Don't Look Back / Не оглядывайся

Волк молчит. Всю неделю после полнолуния она слышит только собственные, рассыпающиеся мысли. Мысли о том, о чём думать не следует. Мысли о нём. О выражении его глаз в тот момент, когда его ладонь удерживала её подбородок. О всём, что пряталось глубоко в этих потемневших зрачках, почти на самом дне. Большая часть увиденного была ненавистью. Ненавистью и отвращением. И сильнее всего — неудовлетворённостью. Как, должно быть, мучительно чувствовать такую неудовлетворённость ею — той, кого выбрал его инстинкт. Кого выбрала сама природа. Какое разочарование. Она ловит себя на мысли, что, возможно, он был бы счастливее с кем-то вроде Паркинсон. Или с одной из сестёр Гринграсс. Кто угодно подошёл бы лучше, чем Гермиона Грязнокровка Грейнджер. Не так ли? И в этом есть своя логика. Всё сходится. В конце концов, она и сама чувствует то же самое. Словно Малфой когда-нибудь стал бы её первым выбором, хотя бы в качестве соседа по парте, не говоря уже о каком-то мифическом, навязанном союзе. Неудовлетворённость — вот что объединяет их обоих. И всё же… это было не всё. Не всё, что она увидела. Не всё, что почувствовала. В тот миг, когда его лицо оказалось в опасной близости, а хватка была почти болезненной, там мелькнуло нечто ещё. Почти то же самое, что она уже ощущала раньше, в коридоре, когда он смотрел на неё и она это знала. Она не может назвать это с уверенностью. Но это очень походило на возбуждение. На острый, запретный всплеск — тот самый, что возникает, когда делаешь то, чего делать нельзя. Это чувство ей знакомо. Даже если оно совершенно лишено смысла. Гермиона, Я знаю, что ты избегаешь этого. И понимаю почему. Поверь, правда понимаю. Но книга, которую я советовала тебе первой, — именно она сейчас важнее всего. Именно она может дать ответы. Попробуй. Хорошо? Пожалуйста. Тонкс Коридоры Хогвартса к понедельнику уже начали меняться: рождественские украшения сами собой вставали на места, гирлянды вспыхивали под потолком, еловые ветви появлялись у дверей. Гермиона шла в библиотеку — нужно было взять справочники для эссе. Будь это школа поменьше и потише, она, возможно, заметила бы, что за ней кто-то идёт. Но Хогвартс не был ни тем, ни другим. Он успел пройти за ней приличную часть пути, прежде чем заговорил — только когда она свернула в пустой боковой коридор. — Тебе не стоило этого делать. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. Голос был незнакомый. Лицо... — Эдриан, — сказала она ровно. Почти машинально. И только потом поняла, что, по правде говоря, ждала этого момента. С тех пор как они встретились взглядами в Большом зале. — Грейнджер, — откликнулся он. Он стоял в нескольких шагах — высокий, худой, почти тень. Волосы, как и прежде, небрежно падали на глаза. Одна рука в кармане брюк, другая — на ремне сумки. Он выглядел спокойным, почти расслабленным, и это плохо вязалось с тем, как резко он её окликнул. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чём ты, — ответила она и выпрямилась, заставив себя убрать защитную позу. — Мы вообще знакомы? Эдриан приподнял бровь. Потом сделал шаг вперёд и протянул руку. Она ответила тем же жестом, так же спокойно. — Эдриан Пьюси. — Гермиона Грейнджер. — Отлично. Значит, официально познакомились, — сказал он и тут же убрал руку. — Как я и говорил, тебе не стоило этого делать. — Делать что? — Ходить в Визжащую хижину. Она не ожидала, что он скажет это прямо. Без обходных формулировок. Без подготовки. Это выбило её из колеи — всего на мгновение, но всё же. Эдриан внимательно всматривался в её лицо, словно искал конкретную реакцию. Оливково-зелёные глаза сузились от сосредоточенности. — Давай пройдёмся, — предложил он. — Я тебя не знаю. — Знаешь. Мы только что пожали друг другу руки. Она не сдвинулась с места. Даже наоборот, упёрлась пятками в пол и снова приподняла бровь. Эдриан тяжело вздохнул. — Ладно. Тогда так. Я — Эдриан. Восемнадцать лет. Слизерин. Полукровка. Люблю долгие прогулки по пляжу и имбирное печенье. Меня выгнали из квиддичной команды за то, что я однажды сказал что-то хорошее об Оливере Вуде. Терпеть не могу моллюсков. Всё. Теперь ты меня знаешь. Гермиона почувствовала, что глаза у неё слегка расширились. Эдриан отступил