Don't Look Back / Не оглядывайся

Последнее, чего Невилл заслуживает, — это волшебная палочка, направленная ему в лицо. И всё же именно это он и получает — почти мгновенно, едва за ними захлопываются двери. — Какого чёрта ты притащила его сюда?! Невилл резко останавливается. Замирает. Глаза расширяются, руки поднимаются сами собой — скорее от неожиданности, чем от страха. — Нет. Руки опусти, — резко говорит Гермиона, делая шаг вперёд и вставая между ними. Она тянется к палочке Малфоя, но тот дёргает рукой, уводя её в сторону, и снова наводит кончик через её плечо на Невилла. — Ты вообще сошла с ума? Лонгботтом? Гермиона смещается, перекрывая ему линию взгляда. — Опусти палочку. Сейчас же. — Что происходит? — тихо, почти шёпотом спрашивает Невилл. — Опусти палочку, — повторяет она, не оборачиваясь. — Лонгботтом? — зло бросает Малфой. — Из всех возможных людей? Она снова бросается к его руке и на этот раз успевает. С силой выдёргивает палочку из его пальцев. Малфой издаёт короткий, неверящий смешок. — Ты вообще… — Тебе повезло, что он здесь, — шипит она и отбрасывает палочку в сторону. Та с глухим звуком ударяется о каменный пол и катится прочь, скрываясь в тени. — Невилл — лучший ученик по травологии в школе. Возможно, за всю её историю. — О… — неуверенно начинает Невилл у неё за спиной. — Эм… спасибо, Гермиона… — Не благодари её, — резко перебивает Малфой, тыча пальцем в его сторону. — Нет. Нет, нет. Тебе следует… — Silencio. Малфой ещё несколько секунд продолжает что-то выкрикивать, прежде чем его челюсть вдруг обвисает. Он переводит взгляд на неё — и в тот же миг в глазах вспыхивает ярость, когда он видит, как она спокойно убирает палочку в карман юбки. Читать по губам она никогда не умела, но слово «чёрт» или его куда более грубый вариант она различает без труда. И не один раз. — Говорить ты сможешь, — говорит она холодно, — когда поймёшь, насколько тебе стоит быть благодарным. Малфой делает шаг к ней. Достаточно резкий, чтобы Невилл среагировал инстинктивно: он снова встаёт между ними. — Подожди. Стой. Не надо, — торопливо говорит он. — Я… я не хочу неприятностей, ладно? Я… Малфой отвечает ему жестом, настолько неприличным, что даже слов не требуется. — Всё, — отрезает Гермиона. Она снова обходит Невилла и на этот раз крепко хватает Малфоя за рукав рубашки. — Невилл, прости, — быстро говорит она, не оборачиваясь. — Ты можешь подождать здесь буквально минуту? Пожалуйста. — Эм… да. Да, конечно, — отвечает он растерянно, медленно поворачиваясь, пока она тащит Малфоя к дверям. Гермиона распахивает их и выводит Малфоя в коридор. Двери закрываются за ними — только тогда она отпускает его. — Ты… посмотри на меня. — Она резко тычет пальцем ему в грудь. — У тебя есть два варианта. Всего два. Либо ты идёшь к Дамблдору, либо принимаешь помощь Невилла. Третьего не дано. Ты не будешь сидеть там на полу и упиваться жалостью к себе из-за погибших растений, потому что я в этом участвовать не собираюсь. Так что решай. Она скрещивает руки на груди, игнорируя ту волну злости, которую чувствует в собственном животе. — Быстро. Малфой издаёт резкий, хриплый выдох — единственный звук, на который сейчас способен. Его челюсть сжимается, пальцы сжимаются в кулаки. — Ну? Он явно борется с собой — с тем движением, из-за которого у него всегда кривится губа. Несколько долгих секунд он молча дышит, медленно моргая, собираясь с силами. И затем почти незаметно, так неловко, будто это причиняет ему физическую боль, кивает. — Finite. — Пошла ты, Грей… — Silencio. Она оставляет его в этом состоянии ещё секунд на тридцать, наблюдая, как ярость сгущается на его лице. Потом спокойно спрашивает: — Попробуем ещё раз? Он резко втягивает воздух через нос. Кивает один раз. — Finite. На этот раз Малфой не говорит сразу. Зато делает шаг вперёд и вдруг нависает над ней тенью. Гермиона прочищает горло и поднимает подбородок, стараясь не вспоминать, когда