Don't Look Back / Не оглядывайся

Дело вовсе не в том, что она отказывается её читать. Хотя… если быть до конца честной — возможно, именно в этом и дело. Она говорит себе, что сначала хочет разобраться с более научными трудами. Что логичнее начать с фактов, с терминов, с объяснений. Но каждый раз, когда взгляд натыкается на бледно-голубую обложку, внутри поднимается глухое, почти осязаемое чувство тревоги. Книга, написанная парамуром, вряд ли станет лучшим источником советов о том, как от этого избавиться. И в этом вся проблема. С каждым днём всё отчётливее становится ощущение, что избавиться уже невозможно. Реакция Малфоя на ритуал вновь и вновь прокручивается у неё в голове — тёмным, неотвязным предзнаменованием. Она ни за что не ожидала, что всё обернётся настолько жестоко. Не тогда, когда, казалось бы, между ними не было ничего. Не тогда, когда он — её полная противоположность. Не тогда, когда она сама словно соткана из всего того, что он ненавидит. Они должны были разойтись легко — как разбивается стекло. Должны были разломиться чисто, с сухим, окончательным хрустом — как кость. Но это не было чисто. Это был сложный перелом. И, пожалуй, впервые в жизни она ненавидит то, что всё, что ей остаётся, — это читать. Известные аномалии (продолжение): Ночные исследователи, посвятившие себя изучению ликантропии, описывают редкий процесс, получивший название бисекция. Он возникает в тех случаях, когда между человеческой и волчьей частями сознания формируется устойчивый психический разлом. Субъект, который настойчиво и агрессивно подавляет ликантропические инстинкты — особенно вблизи трансформации, — может войти в состояние бисекции: перейти в форму сознания, разительно отличающуюся от собственной. Близкие и знакомые таких людей отмечают резкие изменения в поведении. Манеры становятся чуждыми, реакции — непривычными, личность словно смещается. Некоторые сравнивают это ощущение с разговором с посторонним человеком, занявшим знакомое тело. Бисекция происходит при сохранении человеческого облика и чаще всего проявляется накануне полнолуния. Часть специалистов настаивает на полном избегании контакта с субъектом в этом состоянии, полагая бисекцию потенциально опасной. Другие же считают её адаптивным механизмом — способом, с помощью которого сознание готовит себя к грядущей трансформации. Согласно этой точке зрения, бисекты сравнительно безвредны, особенно на фоне иных последствий ликантропии. Она не уверена, что именно на самом деле описывает эта запись. Но она всё равно закладывает страницу.

***

Невилл как раз пытался объяснить ей что-то о лечебных свойствах аконита, когда резкая боль вспыхивает у неё в животе. Сначала она лишь спотыкается. Коротко кашляет — тут же маскирует это прочищением горла, стараясь вернуть себе сосредоточенность. Они идут в Большой зал на обеденный перерыв между уроками. Невилл наклоняется ближе, показывая ей набросок растений Малфоя, который он сделал. Рисунок поразительно точный. Она уже собирается сказать ему об этом… И в следующий миг в неё словно врезаются всем телом. Удар — лоб в лоб, с силой тарана, — и она буквально валится с ног. — Гермиона! Гермиона, ты в порядке?! Лицо Невилла нависает над ней, чуть расплывчатое — затылок с глухим звуком ударился о каменные плиты. Но эта боль — ничто по сравнению с ослепляющим, пульсирующим ударом в скуле. — Что случилось? Ты… ты ударилась головой? Ты в порядке? — он хватает её за локти, помогая подняться. — Я… я в порядке, кажется. Я просто… споткнулась, — неубедительно бормочет она, цепляясь за его руку. В коридоре уже остановились несколько учеников, недоумённо наблюдая. Миллисента Булстроуд прыскает в ладонь. — Ты уверена? — Невилл внимательно всматривается в её лицо. — Да. Да, я… Боль