в сторону и небрежно указал рукой на пустой коридор. — А теперь давай всё-таки пройдёмся. Она прекрасно понимала, что не должна соглашаться. Но ей нужно было знать, сколько именно он знает. И откуда. К тому же палочка была при ней — она нащупала её в кармане мантии, делая шаг к нему. Заклинаний у неё хватит, чтобы при необходимости превратить Эдриана Пьюси хотя бы в ослепшего карликового пушистика. Это… Ну, совсем не то, чего она ожидала. Со стороны они выглядят как двое учеников, которые неспешно прогуливаются по замку. На деле же — её отчитывают. — …ты не можешь относиться к этому как к практическому занятию, Грейнджер, — спокойно говорит он. — Это не опыт на уроке. У таких вещей есть последствия. Выясняется, что Эдриан Пьюси не просто знает о ней как о парамуре — у него, ко всему прочему, есть вполне сформировавшееся мнение. И выражение его лица остаётся ровным, почти безучастным, пока он методично разбирает её по пунктам. — Очевидно, ты до сих пор не поняла, в чём суть происходящего. А между тем у тебя здесь есть своя функция. — Он бросает на неё быстрый взгляд. — И, судя по тому, что я видел и слышал, ты делаешь ровно то, чего делать нельзя. — То, что ты видел и слышал… — повторяет она, потому что за эту фразу проще всего уцепиться. Её по-прежнему не укладывается в голове, с какой стати он вообще считает себя вовлечённым. И всё же.. — Малфой мне рассказал. Она смотрит на него искоса, ловя его профиль на ходу. — Зачем ему было тебе это говорить? — Не стоит так реагировать, Грейнджер. Поверь, он не рвался делиться. — Пьюси пожимает плечом. — Но не нужно быть специалистом, чтобы заметить: один из вас вздрагивает каждый раз, когда другому больно. Для этого достаточно глаз… и некоторого опыта. Я спросил, как давно ты его парамур — а на следующий день он уже пришёл ко мне за советом. Опыт. Совет. — Ты хочешь сказать, что ты… — Нет, — перебивает он коротко. — Не я. — И, сворачивая к Большой лестнице, смотрит на неё прямо. — Моя мать. Её брови поднимаются сами собой. — Она работала целителем в Мунго. Её укусил пациент — спустя год или два после моего рождения. — Он усмехается, когда они начинают спускаться. — История довольно известная. Чистокровные любят обсуждать её за чаем: «приличная полукровная семья, загубленная навсегда». Непонятное сжатие отзывается у неё в груди. Ещё утром она почти ничего не знала об Эдриане Пьюси, а теперь уже ловит себя на сочувствии. Он, кажется, чувствует это. — Это не попытка вызвать жалость, Грейнджер, — говорит он и, не сбавляя шага, перепрыгивает на движущуюся лестницу. Она едва успевает за ним, хватаясь за каменные перила. — Мне плевать на мнение чистокровных. Я говорю это, чтобы ты поняла: я здесь не из праздного любопытства. — Он резко останавливается на площадке и разворачивается к ней. — Я знаю больше, чем ты. И могу сказать прямо: ты действуешь неправильно. — Я действую неправильно? — возмущённо отзывается она. — Это Малфой.. — Разве не ты предложила тот ритуал? Слова застревают у неё в горле. Пьюси качает головой, усмехаясь уже без веселья: — Я считал тебя человеком, который сначала изучает вопрос. Хотя бы настолько, чтобы знать: попытка разрыва — это крайняя мера. Жар приливает к её щекам. — Какого разрыва? — Разрыва связи. Насильственного. Это называется брешь. — Малфой тоже этого хотел. Эдриан откидывается на перила, пропуская мимо учеников. — Малфой привык жить в обороне. — Его взгляд становится холодным, оценивающим. — Если он решил, что обязан тебя ненавидеть, он будет держаться за это до конца. Даже если это его уничтожит. — Ты хочешь сказать… он не хочет разорвать связь? — Разумом — возможно. Телом? Биологически? — Он качает головой. — Нет. Она теряется: — Я не.. — Суть в том, Грейнджер, — перебивает он, — что с этим нельзя играть. — Я и не играю. Он приподнимает бровь. — Следовать за ним в Визжащую хижину? — спокойно уточняет он. — Прекрасный ход. Он тебя не выносит даже в человеческом виде. Почему бы не проверить, как поведёт себя волк? Она проглатывает ответ, который уже готов сорваться с языка. Напоминает себе, что не обязана оправдываться перед Эдрианом Пьюси — кем бы он ни был. Волк позвал её. И этого достаточно. И Малфой — тоже. — Почему тебе вообще не всё