Don't Look Back / Не оглядывайся

Она понимает, что её наказали, в ту же секунду, как просыпается. Полный перечень последствий: сухость во рту, раскалывающаяся голова, скрученный в узел желудок и кровь на простынях.Месячные начались раньше срока. С тихим, болезненным стоном Гермиона выбирается из постели, на мгновение теряя равновесие, прежде чем обернуться и убрать беспорядок заклинанием. Голова кажется неподъёмной, словно налитой свинцом; удерживать глаза открытыми почти невозможно. По крайней мере, сегодня суббота. Ванная будет в её распоряжении — остальные ещё спят. И впереди целый день, чтобы попытаться прийти в себя. Солнце преследует её через всю спальню — яркое, настойчивое, почти враждебное. Она закрывает глаза ладонью, пока, пошатываясь, не добирается до умывальной. Душ сейчас кажется спасением. Под горячей водой она изо всех сил старается не думать о прошлой ночи. Ладони упираются в кафель, лоб прижат к холодной плитке. Здесь можно было бы простоять бесконечно долго — смывая с себя остатки Кормака Маклаггена. Но живот не даёт забыться — сводит, скручивает, будто внутри идёт бой. Если она хочет хоть как-то пережить этот день, визит к мадам Помфри неизбежен. Наверное, ей повезло, что она не взглянула на себя до того, как смыла большую часть улик. Но и после душа отражение оставляет желать лучшего. Глаза налиты кровью. Губы пересохшие, припухшие. Кожа тусклая. Она вела себя как полная идиотка. И с Кормаком Маклаггеном — из всех возможных людей. Хотя, если честно, дело не только в нём. Этот голос в голове — ехидный, липкий, почти садистский — и она видит, как щёки вспыхивают в запотевшем зеркале. Кормак, по большому счёту, не проблема. Не прошло и пары секунд после того, как ей удалось от него отцепиться, как она, не задумываясь, выхватила палочку. — Obliviate. Если всё получилось, он не вспомнит о Хэллоуине ровным счётом ничего. Скорее всего, спишет всё на перебор с алкоголем. Нет. Кормак — не проблема. Малфой. Вот кто проблема. В произошедшем нет никакой логики. Ни капли смысла. Уже само по себе безумие — позволить такому случиться в общественном месте. Но ещё хуже то, что она даже не попыталась остановить его взгляд. А он смотрел. По причинам, которые она не в состоянии объяснить. Потому что это Малфой. Потому что он отвратителен. Потому что считает отвратительной её. И всё это просто… Из спальни доносится громкий, раздражающе театральный утренний зевок Лаванды. Гермиона вздрагивает и тут же приходит в движение: срывает с себя полотенце, шепчет «Акцио» и ловит чистую одежду. Сегодня ей меньше всего хочется с кем-либо разговаривать. Особенно с Лавандой Браун. Мадам Помфри — почти святая — ободряюще сжимает ей плечо и вручает щедрую порцию обезболивающего зелья. Гермиона твёрдо намерена выпить весь флакон залпом, а потом устроиться где-нибудь среди огромных тыкв Хагрида и провести там остаток дня с книгой. Разумеется, этот план рушится почти сразу. Она едва успевает свернуть за угол, выходя из больничного крыла, как буквально натыкается на Малфоя. И сердце у неё бы точно подпрыгнуло к горлу — если бы не его состояние. Он выглядит измождённым. Волосы прилипли ко лбу от пота. Глаза широко раскрыты, с красной каймой. Челюсти сжаты до предела, а лицо бледное, почти мертвенно-серое. Таким она видела его только накануне полнолуния. Но до него ещё больше недели. — Грейнджер, — шипит Малфой, заметив её. — Это твоя вина. Если она и ожидала от него чего-то, то уж точно не этого. Она старалась не думать о том, как вообще может выглядеть разговор после прошлой ночи — предпочла избегать этой темы целиком. Но даже в самых смутных представлениях это было что-то куда менее враждебное. Несколько секунд Гермиона просто