накрывает снова. Резкая, внезапная — теперь под рёбрами. У неё перехватывает дыхание, она сгибается пополам, едва не повисая на нём с сорвавшимся всхлипом. — Гермиона... И в ту же секунду по коридору прокатывается звук. Сначала глухой, почти неразличимый, но с каждым шагом всё громче. Скандирование, слишком хорошо знакомое этим стенам. — Драка! Драка! Драка! Драка! Её костяшки внезапно обжигает. Пальцы сами собой сжимаются в кулак — там, где она всё ещё упирается в Невилла, удерживающего её на ногах. Нет. О нет. Она заставляет себя выпрямиться, вцепившись в его рукав. — Что происходит? Но объяснить она не может. Может лишь сорваться с места и идти — почти бежать — на звук, прижимая руку к животу. Невилл спешит за ней, каждый раз успевая поддержать, когда очередной фантомный удар выбивает из неё воздух. — Драка! Драка! Драка! Они заворачивают за угол. Гермиона вырывается из его рук, хватается за стену — и видит следующий удар ровно в тот миг, когда он происходит. Что ж. Теперь она точно знает, каково это — получить кулаком в лицо от Теодора Нотта. В глазах вспыхивают звёзды. Рука взлетает ко рту, прижимаясь туда, где взрывается боль — туда, где должна быть кровь. Мир плывёт, вращается, распадается — и лишь спустя несколько долгих секунд начинает собираться обратно. Вокруг драки уже собралась небольшая толпа — в основном четвёртые и пятые курсы, с разных факультетов. И все они, словно сговорившись, снова и снова скандируют одно и то же слово. Она смотрит поверх их плеч, не отрывая взгляда от Нотта и Малфоя, обменивающихся ударами. Сейчас кажется, что Малфой проигрывает. И ощущается это именно так. Нотт сверху — прижал его к холодному камню, локоть жёстко вдавлен в ключицу. От одного этого вида у неё сжимается горло. Но страшнее всего — кулак. Тяжёлый, безжалостный, снова и снова врезающийся в лицо. Ещё немного и она потеряет сознание раньше, чем он. Ученики орут, стонут, подзадоривают. С каждым ударом — новый всплеск шума. Малфой закашливается кровью, брызгая ею Нотту в лицо, и хрипло, сдавленно выдавливает: — П-пошёл ты… — Приведи профессора, — срывается у неё к Невиллу. Голос звучит почти обычно. — Пожалуйста. Быстро. — Я… да. — Он колеблется лишь мгновение и тут же исчезает. В следующую секунду давление ослабевает. Нотт выпрямляется и рывком подтаскивает Малфоя за ворот, приподнимая его с пола. — Скажи ещё раз, — рычит он, встряхивая его. Кулак вновь поднимается. — Скажи это ещё раз! По тому, как обмякает Малфой в его хватке, кажется, что он уже ни на что не способен. Кровь течёт из носа, из уголка рта. Но глаза его не закрыты полностью. И под этим углом его взгляд соскальзывает в сторону — прямо к ней. По этому взгляду сразу ясно: он забыл. А потом вспомнил. Глаза распахиваются, в них возвращается жизнь. Брови сходятся, когда он замечает её, прислонённую к стене, с ладонью у рта. Что-то смещается. Так быстро, что она едва успевает уловить момент. Только что Нотт держал верх и вот уже он лежит на спине, а у неё жжёт костяшки пальцев. Малфой меняется с ним местами с пугающей резкостью, будто поймал второе дыхание, и теперь уже Нотта методично вколачивают в камень. Она опускает руку от лица и прижимает правую к груди, стараясь удержать нарастающую боль, пока Малфой обрушивает кулак на щёку Нотта снова и снова — слишком много раз, чтобы считать. — Хватит! — вырывается у неё, и лишь потом она понимает, что сказала это вслух. — Довольно! Несколько голов поворачиваются к ней с досадой, словно она испортила представление. Следующего удара не происходит. Малфой разжимает пальцы, позволяя Нотту осесть на камень, едва в сознании. — Да, — хрипло выдыхает он, сплёвывая кровь рядом и с трудом поднимаясь. — Довольно. Он двигается быстрее, чем