он был так близко в прошлый раз. — Тебе стоит быть осторожнее, Грейнджер, — произносит он тихо. — Я не люблю, когда меня загоняют в угол. В его глазах мелькает что-то опасное. — К твоему сожалению, все твои угрозы сейчас ничего не значат, — говорит она, стараясь держать голос лёгким, несмотря на то, как его взгляд выбивает из неё почву. — Мы уже выяснили: ты не можешь мне навредить. Малфой тихо фыркает — почти смеётся. — Ты ошибаешься, — отвечает он и делает последний шаг вперёд, так что носки их ботинок сходятся впритык. — Мы выяснили, почему мне не стоит тебя трогать. Но вовсе не то, что я не могу. Дыхание у неё сбивается — она не успевает этому помешать. Не тогда, когда он вдруг протягивает руку и едва касается кончиками пальцев её ключицы. — А если честно… — бормочет он уже рассеянно, глядя не на неё, а на собственную руку, — мы так и не поговорили о том, насколько сильно мне этого хочется. К концу фразы его пальцы медленно скользят вверх, опасно близко проходя по горлу. Она не хочет думать о том, почему не отстраняется. Он говорит грубые, отвратительные вещи — как всегда. И всё же где-то низко в животе рождается тянущее, тревожное чувство. Что-то сырое, неоформленное. Что-то, от чего в голове вспыхивает запретное, неуместное любопытство. Она вдруг ловит себя на мысли: а что будет, если он сожмёт? Малфой застывает. Затуманенные глаза мгновенно наполняются паникой. Он резко отдёргивает руку и делает широкий шаг назад. И становится ясно — он почувствовал это. Понял. Узнал, что именно она позволила бы ему сделать. Он отворачивается вполоборота, уставившись в стену. Некоторое время они молчат. Она надеется, что он так же отчаянно хочет забыть этот момент, как и она сама. Когда наконец удаётся собраться, она прочищает горло и говорит: — Я доверяю Невиллу. Наверное, больше, чем кому бы то ни было. Малфой выглядит одновременно раздражённым и будто бы слегка облегчённым. Он фыркает, скрещивает руки и бросает на неё косой взгляд. — Правда, — продолжает она. — Он никому не скажет. И я сама ему ничего не объясняла. Я собиралась оставить это тебе. Малфой усмехается и закатывает глаза. — Как будто он сам уже не всё понял. — Он указывает в одну сторону. — Аконит. — В другую. — Волк. Потрясающее открытие. — Щёлкает пальцами и одаривает её насмешливой, почти пластиковой ухмылкой. — Мы тебе ничего не должны, — резко отвечает она. — Тем более после прошлого года. Лицо Малфоя искажается. Он издаёт глухой звук и снова сокращает расстояние между ними, тыча пальцем ей почти в лицо. — Не вспоминай прошлый год. Не смей. Ты не имеешь на это права. — Тогда не заставляй меня. Он рычит и трясёт руками перед её лицом, словно воображает, как сжимает её голову. Сегодня он делает это уже во второй раз. А она заставляет себя остаться неподвижной, лишь чуть приподнимает бровь. — Решайся, Малфой. — Это и не решение вовсе, — зло бросает он. — Ты просто загнала меня в угол. Она коротко улыбается. — Рада, что ты это понял. Сузив глаза, он отступает — направляется к железным дверям, бормоча сквозь зубы: — …ты. Почему именно ты? Терпеть тебя не могу… — Если ты нагрубишь Невиллу — на этом всё закончится, — предупреждает она. Он распахивает двери. — Потрясающе… — раздаётся голос Невилла. Он уже не у входа — стоит в центре комнаты, склонившись над растениями. Гермиона видит, как тело Малфоя дёргается — он явно собирается сбежать — и быстро хватает его за рукав. — Могу тебя заверить, он не вредит твоим растениям, — тихо говорит она, когда Малфой оборачивается с убийственным взглядом. — Потрясающе… — снова восхищённо тянет Невилл. Она оглядывается: он осторожно поправляет лепестки аконита, руки уже в наколдованных перчатках. — Видишь? — негромко говорит она Малфою. — У тебя здесь впечатляющая посадка, Малфой, — с энтузиазмом бросает Невилл через плечо. Малфой на мгновение выглядит ошарашенным, но затем выражение его лица медленно возвращается к привычному