Don't Look Back / Не оглядывайся

Дорогая Тонкс, Спасибо тебе за встречу и за книги, которые ты мне одолжила. Я читаю их уже больше недели, и это оказалось по-настоящему важным опытом. Некоторые вещи встали на свои места — хотя, признаюсь, не все ответы принесли облегчение. Я решила написать тебе, потому что столкнулась с тем, о чём пока не нашла упоминаний. Вернее — не просто столкнулась, а испытала это сама. С симбиотическими ощущениями я уже более-менее разобралась и понимаю их природу. Но меня беспокоит другое. Случалось ли тебе когда-нибудь слышать не свои мысли? Не совсем мысли — скорее слова, обрывки фраз, возникающие внезапно, без очевидного источника, словно они приходят извне. Я не уверена, что правильно это интерпретирую, но не могу избавиться от ощущения, что это важно. Любая информация, которой ты могла бы поделиться, была бы для меня бесценной. Спасибо тебе ещё раз. И, пожалуйста, передай мой привет Римусу. Гермиона Она отправляет письмо на рассвете, потому что не спала всю ночь. Всё началось после полуночи. Через час. Может, через два. Голос в голове. К этому моменту она больше не надеется на совпадения. Она слишком хорошо различает собственные блуждающие мысли и нечто иное. Чужое. Ворвавшееся без разрешения. В первый раз она подскакивает на постели так резко, словно её ударили током — уверенная, что звук раздался совсем рядом. Что рядом с ней кто-то есть, скрытый в складках полога. — Homenum Revelio, — выдыхает она резким, обрывающимся шёпотом, едва успев нащупать палочку. Заклинание не обнаруживает ничего. Но она знает, что слышала. Чёткий голос. Одно слово — вырезанное, ясное, инородное среди мутного течения её собственных мыслей. Возьми. Всего одно. Короткое. Невозможное не услышать. Возьми. Тембр не её. Глубокий, шероховатый. И ей приходится, пусть всего на мгновение, допустить, что это может быть Малфой. И всё же она почти уверена: она знает, как звучит его голос. А это… это не он. Возьми, — повторяет голос снова и снова, всю ночь. Каждый раз, когда она закрывает глаза. Возьми. Возьми. Что — возьми? Возьми. К утру слово повторяется столько раз, что перестаёт быть словом. Растворяется. Превращается в глухой, ровный шум. Под глазами залегают тени. Волосы спутаны так, что расчёска застревает в них. Ноет шея. Ноги едва волочатся, пока она спускается к завтраку. Ей отчаянно хочется просто уронить голову на стол и уснуть под привычный гул гриффиндорского утра. Но стоит ей опуститься на скамью и потянуться к чайнику, как становится ясно — разговор уже идёт. — Думаю, он ходит в Выручай-комнату, — тихо говорит Гарри. Он обращается к Рону, который каким-то чудом на время вырвался из цепких объятий Лаванды. — С чего ты взял?.. — Карта. — Гарри постукивает по сумке. — Он всё время исчезает в том коридоре. Другого объяснения нет. В животе у Гермионы медленно закипает тревога. — Кто исчезает? — спрашивает она, стараясь сохранить спокойный тон. Гарри смотрит на неё и кивает в сторону слизеринского стола. — Малфой. — Вот как… — Она опускает взгляд в чай, предпочитая его чужим глазам в зале, и глотает слишком поспешно. Где-то в этом спутанном утре у неё не нашлось места для суровой реальности Карты Мародёров и теперь она вдруг понимает, кого ещё Гарри мог заметить там, где не следовало бы быть. И за кем — не следовало бы идти. Паника заставляет её говорить быстрее, чем она успевает подумать. — Он мог просто искать место для занятий. Без отвлекающих факторов. Я сама так делала. Три взгляда одновременно устремляются к ней: Рон и Гарри — озадаченно, и Невилл — сбоку, хотя до этого он будто бы вовсе не слушал. Он бросает ей короткий, тревожный взгляд и тут же возвращается к подрезке своего бонсая, изображая безмятежность. — Что? — резко говорит она, выпрямляясь. Чуть резче, чем нужно. — Это всего лишь предположение. — Не думаю, что Малфой каждый день уходит куда-то «заниматься», — фыркает Рон. Этого достаточно, чтобы напомнить ей, насколько она на него зла. Она демонстративно игнорирует его, разглядывая чаинки на дне чашки. — Я думаю, он практикует тёмную магию, — говорит Гарри. — Почти уверен. Она проводит рукой по спутанным кудрям, незаметно массируя висок, и её взгляд случайно скользит по залу. Малфой сутулится над своей чашкой, выглядя, пожалуй, даже более измождённым, чем она сама. И ещё до того, как он делает глоток, она знает — в чае есть аконит. Ещё до того, как его глаза зажмуриваются, а лицо напрягается от боли. Сегодня полнолуние. Но удерживает её взгляд вовсе не эта мысль. Её внимание цепляется за мальчика, сидящего рядом с Малфоем — того, кого она замечает лишь сейчас. Того, кто так же пристально смотрит на ту самую чашку с чаем.Он на год старше. Это она знает наверняка. Она перебирает в памяти лица и имена, пока одно из них наконец не всплывает. Эдриан. Эдриан Пьюси. Смутно она вспоминает, что когда-то он играл за слизеринскую команду по квиддичу. Высокий, худощавый, почти всегда остававшийся на втором плане — с грязно-русой чёлкой, вечно падающей на глаза. До этого дня она ни разу не видела его рядом с Малфоем. Но по тому, как Пьюси не сводит взгляда с чашки — по тому, как он наклоняется и что-то тихо говорит, отчего Малфой кивает, — становится ясно: между ними есть связь, о которой она ничего не знает. А затем Малфой отвечает ему. Эдриан поднимает голову. И смотрит прямо на неё. Она тут же отводит взгляд, поспешно опуская глаза к тарелке и стараясь скрыть внезапный укол растерянности. Даже Невилл не знает о связи. Возможно, догадывается, но он слишком деликатен, чтобы спрашивать. Он изо всех сил делает вид, что его внимание занято исключительно растениями. До этого момента всё происходящее существовало только между ней и Малфоем. И всё же по тому взгляду, который она только что поймала, становится ясно: Эдриан Пьюси больше не посторонний. Теперь их трое. Пятничные вечера в Гриффиндоре всегда шумные и тёплые. Симус с Дином обычно достают всё, что у них ещё осталось из ассортимента близнецов Уизли, и дело почти неизбежно заканчивается хаосом, а заодно и визитом в Больничное крыло для кого-нибудь особенно невезучего. Но в этом беспорядке есть свой уют. Ей нравится устраиваться с книгой на одном из угловых диванов, читать вполуха, время от времени откладывая томик, чтобы понаблюдать, как Гарри с Роном играют в волшебные шахматы. Она пытается делать именно это и сейчас — позволяет теплу камина рядом с собой понемногу снимать напряжение с тела. Старается следить за партией, несмотря на совершенно избыточную, чрезмерно восторженную поддержку Лаванды в адрес Рона. Но весь день её не покидало ощущение внутреннего зуда — тревожного, липкого. Она снова и снова думала о том голосе, который не слышала с самого утра, и чувствовала себя настороженной, словно ожидая удара. И как раз в тот момент, когда она уже собирается идти спать, почти убедив себя, что всё это было единичным случаем, странной ошибкой…он возвращается. Из ниоткуда. Выползает из глубины её сознания. Низкий гул. Почти мурлыканье. Иди. Она резко вздрагивает, и книга выскальзывает из рук, падая на пол. Гарри тут же поворачивает голову. — Ты в