Don't Look Back / Не оглядывайся

Тепло медленно расползается по нити, связывающей их. Она чувствует, как оно просачивается сквозь его ощущения, когда она погружается в ванну. Чувствует короткий всплеск неожиданности, едва заметный сбой в его пульсе. Она уже ощущала это раньше. Через связь. Помнит, как от горячего душа по коже бежали мурашки, как тепло накрывало её — быстро, мимоходом, почти случайно. Как если пройти рядом с огнём в холодный вечер. Но сейчас всё иначе. Глубже. Намеренно. И, кажется, надолго. Он шевелится там, где лежит. В постели, но не во сне — она это знает. Почти чувствует, как в его голове медленно складывается понимание происходящего. Как настороженность сменяет растерянность. — Это всего лишь ванна, — тихо произносит она вслух, будто объясняя пустоте, наблюдая, как пар поднимается к потолку, и откидываясь на гладкий фарфор. Она закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться, отбрасывая лишние мысли. Возвращается к тому ощущению боли, которое улавливала в нём раньше. Теперь оно отзывается в её собственных плечах — глухо и тянуще, будто мышцы долго были напряжены и не получали передышки. Перед внутренним взглядом всплывает образ — как он дёргается на цепях. Теперь ей не нужно гадать. Она медленно согревает ладони в воде, а затем поднимает руки и прижимает подушечки пальцев к напряжённой мышце между плечом и шеей. Начинает осторожно разминать, ведя пальцы вдоль сухожилий, постепенно, не торопясь. По связи его дыхание снова сбивается — короткий толчок откликается у неё в груди. Она усиливает нажим, находя особенно зажатое место чуть выше левой лопатки. Малфой напрягается. Дыши, — думает она, хотя знает: он не слышит. Она разминает боль большим пальцем — уверенно, но осторожно, пока напряжение не уступает, не распускается медленно, словно змея, разжавшая кольца. Это лишь первый узел. Малфой будто реагирует на её далёкое прикосновение — призрачное беспокойство, которое она чувствует в застывшей линии его челюсти, в смутных отголосках ощущений, словно под её ладонями скользит что-то гладкое, почти шелковистое. Она представляет, как он сжимает в кулаках зелёные слизеринские простыни. Но его настороженность её не останавливает. Она методично проходит по каждому зажиму, по каждой точке напряжения в плечах, пока не чувствует, как его пульс начинает выравниваться. Пока тупая боль у основания её собственного черепа постепенно не отступает. На это уходит почти полчаса. — Вот так, Малфой, — тихо говорит она самой себе, позволяя уставшим рукам снова погрузиться в горячую воду и опускаясь чуть глубже. — Видишь, я не так уж плоха. Он лежит слишком неподвижно, словно чего-то ждёт. Будто ожидает, что она в любой момент превратит это в ловушку: вскипятит воду, причинит боль, сделает что-то резкое. Как всегда. Она водит пальцами по пене, рассеянно выводя узоры, пока он варится в собственной настороженности, — и лишь когда чувствует, что он наконец позволяет себе уснуть, напряжение отпускает и её. С тихим вздохом она расслабляется окончательно, откидывает голову и закрывает глаза. Возможно, она больше никогда не бывает по-настоящему одна — но, по крайней мере, когда он спит, ей удаётся почувствовать нечто похожее на уединение. И, как ни странно, эта ванна нужна ей самой не меньше. Последние недели она доводила себя почти до изнеможения: бесконечные исследования, занятия, попытки выглядеть нормально рядом с друзьями. Она осознаёт, что почти не спала. Тогда перестань думать о Малфое, — резко приказывает подсознание. Проще сказать, чем сделать, когда его ощущения так тесно переплетены с её собственными. Она всё же старается. Подогревает воду заклинанием и аккуратно уводит мысли в сторону — к тому, что Малфой заслонил собой за последние недели. Попытка заранее обречённая. Потому что то, что он заслонил — то, от чего он, сам того не желая, отвлёк её, — это Рон. И теперь она невольно думает о том, что он делает прямо сейчас. Думает, с ней ли он. Да, она решила, что больше его не любит. Этот корабль не просто ушёл — он затонул. И всё же это знание почти не притупляет боль. Как будто её только что ударили по лицу, и жжение никак не проходит. Ей кажется, что она потратила слишком много времени, думая о нём. Важного времени. Её первый поцелуй. Её первый раз. Виктор был и тем и другим — с разницей почти в полтора года. Он поцеловал её на Святочном балу, а она в тот вечер думала о Роне. Гадала, нравится ли ему её платье, не кажется ли она ему нелепой. Почему он не пригласил её сам. Но Виктор был по-своему добр, немного неуклюже и прямолинейно. Они переписывались всё лето и почти весь пятый курс. Он держался корректно. Ей было всего шестнадцать. А впереди маячил шестой курс — год, который она заранее назначила своим. Год, когда она собиралась наконец поговорить с Роном начистоту. И мысль войти в него такой неопытной пугала её. В июне она написала Виктору первое письмо за многие месяцы — короткое, неловкое, почти приказ: встретиться с ней в Лондоне. Он приехал. А она ошеломила его номером в отеле. Сейчас об этом трудно думать, зная, что всё это было впустую — ради Рона. Она понимает, что была несправедлива к Виктору. Он был с ней нежен, а она провела ту ночь, думая о другом. Но, если память её не подводит, это было… хорошо. Не потрясающе, но и совсем не плохо — и её рассеянность вполне могла объяснить отсутствие искры. Виктор был внимателен. Учитывал её