презрению. — Впечатляющая? — он выплёвывает слово, будто ругательство. — Они, чёрт возьми, дохнут, Лонгботтом. Глаза открой. — Малфой… — О нет. Они не умирают. — Что? Она и Малфой произносят это одновременно, и Невилл оборачивается к ним. — Они не умирают, — повторяет он. — Это стадия эффузии. — Эффузии? — Малфой шипит это слово, словно проклятие. — В книгах об этом ни слова. — Малфой… Но Невилл, как всегда, не реагирует на резкость. — Это малоизвестный этап. Большинство посадок аконита просто не доживают до него. — Эффузия — в смысле… выделение жидкости? — уточняет Гермиона. Невилл оживлённо кивает и снова наклоняется к растениям. — У токсичных видов это происходит раз в несколько месяцев. Что-то вроде сброса давления. Так растение защищает себя от собственного яда. Малфой устало проводит руками по лицу. — Я ненавижу это растение, — бормочет он и уходит в тёмный угол комнаты, разыскивая палочку. Из тени доносится его глухой голос: — Валяй, Лонгботтом. Говори всё, что хочешь, о моём состоянии. Давай, выкладывай. Невилл поднимает глаза от растений и растерянно смотрит на Гермиону. Та лишь виновато пожимает плечами и трёт висок. — Я… э-э… — он слегка краснеет. — Я не думал, что это важно. Это ведь не моё дело. Малфой медленно выходит из тени, прищурившись. — Типично гриффиндорская позиция, — наконец фыркает он. — Как всегда. Гермиона качает головой. — Ты сейчас совсем себе не помогаешь. — Я и не пытаюсь. — Я мог бы помочь, — всё-таки говорит Невилл, немного смущаясь под острым взглядом Малфоя. — Ну… с растениями. Если вдруг что-то пойдёт не так. — И с какой радости ты хочешь помогать мне? — зло бросает Малфой. — Я… мне было бы интересно за ними понаблюдать. Малфой корчит гримасу — смесь раздражения и недоверия — и переводит взгляд на Гермиону. Она просто приподнимает брови. Вызов. Наступает тяжёлая пауза. Малфой смотрит то на неё, то на Невилла, прищуренными глазами. Потом, оскалившись и угрожающе взмахнув палочкой, почти рычит: — Если хоть кто-то из вас сделает что-то, что поставит под угрозу меня или эти чёртовы растения, клянусь Мерлином, я… — И что? — резко перебивает Гермиона, скрещивая руки на груди и наклоняя голову. — Что ты сделаешь? Малфой усмехается. — Включи воображение. Через секунду он уже вылетает из комнаты, тяжёлые двери с грохотом захлопываются за его спиной. И почему-то Гермиона уверена: он прекрасно понимает, что сейчас ему сошло с рук куда больше, чем он заслуживал.

***

Гермиона, Прости, что заставила тебя ждать — я не могла рисковать и писать при Римусе. Мы с ним никогда не сходились во взглядах на такие вещи, и могу лишь сказать, что рада: твоё письмо сначала попало ко мне. Я хочу тебе помочь. Никто не должен проходить через это в одиночку. Как парамур, я знаю то, о чём Римус не может говорить. И это важно. Нам лучше встретиться лично. Ты сможешь прийти в «Три метлы» в эту субботу? Вечером будет удобнее всего. Ты поступила правильно, что обратилась за помощью. Тонкс Читая письмо, Гермиона чувствует, как внутри поднимается странное, неровное чувство — осторожная, почти болезненная надежда. Она сомневается. Почти уверена: профессор Люпин относится к парамурам настороженно, если не резко — и вряд ли с одобрением. И всё же… Помощь остаётся помощью. И раньше ей даже в голову не приходило, что где-то есть кто-то ещё, кто оказался в такой же ситуации. Кто понимает не по книгам и догадкам, а по собственному опыту. Ты не парамур, — тут же откликается внутренний голос. Это ошибка. Всё это — ошибка. Но сейчас это уже не имеет значения. Она всё равно придёт. Тонкс — вспышка цвета на фоне приглушённых, тёпло-серых оттенков «Трёх мётел». Перед ней расставлены пустые стаканы; третий наполовину опустел как раз в тот момент, когда она замечает Гермиону. Тонкс тут же вскакивает — улыбка яркая, розовые волосы ещё ярче. — Эй, милая, как ты? Она крепко обнимает Гермиону. От неё пахнет сливочным пивом — и ещё