порядке? — спрашивает он. Она быстро кивает. — Искра из камина, — выпаливает она. — Попала на руку, вот и всё. И принимается тереть место чуть выше запястья — там, где на самом деле ничего нет. Гарри уже собирается кивнуть в ответ, но в этот момент Рон забирает его слона. — Как?! — возмущается он. — Ты слишком увлёкся ладьёй. — Нет! Как ты туда попал? Пешка же была с другой стороны доски! — Не была! Их голоса постепенно уходят на второй план, растворяясь в общем шуме гостиной, а тепло комнаты словно отступает, теряя чёткость и вес. Иди, — повторяет голос. Настойчиво. Её рука сжимается в напряжённый кулак на подлокотнике дивана. Значит, это не случайность. Иди, — требует он резче, так, что она едва удерживается, чтобы не вздрогнуть снова. Она не пыталась отвечать. Не хотела. И всё же почти уверена: это не прекратится, пока она не сделает этого. Впиваясь ногтями в обивку, она шепчет едва слышно: — Куда? Когда голос звучит вновь, в нём чувствуется почти радость. Восторг. Да. Иди. — Куда? — выдыхает она. Найди, — шипит он. — Иди. Найди. Медленно она поднимается на ноги. Территория Хогвартса промёрзла насквозь. Когда она сходит с моста на траву, дыхание сразу вырывается белым паром. По пути ей пришлось несколько раз уклоняться от старост — и всё это время голос в голове не умолкал, подталкивал, настойчиво направлял. Да. Иди. Найди. Она вдруг понимает, что надо было надеть пальто. Но она и представить не могла, что это ощущение — то самое притяжение, которое однажды привело её к Выручай-комнате, — уведёт её за пределы замка. Она засовывает ладони глубже в длинные рукава свитера, крепче обхватывает себя за плечи и идёт, не вполне осознавая куда, пока не оказывается у подножия холма. Вход в Хогсмид. Она останавливается, чтобы перевести дыхание — и вместе с этим осознать, что именно делает. Что собирается сделать. Взгляд сам собой скользит в сторону и вверх, к яркому свету полной луны — бледному, почти размытому пятну среди редких облаков на тёмном небе. Иди, — приказывает голос вдруг, словно почувствовав её сомнение. Внутри у неё словно начинают звенеть тревожные колокольчики: это опасно. Неправильно. Шаг за черту. Но голос заглушает их — упрямо, безжалостно. Найди. Иди. Найди. А потом — внезапно — он произносит слово, которого раньше не было. И тоном, каким никогда не говорил. Пожалуйста. В этом звуке — тревога. Надлом. Слабость. И на краткое мгновение ей кажется, что это голос Малфоя. Она переступает границу и входит в Хогсмид. Да, — мурлычет голос, возвращаясь к привычной интонации, и она невольно думает, что, возможно, он ведёт её прямо к катастрофе. Приходится принять эту мысль. Принять вероятность. Почти неизбежность. Улицы деревни почти пусты — холод загнал людей в дома. За тёпло освещёнными окнами мелькают тени, и каждый раз, когда она снова смотрит вперёд, дорога кажется темнее, глубже, будто сжимается вокруг неё. Под ногами хрустит тонкий слой снега. Щёки горят, пальцы немеют. Она думает о согревающем заклинании — но для этого пришлось бы отпустить тот жалкий запас тепла, который она удерживает, прижимая руки к телу, и потянуться за палочкой. И вдруг впереди на холме появляется Визжащая хижина, у самой окраины деревни. Она снова останавливается. По спине ползёт знакомое, неприятное чувство сомнения. Иди. Ноги трогаются сами, начиная подъём. И всю дорогу вверх она представляет, что увидит, когда откроет дверь. Теперь она знает наверняка: она это сделает. Любопытство накрывает страх, сметает его, как волна. Будет ли он таким, как Люпин? Натянутая кожа, выступающие