она. Проталкивается сквозь толпу и исчезает через боковой выход во двор ещё до того, как она успевает оттолкнуться от стены. В этот раз ей всё равно, насколько очевидна погоня. Она осторожно обходит скомканное тело Нотта и выходит следом. Челюсть ноет, рёбра тянут. Малфой не оборачивается. Ни когда она идёт за ним через мост, ни когда они проходят мимо каменного круга, ни когда он сворачивает вправо, к линии деревьев — даже когда он наверняка слышит её шаги. Под ногами хрустит промёрзшая трава, дыхание вырывается облачками пара. — И далеко ты собрался? — наконец спрашивает она, плотнее запахивая кардиган. Его шаг сбивается, но он не останавливается. — Зависит от того, — бросает он через плечо, — как далеко ты собираешься идти следом. С этого ракурса она видит, как на его лице проступают тёмные синяки. От этого зрелища она замирает. Он, должно быть, слышит, как она шаркает ногами. Делает ещё несколько шагов и всё же останавливается — у самой кромки леса. Оборачивается. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — выдыхает он. — Я бы предпочёл перевести дух в одиночестве. Она молчит несколько секунд, дышит ровно, скрестив руки — и чтобы сохранить тепло, и чтобы удержать боль. — Ты не единственный, кто сейчас переводит дух, — говорит она наконец. — На случай, если ты забыл. Его лицо едва заметно дёргается. Колкость в голосе звучит натянуто: — Думаешь, мне легче? — он указывает на своё залитое кровью лицо. — Не уверена. — Она приподнимает подбородок и тут же морщится: боль в челюсти накрывает с новой силой. Она втягивает воздух сквозь зубы и, словно между прочим, добавляет: — Он бьёт сильно. — И машинально касается места под ухом. — Он не знал, что бьёт тебя. Малфой отворачивается, делает ещё пару шагов и падает на большой камень. — Ты его защищаешь? Он фыркает, опуская голову и потирая затылок. — Вряд ли. — Тогда… — она делает осторожный шаг к нему, не желая разрушить этот хрупкий баланс. Нормальные разговоры между ними редкость; она берёт то, что есть. — Из-за чего вы дрались? — Это вообще-то не твоё дело. — Ну… — она делает ещё шаг, уже с возмущением. — Учитывая, что мне за это разбили лицо, думаю, я имею право знать. Разве нет? Он поднимает голову. Рука соскальзывает с шеи и повисает на колене. Костяшки разбиты, залиты ярко-красным, будто размазали помаду. Он сжимает пальцы, и кровь выступает снова. — Я ударил первым. По нервам её собственной руки пробегает отголосок того жгучего удара. Она тихо выдыхает и сокращает оставшееся расстояние. — Дай сюда, — говорит она, протягивая руку к его ладони. Малфой слегка откидывается назад, глядя на неё с таким выражением — растерянным и подозрительным, что это почти смешно. Она фыркает, даже не пытаясь скрыть закатившиеся глаза, и нетерпеливо шевелит пальцами. — У меня тоже болит рука. Дай сюда. Его взгляд дёргается, глаза сужаются на долю секунды, прежде чем он всё-таки медленно поднимает руку и кладёт ладонь в её. Кожа холодная, шершавоватая от подсохшей крови. От прикосновения по её руке проходит короткий, едва уловимый разряд — скользит вверх, к плечу. Очевидно, они оба предпочитают сделать вид, что ничего не почувствовали. — Почему ты его ударил? — спрашивает она, доставая палочку. Малфой долго молчит, наблюдая как она накладывает первое заживляющее заклинание, стягивая кожу на костяшке указательного пальца. — Он сказал кое-что о моём отце. По тону ясно: продолжения не будет. — И? — И мне это не понравилось, — выдыхает он сквозь зубы. Она ведёт палочкой по средним костяшкам, стараясь не задерживать взгляд на том, как под кожей напрягаются и смещаются вены. — И поэтому ты его ударил? — Нет. Я сказал кое-что о его матери. Её движение на миг сбивается. — Но его мать же… — Мертва. Да. Я в