равно? — резко спрашивает она. — Почему ты вообще лезешь во всё это? Эдриан слегка откидывается назад, будто прикидывая, стоит ли отвечать. — Потому что моей матери было бы не всё равно. А вы с Малфоем уже уверенно движетесь к тому, что это закончится некрасиво. — Он смотрит на неё внимательно. — А некрасивое я видел. В ней вспыхивает любопытство. — Если хочешь мой совет.. — Я, если честно, не уверена, что хочу его слышать, — перебивает она. — А услышишь всё равно. — Он наклоняется, подстраиваясь под её взгляд; в выражении лица появляется вызов. — Сейчас тебе может казаться, что это занятный опыт. Что ты что-то изучаешь, проверяешь границы. Но когда станет по-настоящему жёстко, тебе уже не будет интересно. А станет, Грейнджер. Обязательно станет — если ты продолжишь в том же духе. — Это звучит не как совет, — холодно отвечает она. — Тогда слушай внимательнее. Перестань пытаться отмахнуться от этого. Перестань ходить по краю. Если ты хочешь выбраться из этой истории хотя бы относительно целой, тебе стоит начать делать так, чтобы ты ему нравилась. У неё вырывается короткий, недоверчивый смешок. — Прости, что? — Парамуры существуют не для того, чтобы всё усложнять. Они должны снимать напряжение, а не усиливать его. — Он пожимает плечами. — На твоём месте, и слава Мерлину, что я не на твоём, я бы подумал, чем можно быть полезной. На секунду мне даже показалось, что ты нащупала правильное направление, когда начала менять себя. Но раз уж это было ради Уизли.. Она выпрямляется так резко, будто в позвоночник вогнали металлический штырь. — Это было для меня. Ни для кого больше. Эдриан коротко фыркает. — Ну да. Конечно, Грейнджер. — Знаешь, мне кажется, ты мне не нравишься. — Отлично. И не обязан. — Он смотрит прямо на неё. — Мне не нужно, чтобы меня любили. Но у тебя репутация умной девочки. И было бы умно ко мне прислушаться. — А если я.. — Гермиона! Я тебя ищу. Смотри! Голос Невилла раздаётся у неё за спиной, и через секунду он уже рядом. На ладони в перчатке он осторожно держит увядший стебель волчьего корня. — Посмотри на эти черенки! Разве они не… Он осекается, заметив, что они не одни. Восторг в его глазах мгновенно сменяется растерянностью, почти испугом, когда взгляд натыкается на Эдриана. — О… — бормочет он, заливаясь краской и поспешно пряча волчий корень за спину. — Прости. Эдриан лениво моргает, приподнимая бровь. — Понятно. Он говорил, что Лонгботтом тоже в курсе. Он отталкивается от перил, поправляя ремень сумки, и делает шаг к ним. И Невилл, вовсе не низкий, рядом с его вытянутой фигурой вдруг кажется меньше. Невилл опускает взгляд; уши у него розовеют под стать щекам. — Что ж, — произносит Эдриан, склоняя голову набок. Она не может понять, усмешка это или что-то другое, пока он оценивающе разглядывает Невилла. — По крайней мере, хоть кто-то здесь понимает, что делает. И, задев плечом Невилла, он проходит мимо и исчезает вниз по лестнице. Невилл неловко прочищает горло, трет шею безперчаточной рукой и смотрит на неё. — Это… о чём вообще было? Она медленно качает головой. — Просто ещё одна вещь, в которой я пока ничего не понимаю. Почти полчаса она просто смотрит на книгу, лежащую на прикроватной тумбочке, прежде чем решается. В чём-то это похоже на уступку, а уступать она ненавидит. Но когда с одной стороны её подталкивает Тонкс, а теперь ещё и Эдриан Пьюси с другой, становится ясно: выбора, возможно, уже не осталось. Резко выдохнув, она подтягивает бледно-голубой том к себе, устраивает его на коленях и задвигает полог кровати. «Трактат о парамуре» Название выведено на обложке тонким золотым шрифтом — слишком мягким и спокойным для книги, которую она так долго избегала. Она прикусывает щёку изнутри и перелистывает страницы к оглавлению, медленно ведя пальцем по строкам в поисках отправной точки. Рука сама тянется к знакомому. Симбиотическое ощущение Странно, но, увидев, что текст написан от первого лица, она вдруг чувствует слабое, почти неуместное облегчение. Когда я впервые столкнулась с феноменом симбиотического ощущения, исследований на эту тему почти не существовало. Немногие в магическом сообществе, кто вообще обращал на него внимание, довольствовались простым и поверхностным объяснением: защитный