кости, капающие клыки? Она вздрагивает — то ли от этой мысли, то ли просто от холода. Даже при едва ощутимом ветре Визжащая хижина покачивается, тихо поскрипывая, когда она останавливается у двери. На миг ей кажется, что та заперта. Но затем вспоминаются все эти истории. Самое населённое призраками здание в Британии. Её не нужно запирать. Никто не был бы настолько глуп, чтобы вломиться сюда. Никто не захотел бы. Никто — кроме неё. Она поднимает ржавую защёлку, толкает дверь и переступает порог. К её досаде, внутри не теплее. Но холод сейчас волнует меньше всего. Она задерживает дыхание, словно боится спугнуть тишину. — Lumos. Полуразрушенная гостиная пуста; слышен лишь тихий скрип стен, будто дом медленно кренится набок. Закрыв за собой дверь, она двигается как можно осторожнее, стараясь не наступать на те доски, что жалобно поскрипывают, пока пробирается к подножию лестницы. Она пытается убедить себя, что тишина — хороший знак: полностью обращённые оборотни редко бывают беззвучными. Но к тому моменту, как она достигает первой площадки, рука с палочкой уже заметно дрожит, и свет мечется по стенам резкими всполохами. Она делает всего пару шагов по коридору наверху лестницы, когда слышит едва различимый звон, будто тихо звякнули ключи. Голова резко поворачивается на звук, и взгляд упирается в дверь одной из комнат, приоткрытую всего на щель. Сердце ускоряется, тяжело ударяя в груди. Звук повторяется — теперь отчётливее, когда свет палочки приближается и проникает сквозь узкую щель. Она набирает последний глубокий вдох и запрещает себе тянуть время: берётся за ручку и толкает дверь. Это совсем не то, чего она ожидала. Ничего из этого. Малфой сидит в дальнем конце пустой комнаты — большая часть мебели либо убрана, либо отодвинута к стенам. Он спокойно устроился прямо на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене; рядом горит свеча, давая тусклый, тёплый свет. И он читает. Точнее — читал. До её появления. Она хмурится, когда его взгляд резко поднимается и встречается с её глазами, потому что всё это выглядит… обыденно. Почти нормально. Так, что не вызвало бы ни малейшего тревожного ощущения, если бы не одно. Цепи. Только они. На каждом его запястье — кандалы; железные звенья лежат на полу там, где есть слабина, и тянутся к усиленным крюкам в противоположных стенах. Это… — Ты совсем с ума сошла?! Она вздрагивает, моргает и снова фокусирует свет палочки на нём, словно напоминая себе, где находится. Она не рассчитывала, что ей придётся говорить первой. На миг возникает странная мысль: возможно, было бы проще, если бы он уже полностью обратился. — Я… — Чёрт побери! — книга, которую он держал, внезапно летит в стену примерно в метре от неё; по глухому звуку ясно, что переплёт трескается. — Успокойся, — вырывается у неё почти рефлекторно. — Ты ослепла, Грейнджер? — Малфой резко вскакивает и яростно указывает на одно из заколоченных окон. Цепи звякают при движении. — Или ты каким-то образом умудрилась не заметить эту огромную светящуюся штуковину на небе? Она фыркает, захлёбываясь воздухом. — Прости? — Чёртову луну, Грейнджер! Ты окончательно спятила. — Я… — Кто сказал тебе сюда приходить? И кто вообще сказал тебе, где искать? — Никто! — кричит она. — Мне никто не говорил, я… — Ты так себя убьёшь… — Малфой! — резко обрывает она, так громко, что её голос эхом расходится по тонким стенам дома. — Хватит. Мне до смерти надоело, что ты всё время перегибаешь. Обращаешься со мной как.. — С идиоткой? — бросает он, делая шаг вперёд. Цепи всё ещё позволяют. — С безмозглой самоубийцей? — Я пришла, потому что ты меня позвал! Эти слова звучат особенно отчётливо — и долго. Ничто их не перекрывает, и когда эхо наконец стихает, остаётся лишь вой и скрип хижины, тянущиеся мучительно долгие секунды. — Nox, — тихо говорит она: яркий свет палочки слепит, и она больше не может разглядеть выражение его лица. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к полумраку; свет свечи кажется куда мягче. Она лишь начинает различать растерянность на его лице, когда он наконец говорит: — О чём, чёрт возьми, ты говоришь? Она делает шаг вперёд, позволяет двери захлопнуться за спиной и опускает руку с палочкой. В голову приходит только одно — повторить: — Я пришла, потому что ты меня позвал. — Я никогда… — Не вслух, — тихо говорит она, и её взгляд снова опускается к кандалам. — Я услышала голос у себя в голове. Лицо Малфоя последовательно меняется — словно он перебирает варианты, прежде чем остановиться на том, который его устраивает. Он приподнимает бровь. — Ты слышишь голоса? — Я не сумасшедшая, — резко отвечает она, ощутив, как его тон цепляет. — Я думаю, это часть связи. Малфой мгновенно напрягается. — Это не связь. — Нить. Контакт. Приговор, — отрезает она. — Называй как хочешь. Я это слышала. — И с чего мне тебе верить? — А с чего мне врать? — шипит она, взгляд скользит по его лицу. Следы драки почти исчезли: синяки побледнели, рассечённая губа затянулась. — К тому же… — она делает шаг ближе, — этот голос привёл меня к тебе. Это слишком конкретно, чтобы быть выдумкой. — Что он сказал? — перебивает Малфой. — «Иди». — Она накладывает согревающее заклинание, больше не в силах терпеть холод. — «Иди». «Найди». И один раз — «пожалуйста», когда я хотела повернуть назад. Он молчит. Потом коротко, почти вынужденно усмехается. — Тогда знай: это был не я. Я не говорю «пожалуйста». — А кто? — тихо спрашивает она. Он оглядывает её — взгляд медленно скользит по фигуре и уходит вниз, к запястьям. Он приподнимает руку, давая цепи звякнуть. — Волк. От того, как легко он это произносит, у неё перехватывает дыхание. — Волк? — повторяет она, стараясь сохранить скепсис. — Да. — Ты хочешь сказать, что вы… разные? — она зеркально приподнимает бровь, и в памяти вспыхивает прочитанное: бисекция. Лицо Малфоя искажается — почти в улыбке, но в ней нет ничего тёплого. — Мы абсолютно разные. Есть я, — он указывает на себя. — А есть инстинкт. В его голосе что-то меняется — не явно, но ощутимо. Глубже. Темнее. Это отражается и во взгляде: на долю секунды в нём вспыхивает нечто жёсткое, первобытное. Она напрягается и спрашивает, не успев подумать: — Ты собираешься обратиться? В следующее мгновение он снова Малфой — колкий, закрытый, насмешливый. — Нет, Грейнджер. — Его короткий смешок сух и неприятен. — Зелье в этом месяце вышло особенно удачным, так что разорвать тебя на части не получится. — Он отступает и снова опускается на пол, прислоняясь к стене. — Но тебе всё равно не следовало приходить. Она заставляет себя расслабиться. Ждёт. Потом тихо говорит: — Оно хотело, чтобы я была здесь. — А я — нет. — Он откидывает голову и закрывает глаза. Явный конец разговора. Она шумно выдыхает. Разочарование накрывает внезапно и необъяснимо. Пальцы сильнее сжимаются вокруг палочки, когда она делает шаг к двери. Очевидно, это была ошибка… Останься. Голос возникает резко, почти болезненно. Она зажмуривается — и всё же видит, как Малфой вздрагивает, как резко выпрямляется и тут же пытается это скрыть. — Ты тоже это слышишь. Он отвечает слабо, не поднимая взгляда: — Пошла