чем-то знакомым, напоминающим старый кабинет Люпина. — Привет… рада тебя видеть. Я… держусь. Спасибо, что пришла. Правда, спасибо. Тонкс чмокает её в обе щёки, слегка сжимает подбородок и только потом позволяет Гермионе опуститься на стул напротив. — Сливочное пиво? — предлагает она, кивая через плечо трактирщику. — Пожалуйста. Пока напиток несут, они говорят о пустяках: о занятиях, об аврорских заданиях, о новом оттенке бирюзы, который Тонкс научилась делать для ресниц. Но стоит стакану оказаться перед Гермионой — Тонкс сразу становится серьёзной. — Как ты на самом деле? Гермиона делает длинный глоток, прежде чем ответить, вытирает губы и качает головой: — Не очень… если честно. Тонкс кивает — спокойно, без удивления. — В начале всегда так. Похоже на фантомные ощущения. Ты чувствуешь что-то, но не понимаешь, откуда оно и почему. — Это даже не совсем боль… по большей части. Скорее эмоции. Чужие. И я до конца не уверена, что вообще парамур. Я не хочу называть это тем, чем оно может не быть. Вдруг я просто всё.. — Гермиона? — Тонкс приподнимает фиолетовую бровь. Та делает ещё один глоток, стараясь не выдать волнения. — Мм? — Если ты чувствуешь то, что тебе не принадлежит, — ты парамур. Слова оседают тяжёлым грузом. Тонкс, будто угадав это, накрывает её руку своей. — Прости. Это не то, что должно случаться в школьные годы. Это вообще не должно случаться, — с горечью думает Гермиона. И всё же она сжимает ладонь Тонкс в ответ, тянется к стакану и обнаруживает, что он пуст. — Я даже не понимаю, как это произошло. Тонкс снова подаёт знак трактирщику. — Не всегда можно понять. Я тоже не знала — если тебе от этого легче. Когда это случилось с Римусом, нам понадобились недели, чтобы разобраться. Когда Гермиона допивает уже половину второго стакана, она наконец задаёт вопрос, который всё это время держала в себе: — Кто он? Кого укусили? Гермиона прикусывает щёку изнутри, отводит взгляд и смотрит в напиток. — Я пообещала не говорить. Она действительно пообещала. Пусть и не вслух. Так почему-то проще. Когда она поднимает глаза, Тонкс внимательно смотрит на неё, словно взвешивая, стоит ли продолжать, а затем просто кивает. — Ладно, — говорит она мягче. — Тогда так. Тонкс наклоняется и начинает рыться в сумке рядом с собой. — Я пришла не с пустыми руками. Она достаёт книги. Тяжёлые, плотные. Целую стопку. Чуть захмелевшему взгляду Гермионы они кажутся почти… родными. — В библиотеке Хогвартса ты вряд ли найдёшь что-то, чего ещё не знаешь, — говорит Тонкс. — А вот это… — она кладёт ладонь на стопку книг перед собой, — может тебе действительно помочь. Особенно вот эта. Она слегка постукивает по верхнему тому в бледно-голубой обложке. — Здесь всё о парамурах. И написал её тот, кто сам через это прошёл. Гермиона не собиралась спрашивать, но слова всё равно срываются. Тихо, слишком быстро, почти умоляюще. — Есть ли способ это остановить? Обратить назад? Взгляд Тонкс на мгновение меняется. В тёмных глазах мелькает настоящее недежурное сочувствие. — Я понимаю, почему тебе сейчас этого хочется, — говорит она мягко. — Правда понимаю. — Тонкс, я… — Я правда понимаю, Гермиона, — перебивает она спокойно. — Вначале это почти всегда кажется неправильным. Нечестным. Будто тебя лишили выбора. Но ты должна знать: это не проклятие и не ошибка. Это эволюционный механизм. Сила природы. Идти против неё.. — Я должна, — слова вырываются прежде, чем Гермиона успевает их взвесить. — Я должна попытаться. Я не могу быть связана с этим человеком. Ни он, ни я этого не хотим. Я обязана хотя бы попробовать. Тонкс долго смотрит на неё, не перебивая. Потом уголки её губ трогает едва заметная, тёплая улыбка. — Ты сейчас говоришь совсем как Римус. — Но ты любишь Римуса, — отчаянно возражает Гермиона. — И он любит тебя. У вас всё иначе. А здесь… здесь всё неправильно. Это просто неправильно. Тонкс задумчиво поджимает губы. — Значит, вы не ладите? — Мы ненавидим друг