механизм, призванный предотвратить гибель парамура. Мой собственный опыт говорит об обратном. Чаще всего упускают из виду главное — взаимность этой связи. Я не просто парамур волка. Волк — мой парамур. Если симбиотическое ощущение действительно служит мерой безопасности, почему тогда парамур чувствует боль волка? Волку ведь ничто не угрожает со стороны его парамура. Исходя из этого, я и другие парамуры, с которыми мне довелось общаться, пришли к иному выводу. Мы считаем, что симбиотическое ощущение имеет прежде всего терапевтическое значение. Связь между парамурами-ликантропами должна сохранять прочность. Её необходимо постоянно поддерживать — через способность ощущать друг друга, оставаться близкими не только телом, но и разумом. Если учитывать нестабильность и постоянную боль, присущие природе оборотня, способность парамура разделять ощущения становится понятной. Когда одна сторона истощена, другая ощущает побуждение дать ей отдых. Когда одна испытывает боль, другая чувствует острое, почти непреодолимое желание помочь. Это дар природы волку. Постоянная связь с человеческой частью, которую он больше не в силах удерживать в себе. Связанный партнёр, чьи желания и импульсы сосредоточены исключительно на его благополучии. — Ох… — выдыхает она вслух, не сразу понимая, что произнесла это вслух, и слова Эдриана вдруг всплывают в памяти. Парамуры существуют не для того, чтобы всё усложнять. Она медленно закрывает книгу и откладывает её в сторону, не отрывая взгляда от тёмного полога кровати. Пугающе, что за всё это время ей ни разу не пришло в голову попробовать иначе. Всё, что она делала до сих пор, сводилось к боли: к мелким, почти детским уколам, к раздражению, к ответным ударам от Малфоя. Потому что именно так она и понимала происходящее. Как обмен. Как наказание. — Nox, — тихо произносит она, гася свет. Сейчас ей нужна темнота, чтобы сосредоточиться. Что плохого в том, чтобы попробовать? Один раз. Отступить от своего единственного, упрямого правила, когда дело касается Малфоя. Да, заставлять его нервничать было соблазнительно. Но куда сильнее её тянуло понять, как отзовётся их связь на что-то иное. А если Эдриан считает, что она должна стать «полезной», пусть так. Она попробует. Тем более приятно будет, если он окажется неправ. Она любит это чувство, когда люди оказываются неправы. Откинувшись в темноте, она закрывает глаза и медленно выдыхает. Она давно заметила: чем тише она становится внутри, тем отчётливее ощущает его. Почти как при глубокой медитации. Проходит несколько минут. Она лежит неподвижно, отсекая внешние звуки, позволяя мыслям раствориться. И вдруг — его пульс. Медленный, ровный, чужой. Он отзывается где-то в груди, слегка сбиваясь с её собственного ритма. Она чувствует, как его лёгкие наполняются воздухом, когда её собственные опустошаются. Чувствует слабое, тянущее начало головной боли. Она следует за этим ощущением, сужая внимание до всего, что кажется чужим. До той боли, что обычно теряется на фоне повседневности. Малфою больно. Раньше она этого не осознавала. Возможно, это отголоски полнолуния — она читала, что даже без превращения тело продолжает изнашиваться. Суставы будто одеревенели, плечи напряжены, перетянуты. Она невольно морщится, когда всё это проступает сразу. Он, по крайней мере, лежит или спит, думает она. Движения нет. Но боль остаётся. Просто попробуй. Она осторожно садится и отодвигает полог. В такой час риск застать его за чем-то неловким минимален, как и вероятность, что её потревожат. Бесшумно, босиком, она проходит через спальню и закрывает за собой дверь умывальной. — Lumos. Свет палочки отражается в фарфоре раковин и в зеркалах. Она направляется к душевым, думая о том, о чём Малфой никогда бы не подумал сам. Пара точных движений — и душ превращается в небольшую отдельную ванну. Магия поднимает вокруг чугунной купели кафельную перегородку, скрывая её из виду. Она всё равно запирает дверь. Постарается не задерживаться. — Aguamenti. Ванна наполняется горячей водой, вверх поднимается пар. Есть вещи, которые не лечатся ничем, кроме тепла. Мама всегда так говорила. Набрав в грудь воздуха, она раздевается и осторожно ступает в воду, отчаянно надеясь, что на этот раз она поняла всё правильно.