смотрит на него, совершенно сбитая с толку. А затем Малфой вдруг сгибается пополам, вырываясь хриплым ругательством, и хватается за живот. Лицо искажается, будто из него уходит ещё больше крови — хотя, казалось бы, дальше некуда. — Чёрт бы всё побрал, — выдыхает он, нащупывая стену, чтобы удержаться, и смотрит на неё сквозь пряди, тёмные от пота. — Сколько это ещё будет продолжаться? Гермиона моргает. — Сколько… чего? — Он всего лишь чёртов Уизли, — цедит Малфой сквозь стиснутые зубы. — Рыжий, простоватый… Он этого не стоит. Даже ради тебя. Она окончательно теряется. — О чём ты вообще говоришь? — О том, что ты устроила, — продолжает он, раздражённо размахивая свободной рукой. — Так себя накрутить. Такая драма. «Ах, бедная я, Уизли снова растоптал мне сердце». Самое время довести себя до физического недомогания. Он не только говорит отвратительные вещи — он ещё и слишком громок. Мадам Помфри всего за стеной, а головная боль у Гермионы никуда не делась. — Это ты сейчас драматизируешь, — жёстко шепчет она. — Потише. — О, так, может, ты… Она хватает его за руку прежде, чем успевает подумать, резко разворачивается и почти волочёт за собой вниз по короткой лестнице во двор. Малфой всю дорогу огрызается, шипит проклятия, дёргается, пытаясь вырваться, — ровно до того момента, пока она не затаскивает его под каменную арку у фонтана. — Ты несёшь чушь! Малфой тут же делает шаг в сторону, увеличивая расстояние между ними, и с отвращением одёргивает рубашку, будто на ней вдруг появились складки. — Никогда больше не смей так меня лапать… — Что ты имел в виду, когда сказал о том, что я устроила? — шипит она, бросив быстрый взгляд по сторонам, проверяя, нет ли свидетелей. — Не притворяйся, будто не понимаешь! — Я правда не понимаю! Малфой фыркает и отворачивается, грубо растирая виски. — Великолепно. Просто охренительно, — бормочет он, скорее себе, чем ей. — Голова горит, желудок сейчас взорвётся, а ты ещё будешь всё отрицать… — А, — резко говорит она. И вдруг всё встаёт на свои места. К тому моменту, как он снова оборачивается к ней, она уже чувствует, как лицо заливает предательским жаром. — Что? — требует он. — Я… э-э… — Что?! Она прочищает горло, нервно потирая шею и отводя взгляд. — Это… в общем, это не имеет никакого отношения к Рону. Если коротко. Малфой делает шаг вперёд, нависая над ней, заслоняя утренний свет. — Потрудишься объяснить? — цедит он сквозь стиснутые зубы, явно скованные болью. Мельком ей приходит в голову, какой хаос начался бы в школе, если бы всем девочкам позволили так себя вести раз в месяц. — С удовольствием, — говорит она, расправляя плечи. Ей немного неловко, но чем больше она об этом думает, тем больше вся ситуация кажется ей почти поэтичной. Даже слегка смешной. — У меня сегодня начался цикл. А ты сейчас испытываешь менструальные боли. Малфой белеет как полотно. Хватается рукой за камень арки. — …Что? — Больно, да? Он открывает рот — и тут же закрывает его. Глаза широко раскрыты, взгляд мечется по её лицу, будто он ищет подвох. Молится, чтобы это была шутка. — Это будет накатывать и отпускать. Головные боли тоже, — продолжает она почти деловито. — И настроение у тебя будет отвратительное весь день. Скорее всего, всю неделю. Хотя, полагаю, для тебя это не особо отличается от нормы. Она улыбается — мягко, почти игриво. — Грейнджер… — шипит он. — Лучше попроси у мадам Помфри вот это, — она достаёт из кармана юбки флакон с обезболивающим зельем и помахивает им у него перед носом. — Это… нет, это вообще за гранью… Она лишь усмехается. — Переживёшь. Он снова запускает руку в волосы, откидывая назад влажные пряди. — Ты врёшь, — внезапно говорит он, и в голосе больше отчаяния, чем злости. — Ты… ты же нормально