друга. Тонкс тихо вздыхает — без осуждения, без жалости. Затем снимает со стопки два верхних тома и берёт книгу в тёмно-бордовой обложке. — Прежде чем я покажу тебе это, — говорит она, и яркий розовый цвет её волос словно тускнеет, — ты должна понять одну вещь. Это крайняя мера. Самый последний выход. На случай, если всё пойдёт совсем плохо. Пожалуйста… пообещай мне, что прежде ты попытаешься разобраться с этим вместе с тем, с кем связана. Гермиона не колеблется. — Обещаю. Обещания созданы для того, чтобы их нарушать. По крайней мере, так она всегда считала. Хотя, если быть честной, сейчас она и не нарушает ничего. Гермиона всем существом уверена: хуже уже не будет. Это и есть тот самый крайний случай. Когда она возвращается из «Трёх мётел», на часах уже половина первого. Тонкс провожает её поцелуем в щёку и запиской с личным адресом. — Пиши в любое время. По-хорошему, стоило бы лечь спать. Дать мыслям улечься. Разобраться со всем утром. Но ждать она не может. Она сидит, прислонившись к стене коридора, ведущего к Выручай-комнате, не меньше получаса, перебирая в голове способы его разбудить. За это время остаточное действие сливочного пива окончательно сходит на нет — и это даже к лучшему. Ей нужно быть полностью собранной. Идея приходит простая. Настолько простая, что она почти не верит, что это сработает. Тёмно-бордовый том лежит у неё на коленях. Гермиона смотрит на противоположную стену, глубоко вдыхает — и задерживает дыхание. В первые разы лёгкие сдаются секунд через сорок. К шестой или седьмой попытке у неё кружится голова, а сердце колотится так, что отдаётся в ушах. Вполне возможно, что Малфой ничего не чувствует. Что она вообще не способна вызвать у него ощущение. Что он спокойно спит где-нибудь в подземельях, не подозревая ни о чём… Она совсем не ожидает, что он вылетит из-за угла с такой скоростью. Он одет наспех — будто схватил первое, что попалось под руку: ботинки не зашнурованы, светлые волосы растрёпаны, лицо пылает. Само по себе то, что ей удалось его разбудить, уже удивительно. Но ещё больше поражает то, как он на неё бросается. Его руки хватают её за плечи прежде, чем она успевает выдохнуть последний задержанный вдох. Голова слегка плывёт — то ли от резкого прилива кислорода, то ли от того, как он дёргает её на ноги. — Что ты делаешь? Что ты, чёрт возьми, делаешь?! — требует он, встряхивая её. — Ты… тебе плохо? Ты ранена? Его ладонь вдруг ложится ей на лоб, и от неожиданности ей требуется несколько секунд, чтобы вообще заговорить. — Я… я просто пыталась тебя разбудить. Малфой замирает, когда смысл слов доходит до него. Его рука всё ещё у неё на лбу. Через мгновение он резко отдёргивает её, но пальцы на плече сжимаются сильнее. — Ты с ума сошла? — Ты сейчас… проверял, есть ли у меня температура? — Ты вообще в своём уме?! — он хватает и второе её плечо, снова встряхивает. — Ты что пыталась сделать? Задушить нас обоих? — Мне нужно было вытащить тебя из постели. — Зачем?! Он дёргает её сильнее прежнего, и затылок неожиданно ударяется о стену. — Чёрт! — Малфой вздрагивает. — Чёрт… Мерлин, я про.. Он резко обрывается, отпускает её и отступает, нервно потирая затылок. — Что? — выдыхает он. — Что такого важного? Чтоб тебя… Я думал, у меня сейчас сердце остановится. Она почти уверена, что он собирался извиниться. И какая-то часть её отчаянно хочет зацепиться за это — хотя бы затем, чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться. Но вместо этого она медленно растирает затылок и наклоняется, поднимая книгу, которую он заставил её выронить. — Кажется, я нашла способ это остановить. — Остановить что? Она выпрямляется и смотрит на него так, чтобы в этом взгляде было всё её недоумение нелепостью вопроса. Малфой прищуривается. — Смотри, — говорит она, раскрывая книгу на загнутой странице и становясь рядом с ним. — Это ритуал. Он может обратить процесс вспять. — Откуда у тебя это? — Сейчас это