвучивает то, о чём думает вслух: — Чёрт побери, Гермиона… ты где всё это прятала? Она просто раскрывает книгу и делает вид, что читает, пряча улыбку, когда Джинни сухо бросает: — Симус, тебе бы зрение проверить. Но дело не в них. Всё происходит под конец завтрака, когда все уже поднимаются, собираясь на первый урок. В этот момент из-за угла появляется Малфой. По нему сразу видно — он проспал: волосы растрёпаны, взгляд резкий и слишком внимательный, такой бывает, когда вскакиваешь с постели и мчишься, не до конца проснувшись. Похоже, он надеялся успеть схватить хоть что-нибудь, прежде чем домовые эльфы уберут со столов. В спешке его взгляд скользит мимо неё, когда он проходит перед их группой гриффиндорцев. А потом он резко останавливается. И в тот же миг у неё в груди возникает странное ощущение свободного падения, когда их взгляды сталкиваются. Внезапно. Она почти спотыкается, едва успевая ухватиться за руку Джинни. Малфою ухватиться не за кого. Он со всего размаха врезается лицом в одну из массивных золотых дверей и мгновенно становится предметом шуток до конца дня. Она думает, что стоило сделать это гораздо раньше.

***

Пятница — Хэллоуин, и её месть была бы неполной без самого неудачного решения за всю эту неделю. Если уж говорить начистоту, Кормака Маклаггена Гермиона терпеть не может. Проблема в том, что Рон терпеть его не может тоже, а значит, согласиться пойти с Кормаком на ежегодный хэллоуинский вечер становится необходимым злом. Она берёт удар на себя. Большой зал залит тёплым оранжевым светом тыквенных фонарей. Остальное освещение приглушено, над головами студентов — тёмное, грозовое небо. Все столы исчезли, освобождая место для танцев и разговоров, а под потолком медленно проплывают подносы с сидром, окутанные густыми клубами белого дыма. Гермиона пришла подготовленной. Накануне вечером ей удалось превратить бутылку сливочного пива во что-то значительно крепче — и теперь она без зазрения совести подмешивает это в каждый стакан сидра, который берёт. С костюмом она не стала возиться — и, к счастью, Кормак тоже. На ней простое чёрное платье, в котором легко двигаться… и которое заметно короче всего, что она когда-либо позволяла себе надеть. Она старается уловить знакомый запах корицы и тыквы, как в прошлые годы, но чувствует только Кормака. Он пахнет так, будто кто-то поджёг целую гору сандалового дерева. Всю ночь ей приходится держать между ними лишний шаг, иначе мигрень обеспечена. Но всё это того стоит — ради того, чтобы видеть, как каждый раз заливается краской лицо Рона, стоит ему заметить их вместе. Лаванда нарядила его вампиром — в пару к своему вызывающе откровенному костюму — и танцует с ним так, будто её единственная цель — довести его до полного помутнения рассудка. А Рон… Рон не может удержаться и каждые пару минут бросает взгляд в сторону Гермионы и Кормака. И именно поэтому, только поэтому, она позволяет Кормаку наклоняться к её уху и шептать с притворной соблазнительностью. Позволяет себе улыбаться и тихо смеяться, будто его «давай найдём место потише» — самое очаровательное предложение на свете. Она не даёт ему увести себя из Зала, пока не убеждается, что Рон смотрит. Но даже огромное количество алкоголя в её крови не оправдывает того, что она собирается сделать дальше. Пьяная Гермиона принимает ужасные решения. Впрочем, в её защиту, лицо Кормака уже расплывается, а опьянение притупляет даже его запах. Она позволяет вести себя по тёмным коридорам, спотыкаясь и стараясь не отставать, фляжка всё время у губ. Она смеётся над его плоскими шутками и делает вид, будто так же беспечна, как он, когда они наконец оказываются в пустом коридоре — подальше от старост. Он не тратит времени. Прижимает её к холодной каменной стене и резко накрывает её губы своими. Он целуется слишком грубо, отмечает она почти отстранённо. Слишком напористо. Слишком жадно. Но когда, если не сейчас, учиться? Она отвечает на поцелуй — осторожно, пробуя угол, давление, темп. Проверяет зубы, язык. Не отдаётся — изучает. Экспериментирует, словно примеряя на себя чужую манеру, чужое желание. К сожалению, её рвение развязывает Кормаку язык. — Мерлин, Грейнджер… — Ты, оказывается, та ещё проказница… — Тебе нравится, когда я... Хватит. Она решает: раз уж зашла так далеко, нужно хотя бы извлечь из этого пользу. А если эта польза ещё и заставит его замолчать — тем лучше. Собравшись с духом и на секунду притворившись, что перед