ты, Грейнджер… Но она уже идёт к нему, окрылённая подтверждением. Почти не замечает, как опускается на пол напротив — слишком близко. — Это не только я. Ты тоже его слышишь. Она понимает, что в голосе звучит лишнее воодушевление. — Какая разница? — зло бросает он. — Огромная. Всё, что мы можем узнать об этом, имеет значение. Мы должны понять, что происходит. Он усмехается. — Здесь нечем управлять. Мы ничего не контролируем. — Но, возможно, можем подготовиться. Научиться… Возьми. Она с трудом подавляет вздох. Голос звучит громче, яснее. Малфой морщится, челюсть сжимается — так же, как сжимается его кулак. И именно это подогревает её любопытство. — Что это значит? — тихо спрашивает она. — Да откуда мне… Возьми. Он глухо стонет и резко бьётся затылком о стену. Потом ещё раз. У неё самой начинает ныть в основании черепа. Он знает, осознаёт она. Он знает, что это значит. Возьми. — Я слышала это раньше, — говорит она, наклоняясь ближе. — Сегодня утром. Возьми. Малфой глухо стонет и проводит ладонями по лицу, вжимая пальцы в кожу так сильно, что она ощущает это сама. — Малфой… — она тянется к нему, касается его руки. Хочет отвести её от лица, заставить посмотреть на неё. — Что это зна… Он хватает её за запястье так резко, что у неё перехватывает дыхание. Сжимает — почти как собственные кандалы. Когда их взгляды встречаются, в его глазах чистая, неразбавленная ярость. Зрачки расширены до предела, чёрные, бездонные. — Это значит «возьми», Грейнджер, — рычит он и дёргает её к себе. Его голос натянут так же, как и хватка. — Я не… Возьми. — Возьми, — повторяет он одновременно с голосом в её голове. Его слова накладываются на него — плотным, тёмным эхом. Сердце у неё колотится так сильно, что он наверняка чувствует пульс под пальцами. — В-возьми… что? Возьми. — Возьми то, что я хочу, — шипит он, притягивая её ещё ближе, почти вплотную. — То, чего оно хочет. — Чего… — её голос едва слышен, дрожит, и она не уверена — от страха ли. — Чего ты хочешь? Возьми. Цепи звякают. В следующую секунду его свободная рука уже у неё на подбородке. Она перестаёт дышать. Он удерживает её так, на расстоянии меньше дюйма, и говорит тихо, отчётливо: — Я хочу взять. Его дыхание тёплое, скользит по её губам. — Но я не хочу хотеть этого. Внизу живота разгорается жар. Что-то сжимается, закручивается, стягивается в тугой узел. Лёгкие отказываются наполняться воздухом. — Ты хочешь… — её губы дрожат. Возьми. — Взять, — эхом повторяет он и сжимает её подбородок сильнее, притягивая ещё ближе — так, что кончик его носа касается её. — Я хочу взять. Из неё вырывается неровный вдох — и вместе с ним слова, в которые она сама не верит: — Тогда… возьми. Его выдох обрывается. — Что? — хрипло, почти шёпотом. Она собирает остатки воли, даже понимая, что контроль уже ускользает. — Я сказала… возьми. Возьми. Её глаза закрываются. Она чувствует, как её нижняя губа едва-едва задевает его — лишь намёк, тончайшее касание кожи о кожу… Малфой отталкивает её так резко, что она едва успевает выставить руки. Почти падает навзничь. — Во что ты, блядь, играешь?! — кричит он, сорвав голос. — Ты… ты хочешь сделать это хуже?! Убирайся! Убирайся отсюда! Она не может вымолвить ни слова. Только смотрит на него, опираясь на локти. — ВОН! УБИРАЙСЯ! Нет, рычит голос у неё в голове одновременно. Возьми. Малфой с силой вжимает ладони в виски. — Клянусь Мерлином, если ты сейчас не заткнёшься нахер… Он дёргает цепи. Рвёт их, заставляя стены стонать и скрипеть ещё громче. Слепой страх поднимает её на ноги. — ВОН! — орёт он. Она бежит.