действительно важно? — раздражённо бросает она и, лишь бы не терять время, решает соврать. — Из Запретной секции, ладно? Не в этом суть. Если мы сделаем всё достаточно быстро, можно всё отменить. Полностью. В каком-то смысле… снять меня с роли твоего парамура. Малфой забирает книгу у неё из рук, не спрашивая, и отворачивается, закрывая страницу от её взгляда. — Малфой. — С чего ты взяла, что эта книга вообще заслуживает доверия? Она фыркает. — Я не идиотка. Он оглядывается через плечо, приподняв бровь под этим своим невыносимым углом. Она сжимает зубы, потом передумывает и со всей силы прикусывает язык. Малфой вздрагивает и едва не роняет книгу. — Чёрт! Что с тобой не так? — бурчит он, морщась. — Ненормальная. — Я буду скучать по возможности делать это, если у нас и правда получится, — спокойно отвечает она. — Но чем раньше мы начнём, тем больше у нас шансов. Он задерживает на ней тяжёлый взгляд ещё на мгновение, затем снова опускает глаза в книгу. Начинает мерить коридор шагами, читая на ходу, сдвинув брови. — Мне не нужно твоё одобрение, Малфой, — спокойно говорит она. — Я уже всё проверила. Источник надёжный. — Да, вот только твоё представление о «надёжности» сейчас мало что значит, не так ли? Она задумывается, можно ли прикусить язык в том же самом месте второй раз подряд, но Малфой снова заговаривает прежде, чем она успевает проверить. — У нас вообще есть всё это? — бросает он, не поднимая глаз. — Чёрные свечи, цикламен… обсидиановый клинок? Она кивает в сторону дверей Выручай-комнаты. — Всё готово. Осталось только ты. Малфой поднимает взгляд. Высокомерный. Ровный. Слишком собранный. — Тогда я готов, — говорит он. — Когда ты готова. Давай покончим с этим. Она не уверена, что именно мелькает у него в глазах в этот момент — сомнение или всего лишь игра света. — Тебе нужно расстегнуть рубашку, — говорит она, стараясь удержать внимание на цикламене, который растирает в ступке. Они сидят друг напротив друга на полу Выручай-комнаты, внутри круга Разделяющей руны, выведенной белым мелом. — Зачем? — возмущённо отзывается Малфой, зажигая свечи взмахом палочки. Она даже не пытается смягчить тон. И закатывать глаза тоже не считает нужным. — Потому что руны рисуются у тебя на груди. — То есть ты тоже собираешься раздеваться? Она резко смотрит на него — предупреждающе. — Твои руны — на груди. Мои — на лице. Ты вообще это читал? — Пролистал, — без зазрения совести отвечает он и тут же наклоняется вперёд, опираясь на ладони, явно намереваясь наблюдать, как она всё делает сама. — Кстати, Грейнджер… я давно хотел спросить. С чего вдруг такие перемены? — Перемены? — отзывается она сухо, потянувшись за ножом. — Да. Почему ты вдруг начала одеваться как шлюха? Воздух застревает у неё в горле. Она вскидывает на него глаза — ошеломлённо. — Прости, что? — Это из-за Уизли? Её челюсть напрягается. Она быстро проводит лезвием по ладони — короткая, резкая боль на секунду отвлекает. Она сжимает руку в кулак, позволяя крови стекать в миску с цикламеном. — Значит, вот как? — говорит она сквозь зубы. — Когда я начинаю хорошо выглядеть — я шлюха. А Паркинсон? Лаванда? Пенелопа Клируотер? Они — нет? Малфой улыбается. Тёмно. Зло. — Именно. Она заживляет порез взмахом палочки, очищает кожу и протягивает руку к нему. — Дай руку. — Я не хочу, чтобы ты... Но она хватает его за запястье быстрее, чем он успевает отдёрнуть руку, и нарочно делает надрез грубо, без всякой аккуратности. Неважно, что жжёт и у неё самой. Оно того стоит. — Ай! Мерлин, Грейнджер — это было намного глубже, чем у тебя! Она не реагирует, подставляя миску под его ладонь. — Насколько я помню, — говорит она ровно, — ты впечатался лицом в дверь, когда увидел меня. — Я споткнулся. Она кивает. — Да, конечно. Заживляй сам. Я за тебя этого делать не буду. Малфой морщит нос, забирая израненную руку и прижимая её к груди, будто она загорелась. Он залечивает порез без палочки и