выглядишь. Ты даже не больна. Такого не может быть… — Что? — теперь уже она делает шаг вперёд, сама не до конца понимая, откуда берётся эта горечь. Пять лет — вполне подходящий ответ. — Тебя так задевает, что я справляюсь с этим лучше? Его нос морщится, губа приподнимается, обнажая зубы — знакомый ей оскал. — Пошла ты, — бросает он и отталкивается от арки, задевая её плечом, когда уходит. — Мы собираемся это обсудить? Шаги его ботинок громко царапают брусчатку пустого двора. Потом остаётся только журчание фонтана. — Что именно? — рявкает он, не оборачиваясь. Она его уже не видит — он прошёл мимо. Теперь они стоят спиной друг к другу. Чуть наклонив голову вбок, она говорит через плечо: — Ты прекрасно понимаешь, о чём речь. Снова пауза. Невыносимо долгая. А потом: — Обсуждать нечего. И почти сразу — удаляющиеся шаги. Она фыркает себе под нос, оставаясь одна посреди двора. Ну конечно. Он будет всё отрицать. Она и не сомневалась — зная его характер. Малфой, если уж на то пошло, всегда предельно последователен. И если она права, он понятия не имеет, что симбиотические ощущения работают в обе стороны. Не знает, что она чувствует то же, что и он. Так почему бы ему не отрицать? Это логично. Это удобно. Малфой всегда выбирает самый простой выход. И всё же, даже ожидая именно этого, она не может объяснить внезапную пустоту, сжавшуюся где-то под рёбрами. Глухой, тянущий отклик внутри. И она точно знает: дело вовсе не в месячных. Она почти перестаёт ждать ответа от профессора Люпина. Возможно, та сова и вправду так и не долетела. Очередное полнолуние приходит и уходит, а ноябрьский холод медленно захватывает территорию замка. В этот раз, когда должно происходить превращение, она не слышит и не чувствует ничего — ни сквозь сон, ни наяву. И не позволяет себе задумываться о том, что означает другое: то, что она всё равно бодрствует почти до рассвета. Ждёт. Прислушивается. Считает часы. Она убеждает себя, что аконитовое зелье, должно быть, подействовало лучше. Что, возможно, он вовсе не обратился. Представляет, каково это — сидеть в цепях и ждать, не зная, случится ли это сегодня. Или вообще когда-нибудь. Ей кажется, в этом ожидании и есть настоящая пытка.

***

Примерно к середине месяца — как раз тогда, когда ей начинает казаться, что она больше ничего от него не чувствует, — в животе вдруг разверзается пустота. Она сидит на трансфигурации, и её внезапно накрывает волной тревоги. Чистой, беспричинной, липкой. Когда Гермиона подходит к Макгонагалл с просьбой выйти, та почти не задаёт вопросов. — Мисс Грейнджер, вы побледнели. С вами всё в порядке? Гермиона прижимает ладонь к животу, чувствуя, как пульс ускоряется и гулко отдаётся в ушах. — Простите, профессор… мне нехорошо. Можно я… — Разумеется. Идите. — Макгонагалл взмахивает рукой в сторону двери. — Мистер Уизли… — она запинается и тут же меняет решение. — Мистер Поттер запишет за вас. Гермиона выходит почти бегом. На секунду ей кажется, что нужно свернуть в уборную — вдруг её действительно сейчас вырвет. Или пойти в больничное крыло. Или просто вернуться в спальню. Это последний урок, она ничего не упустит. Но ноги несут её совсем в другую сторону. Она и сама не понимает, как находит его. Его не было на занятиях, и со вчерашнего дня она не видела его в коридорах. И всё же — больная, дезориентированная, ведомая одним лишь глухим, подсознательным импульсом — она останавливается перед до боли знакомым участком пустой каменной стены. Выручай-комната. Некоторое время ничего не происходит. Гермиона просто стоит и смотрит, чувствуя, как внутри всё сжимается, будто стенки желудка медленно осыпаются. Он должен быть здесь. Когда они рядом, ощущения всегда усиливаются — это она