ней не Кормак чёртов Маклагген, она кладёт ладони ему на плечи — слишком широкие, слишком самодовольные — и уверенно направляет вниз. Медленно. Контролируя каждое движение. Его восторг ощущается почти физически — липкий, самодовольный — и ей приходится закатить глаза, уставившись в стену напротив. Он опускается на колени, подбирая подол её юбки, тихо усмехаясь: — Кто бы мог подумать, что ты такая... — Пожалуйста, — перебивает она. — Перестань говорить. Он снова усмехается, стягивая с неё бельё, совершенно не понимая, насколько буквально она это имеет в виду. Она откупоривает фляжку и делает долгий, почти отчаянный глоток, молясь, чтобы у него оказался хотя бы минимальный навык. Она разочарована. Потому что почти ничего не чувствует. Кормак Маклагген принимается за дело, а она остаётся словно отделённой от собственного тела. Как будто наблюдает за происходящим издалека. Виктор делал это гораздо лучше, мелькает у неё мысль. Не то чтобы Кормак был плох. Просто между ними нет ничего. Ни связи. Ни отклика. Даже телесного, если быть честной. Его язык скользит по ней — и в этом нет ничего откровенно неприятного… но и приятного тоже. Ей скучно. Вот и всё. Приходится напоминать себе постанывать — время от времени, для вида. Она знает: если не поощрять, он может остановиться и снова начать говорить. Она слегка подаётся навстречу, нарочито двигая бёдрами, всё это время глядя в потолок и отчаянно желая, чтобы ночь уже закончилась. По крайней мере, возможно, однажды это можно будет использовать против Рона. Если Кормак болтун. Она наклоняет голову, чтобы сделать ещё один глоток, и выбирает для этого самый неподходящий момент. Их взгляды сталкиваются через весь коридор. Губы сами собой приоткрываются, дыхание сбивается. Тело напрягается. Фляжка выскальзывает из пальцев и с глухим звоном ударяется о каменный пол. Малфой стоит в другом конце коридора. Метрах в десяти — может, в пятнадцати. Его не было на вечеринке. Где он был — не имеет значения. Он здесь. И он смотрит. Вот так. Первый порыв — оттолкнуть Кормака, резко одёрнуть юбку. Она уже тянется вперёд, с широко раскрытыми от ужаса глазами. И именно в этот момент она чувствует это. Она научилась различать: где её ощущения, а где — его. И это — не её. Это его. Определённо его. Но как? Как это возможно? Почему это так похоже на желание? Малфой стоит неподвижно у поворота коридора, словно застигнутый врасплох. Просто смотрит, как Кормак Маклагген ласкает её — и единственное, что она чувствует от него, это густая, тягучая, опасная боль. Боль, похожая на потребность. На что-то подавленное. На то, чему не позволено выйти наружу. И именно это возвращает её в тело. Внезапно онемение исчезает. Скука — тоже. Язык Кормака вдруг ощущается иначе — точнее, увереннее — и следующий стон, срывающийся у неё с губ, настоящий. Хриплый. Непроизвольный. Случайный. Она не может отвести от Малфоя взгляд. И он тоже не отводит. Почему? Почему он не отворачивается? По нервным окончаниям в бёдрах вспыхивают струи жара и удовольствия — поднимаются вверх по позвоночнику, рассыпаются по телу, доходят до самых кончиков пальцев ног, и Малфой — он… Он откидывается спиной на стену за собой. Устраивается. Остаётся смотреть. Осознание накрывает её резко — она захлёбывается вдохом, внезапно трезвея. Просыпаясь. Становясь слишком остро осознающей всё происходящее. И тогда остаются только они. Только они вдвоём — соединённые чем-то первобытным, передающимся по этой невидимой связи, по электрическому напряжению воздуха между ними, пока Кормак Маклагген продолжает действовать, полностью выпав из её внимания. Малфой медленно выдыхает. Она чувствует это. Чувствует так, будто тепло его дыхания действительно касается её затылка. Его взгляд затуманен — тяжёлый, пьянящий. Ей кажется, будто это его пульс глухо отзывается у неё в крови. И когда он прикусывает нижнюю губу и откидывает голову назад, она больше не в силах сдерживаться. Не может удержать шлюзы. Оргазм накрывает её — и она рассыпается. Полностью. Судорожно хватается за холодный камень стены, прикусывает язык, пока подкашиваются ноги, кровь звенит в ушах, а хриплый вдох Малфоя разрезает тишину. Кормак смеётся — так, будто выиграл партию. Но это не его победа. Нет. Задыхаясь, она видит, как Малфой отталкивается от стены и исчезает за углом, с полуприкрытыми глазами, не отрывая взгляда от неё до самой последней секунды. Она точно знает, чья это была победа.