курсе, Грейнджер. Она прочищает горло и быстро переходит к следующей костяшке. — Что, вероятно, и объясняет, почему он вспомнил мою мать, — добавляет Малфой, шевеля уже залеченными пальцами и поворачивая руку, подставляя всё ещё кровоточащий большой палец. — Вот тогда я его и ударил. — То есть виноват всё-таки ты. Он усмехается — коротко, без тени веселья. — Если смотреть на мир в чёрно-белых тонах — возможно. — Я была бы признательна, если бы ты больше не подставлял моё лицо под такие разборки, — негромко говорит она, ведя палочкой вдоль повреждённого сухожилия к запястью. Её взгляд невольно задерживается на коже, едва заметной под манжетой рубашки. — Довольно эгоистично, — добавляет она рассеянно. Она даже не сразу осознаёт, что приподнимает край его рукава кончиком палочки — пока на свет не выходит бледнеющий синяк на запястье. Тот самый. Не имеющий никакого отношения к Теодору Нотту. Не задумываясь, она позволяет поддерживающей руке соскользнуть ниже и коснуться потемневшей кожи. Малфой резко отдёргивает руку, едва поняв, что произошло. Она выпрямляется, убирает выбившийся локон и делает вид, будто ничего не заметила. — Учту, — говорит он тоном, в котором ясно слышится: не учтёт. И вдруг, глядя в его усталые глаза, ей хочется заговорить о ритуале. Хочется спросить… — Насколько тебе больно? Вопрос стирает мысли подчистую. В нём нет ни заботы, ни мягкости. Ни даже явного участия. И всё же в том, как он смотрит на неё — чуть склонив голову, внимательно, будто выискивая признаки чего-то, есть напряжённая сосредоточенность. Она качает головой и отводит взгляд. — Я… нет. Всё нормально. Проходит. Я справлюсь. Но тишина затягивается, и ей приходится посмотреть на него снова. Его лицо не меняется. Взгляд остаётся прикованным к ней. Она прикусывает губу, растирая руки, просто чтобы занять пальцы. — Я могла бы… — её взгляд тянется к крови под его носом и у рта. — Я могла бы залечить тебе лицо. Если… если ты хочешь. Малфой не отвечает. Только медленно поднимает одну светлую бровь и чуть откидывается назад, упираясь ладонями в камень. Это не отказ. Она осторожно подходит ближе, поднимает палочку, тянется к его лицу. Он приподнимает подбородок — всё ещё настороженно. Но когда край её ладони мягко ложится под линию его челюсти, выражение его лица меняется. В нём появляется неуверенность. Она поднимает его голову чуть выше, выравнивая, чтобы удобнее было навести палочку на губы. Яркий цвет крови помогает сосредоточиться. Даёт опору. Что-то, кроме его глаз, не отрывающихся от её лица. Она заживляет рассечённую губу, снимает отёк, накладывает обезболивающие чары и чувствует, как напряжение в её собственной челюсти понемногу отпускает. Малфой медленно выдыхает, словно стараясь дышать осторожно. Она поворачивает его голову, чтобы заняться синяком на скуле и тем, что медленно проступает под глазом — и в этот раз взгляда избежать уже невозможно. Вопрос читается у него на лице ясно. Она просто произносит его вслух. — Что мы будем делать? Он моргает, взгляд на мгновение опускается и возвращается. — Не знаю. Она отступает. Отступает, хотя ещё не закончила. Хотя у него всё ещё идёт кровь из носа, а челюсть явно болит. Отступает, потому что внутри есть что-то, что тянется вперёд. Хочет приблизиться. Наклониться. И по его взгляду она понимает — он это знает. — Тебе… — она сглатывает внезапную сухость в горле. — Тебе стоит извиниться перед Ноттом. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени, и смотрит на неё так, будто пытается разобрать по частям. — Не буду. Она кивает. — Я знаю. Сделав ещё несколько шагов назад, она разворачивается, прячет палочку и направляется вверх по склону, к замку. Ей требуется неожиданно много самообладания, чтобы не обернуться.