давно поняла. Но ей и в голову не приходило, что их можно использовать как ориентир. Как способ найти. Как маяк. Чем дольше она стоит, тем сильнее убеждается, что придётся ждать, пока он выйдет. Переждать. Надеяться, что боль отступит. До полнолуния ещё как минимум неделя — значит, дело не в этом. Но что бы ни происходило, это явно выводит его из равновесия. Поверх тревоги накатывает острое, почти болезненное чувство паники. Он взвинчен. Он не понимает, что происходит. Глупец, думает она. Она не раз предлагала помощь, а Малфой предпочёл замкнуться в себе и вариться в этом... Сверху сыплется пыль. У неё вырывается резкий вдох, когда замысловатые железные завитки начинают проступать из камня, медленно складываясь в дверной проём. Комната пускает её. Она не колеблется, когда появляются ручки: прижимает ладонь к холодному металлу и толкает тяжёлые двери. Эта версия Выручай-комнаты погружена во тьму. Всё здесь, кажется, подчинено окнам. Каменного потолка, который она помнила по временам Отряда Дамблдора, больше нет — его заменяет стекло. Но небо за ним не соответствует времени суток. Это ночное небо. Над головой мерцают звёзды, и серп луны становится главным источником света. Все стены — стеклянные, понимает она. И одного вдоха хватает, чтобы догадаться, что именно он здесь создал. Теплицу. Почти пустую. Воздух влажный, выверенно контролируемый. Стекло аккуратно отражает лунный свет, направляя его вниз — на единственный ряд растений в центре зала. Они приподняты над полом, высажены в длинный обсидиановый короб, похожий на корыто. Сверху тонкой пеленой оседает туман, увлажняя почву. Достаточно сделать шаг ближе, чтобы узнать цветы. Аконит. Этот фиолетовый оттенок она узнала бы где угодно. Но ещё несколько шагов — и становится ясно: они погибают. Края лепестков сморщены и потемнели, стебли вялые, поникшие. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Его голос резкий — вырывается из одного из абсолютно тёмных углов и заставляет её вздрогнуть. И всё же в нём есть что-то общее с этими цветами. Увядшее. Надломленное. Она резко оборачивается, щурясь в темноту. Живот болезненно сжимается, когда глаза привыкают и его фигура постепенно вырисовывается перед ней. Он сидит, съёжившись у стены, обхватив себя руками: локти упираются в колени, голова скрыта в ладонях. И вдруг она понимает, что не может вспомнить, когда в последний раз видела его в порядке. Потому что сейчас он выглядит совершенно измотанным. Светлые волосы растрёпаны и торчат в разные стороны — очевидно, дело рук его же нервных пальцев. Лицо осунулось, черты стали резче. Даже в приглушённом свете искусственной луны заметно, насколько он устал. — Что случилось? — спрашивает она и невольно вздрагивает, услышав, как голос отражается от стеклянных стен. Он издаёт короткий звук — почти шипение. — Я спросил первым, — отвечает он. Голос глухой, будто лишённый всякого интереса. Она отходит от дверей и делает несколько шагов вперёд. Его фигура постепенно проступает из темноты. — Я… не знаю, — говорит она после паузы. — Дверь просто появилась. Он откидывает голову назад и глухо ударяется затылком о стену. — Так не должно быть, — произносит он тихо, словно сам себе. — Что произошло? — повторяет она. Малфой лениво указывает рукой в сторону растений. — Посмотри сама. Раздражение поднимается — и почти сразу отступает. Она переводит взгляд на цветы, потом снова на него. — Я думала, ты с ними разобрался. Даже в полумраке его взгляд жёсткий. — Как видишь, нет, — бросает он, подчёркивая каждое слово. Ей с трудом удаётся сдержаться. — Малфой, — говорит она ровно. — Ты сам говорил, что это капризное растение. Наверняка есть способ… Он вскакивает резко, почти мгновенно. Руки сжимаются