она, возможно, впечатлилась бы, если бы он не был таким невыносимым. — А теперь расстегни рубашку. — Попроси вежливо. — Нет. Она берётся за свечи, расставляя их в треугольник, как указано в книге. — Знаешь, по твоему поведению создаётся ощущение, будто ты вообще не хочешь доводить это до конца. Малфой резко выпрямляется, будто налетев на стену, и прожигает её взглядом. — Я хочу избавиться от тебя больше всего на свете. И ты это знаешь. Он дёргает ворот рубашки, освобождая сразу несколько пуговиц. — Дальше что? Она берёт миску, заклинанием смешивая их кровь с растёртым цикламеном. — Теперь я рисую Разделяющую руну на тебе. Потом ты — на мне. Он кривится с явным отвращением и всё же наклоняется вперёд в тот момент, когда она окунает пальцы в смесь. Кожа у него на груди бледная, гладкая. Другой рукой она оттягивает ткань рубашки, чтобы не испачкать её, и старается вывести символ быстро и точно. Малфой сидит неподвижно. Слишком неподвижно. Почти не дышит. — Готово, — говорит она, откидываясь на пятки. — Теперь ты. Он снова морщит лицо, окунает пальцы в смесь и подаётся к ней на коленях. — Убери волосы. Она отводит их со лба, стараясь не вздрогнуть, когда его холодные пальцы касаются кожи. — Осторожно с линиями. Делай точно. — Я знаю, что делаю, Грейнджер. — Ты никогда раньше этого не делал. — Да ты тоже! — огрызается он. — Чёрт… подбородок выше. И проводит пальцами по её челюсти, под подбородком и вверх по другой стороне лица. — Ну? Как выглядит? — Нелепо. Она закатывает глаза и одновременно отдёргивает руку — в ту же секунду, что и он. — И что теперь? — снова требует Малфой. В голосе сквозит почти детское раздражение. — Теперь мы берёмся за руки. И, ради всего святого, сотри это выражение с лица. Мы делаем это, чтобы помочь тебе. — Иначе меня бы здесь не было, — бросает он и протягивает руку так, словно приговаривает её к казни. Она стискивает зубы и делает шаг навстречу, переплетая их пальцы. Малфой резко втягивает воздух — будто ему больно, — но она бы сразу это почувствовала. А этого нет. — Сосредоточься, — говорит она жёстко. — Это та часть, где нельзя ошибиться. — Я сосредоточен. — Повторяй за мной. Conteram seorsum. — Conteram seorsum. Латынь звучит безукоризненно. Впрочем, другого она и не ожидала. — Мы произносим формулу трижды, когда руны начнут светиться. Пока говорим, я веду воском по нашим рукам, а мы скользим ладонями вверх — к локтям. Понятно? — Да. — Уверен? — Я не полный идиот, Грейнджер. Она прищуривается, поднимая центральную свечу, и отчётливо произносит: — Incipere. Руна, очерченная на полу, вспыхивает глубоким синим светом. Руны на их коже загораются одновременно — словно под холодным, нереальным сиянием. — Conteram seorsum, — говорят они вместе. И когда их ладони расходятся, находя запястья друг друга, она начинает медленно капать горячий чёрный воск им на руки. Это всего лишь воск. И формулу они произнесли только один раз. Но в тот миг, когда густая тёмная капля касается кожи, Малфой вскрикивает. Не так, как тогда, когда она порезала ему ладонь. Не для эффекта. Крик вырывается рваный, мучительный — и она так вздрагивает, что рука дёргается, разбрызгивая ещё воск по их рукам. Малфой дёргается, словно его пронзили. Кричит. Извивается. Пытается вырваться. — Хватит! Останови это! Руны вокруг них мгновенно вспыхивают алым, заливая комнату цветом крови. И она чувствует боль — внезапную, рвущую, бездонную. Боль, которая не принадлежит ей. В следующую секунду он свободной рукой выбивает свечу из её пальцев. Ритуал обрывается. Сияние гаснет. Малфой вскакивает на ноги так, будто пол под ним раскалён. В глазах стоят слёзы, лицо искажено болью. — Мы… — выдыхает он, голос сорван. — Мы больше никогда этого не попробуем. Никогда. Никогда. Он повторяет это слово снова и снова, отходя к двери и прижимая ладонь к груди — туда, где выведена руна, будто она всё ещё жжёт. — Никогда. Никогда. Никогда. Двери захлопываются за ним.