в кулаки. — Я сейчас тебя придушу, — говорит он хрипло и делает шаг к ней. — Из всех моментов ты выбрала именно этот, чтобы поучать? Она несколько секунд просто смотрит на него. Он тяжело дышит, словно с трудом держит себя в руках. — Похоже, ты слишком драматизируешь, — говорит она наконец. Он сокращает расстояние так быстро, что на миг ей кажется, что он её ударит. Но он останавливается в шаге. Просто стоит и смотрит на неё сверху вниз. Потом в его лице что-то меняется. Она видит, как он начинает понимать. — Как ты меня нашла? — резко спрашивает он. Она медлит — совсем немного. — Я тебя почувствовала. Его дыхание сбивается. — Твою панику, — добавляет она. — Как? — почти срывается он. — Симбиотические ощущения, — отвечает она спокойно. — Они работают в обе стороны. Он отводит взгляд, будто мысленно возвращаясь назад и соединяя детали. Ярость на его лице ослабевает. Она решает не давить. Развернувшись, она подходит к ящику с растениями. Лунный свет ложится на неё прерывистыми полосами. — Когда это началось? Он отвечает не сразу. — Сегодня утром, — говорит он наконец. — Что-нибудь изменилось? — Ничего, — перебивает он. — Ни температура, ни свет. Ничего. Он оказывается рядом так внезапно, что она не сразу это осознаёт. Он смотрит на цветы с такой ненавистью, будто хочет уничтожить их взглядом. — Я их ненавижу, — говорит он сквозь зубы. В груди у неё возникает резкая, тягучая боль. Она подавляет её прежде, чем он успевает что-либо почувствовать. — Возможно, профессор Сп… — Нет, — отрезает он сразу. — Если преподаватели решат, что я не справляюсь, они всё заберут под контроль. Мне и так пришлось долго убеждать Дамблдора оставить меня в покое. — Мы должны что-то сделать. — Мы? — он резко поворачивается к ней. — С каких это пор? Она сжимает челюсти. — Нравится тебе это или нет, но это касается нас обоих. И если ты собираешься просто сидеть здесь, тогда мне придётся… Она обрывает фразу, поняв её слишком поздно. Волна паники накрывает Малфоя с пугающей силой. — Ты… что сделаешь? Она уже разворачивается и идёт обратно к дверям. — Грейнджер! — окликает он её. В голосе слышна тревога. — Ты куда… Она останавливается на пороге и поднимает руку, призывая его замолчать. — Просто поверь мне, ладно? У меня есть идея. — Поверить тебе? — Да. Он открывает рот, но, похоже, так и не находит слов. И именно отчаяние в его широко раскрытых глазах заставляет её добавить: — Малфой, подумай сам. С какой стати мне делать что-то, что причинит тебе боль, если от этого будет больно и мне? Он смотрит на неё несколько секунд, затем фыркает, и на лице снова проступает привычное презрение. — Что, вроде как бросить себе за шиворот лёд? Теперь она действительно закатывает глаза. — Лёд — это просто лёд, Малфой. Я прекрасно понимаю, какие границы нельзя переступать. Она распахивает дверь. — Жди здесь. Как ни странно, он не идёт за ней. Она замечает его, когда они выходят с урока трансфигурации. Приходится сначала отбиться от тревожных взглядов Гарри и Рона, прежде чем добраться до цели. — Да, со мной всё в порядке. Правда. Наверное, что-то не то съела. Спасибо. Она улыбается и проскальзывает мимо них, ускоряя шаг, чтобы нагнать его и легко коснуться плеча. — Невилл? Он останавливается и оборачивается. — Гермиона? Ты в порядке? Тебе не… — Всё хорошо, спасибо. Уже лучше. Я… извини, можно тебя на минутку? Просто, кажется, Тревор опять сбежал. Глаза Невилла расширяются. — Опять? — он сутулится и тяжело вздыхает. — Ну… да. Ладно. Он машет Симуcу и Дину небрежное «пока» и следует за ней по коридору, за угол. — А где ты его видела посл… — Прости, — перебивает она, как только они выходят из зоны слышимости. — Дело не в Треворе. Мне просто… нужна твоя помощь.