неопытность. Был готов идти медленно, смеяться вместе с ней над неловкостями. В целом, для первого раза ей невероятно повезло. Кто-то добрый. Кто-то, кто знал, как быть бережным. Её глаза распахиваются от этой нежеланной мысли, будто чужой поток сознания прорвался из ниоткуда. Опять он. Снова затмевает всё. Появляется там, где ему совершенно не место. Она… это… это ведь даже не то, о чём она когда-либо всерьёз задумывалась. И уж точно не то, что хотела бы рассматривать, с учётом того, кто он и кто она. Даже в такие моменты, как в Визжащей хижине, она уверена: ничем бы это не закончилось. Они созданы, чтобы отталкиваться друг от друга. Да. Именно так. Она снова пытается расслабиться, позволяя широко раскрытым глазам закрыться. Но он бы не стал, упрямо продолжает мысль. — Это же элементарно, — произносит она вслух. Разумеется, он не был бы нежным. Слово «нежность» в мире Малфоя, вероятно, просто не существует. Его, должно быть, с детства учили считать её разновидностью слабости. Нет. Он не был бы нежным. Он был бы эгоистичным, хотя теперь это и не имеет значения. Он думал бы только о себе. Ни о ней. Ни о том, где больно, где слишком много. Он не начал бы с поцелуя. Не провёл бы большим пальцем по её щеке, не притянул бы ближе. Он причинил бы ей боль — так, как сам не раз говорил, что хочет. И она почти ощущает это сейчас. Призрачное прикосновение его ладони к её горлу. Сжатие — до тех пор, пока дыхание не превращается в борьбу. Никакой нежности. Только давление. Давление — и эти глаза. Серые. Беспощадные. Смотрящие сверху вниз, наслаждающиеся её растерянностью и паникой, пока он берёт то, что хочет. Возьми. Отголосок того самого голоса. Уже не таким громким, как раньше. Она не уверена, прозвучал ли он снова на самом деле или это всего лишь память, всплывшая слишком ярко. В любом случае этого хватает, чтобы она снова распахнула глаза. Только она. Одна. В ванне. Вот только она не помнит, в какой момент позволила своей руке скользнуть между ног. И само осознание этого, и ощущение заставляют её сдержать резкий вдох. Она не может точно сказать, когда именно, за последние полминуты, её нервные окончания вспыхнули, когда её собственное тело пошло против неё, но вынуждена признать: это произошло тогда, когда она думала о Малфое. Она пытается убрать руку. Искренне собирается сжать её в кулак у бедра и сомкнуть ноги как можно сильнее. Физически удержать себя. Но едва заметного движения пальцев оказывается достаточно, чтобы дыхание сбилось, а вспышка удовольствия прошила позвоночник. Вода всколыхнулась, когда её тело вздрогнуло. И этого хватает, чтобы разбудить Малфоя. Она чувствует, как он резко приходит в сознание — его пульс глухо отзывается в её собственной груди. Наступает долгая пауза. Только тихое плескание воды о края ванны нарушает тишину. Она не двигается и, кажется, Малфой тоже. Будто он сам не до конца понимает, что только что почувствовал, и ждёт, чтобы разобраться, как на это реагировать. И снова волк. Возьми, — говорит он ясно, безошибочно. Она ощущает, как Малфой резко втягивает воздух, садясь в постели. Теперь он понимает, что это было. Теперь знает и нервничает. Она чувствует это так же отчётливо, как собственные мысли. Странно ощущать его растерянность. Его беспомощность. Она остаётся неподвижной, позволяя этому осесть внутри, даже понимая, что должна убрать руку. Должна слить воду и покончить с этим. Глупая ошибка. Случайность. Но, с другой стороны, она никогда не испытывала подобной волны. Она даёт себе мгновение. По-настоящему позволяет себе задуматься. Эдриан говорил, что парамуры призваны облегчать боль. Если попытаться определить противоположность боли - то, что она только что почувствовала, было где-то рядом. И, если быть честной, в том, что Малфой нервничает, есть что-то откровенно приятное. Она впервые за долгое время ощущает контроль. Возьми, — повторяет волк, уже нетерпеливо. — Что взять? — спрашивает она. Возьми то, что хочешь. Она медленно, глубоко вдыхает, глядя, как вода касается её пальцев ног. — Я не уверена, что это именно то, чего я хочу. Волк не колеблется. Ты хочешь. Рык. Требование. Ты хочешь этого. Паника Малфоя проходит по связи — не сплошной волной, а россыпью коротких, рваных вспышек. Она ощущает, как он запускает пальцы в волосы, почти видит это движение. Почти не задумываясь, она спрашивает: — Он тоже этого хочет? Странно, но ей почти удаётся представить улыбку волка — обнажённые клыки, хищный, довольный оскал. Да. Она чувствует внезапную дерзость. — Покажи мне. Возьми, — настаивает он. — Возьми — и узнаешь. Она глубоко выдыхает, снова откидывает голову, закрывает глаза. Заставляет себя рискнуть. Иногда риск приносит что-то хорошее. Иногда — опасное. Сейчас она решает об этом не думать. Она позволяет руке расслабиться, даёт кончикам пальцев коснуться того плотного, чувствительного узла нервов. Тепло вспыхивает в крови от одного лишь касания. Она резко втягивает воздух — и по связи чувствует, как Малфой напрягается. Она давно этого не делала. Не чувствовала потребности — слишком многое отвлекало, заслоняло собой. И всё же этого крошечного движения хватает, чтобы она осознала последствия собственного пренебрежения: тугую, настойчивую спираль желания низко в животе. Нетерпеливо она снова сжимает пальцы — и ощущение распускается, как затёкшая мышца: тепло разливается, расширяется, захватывает. Малфой, по ту сторону связи, сжимает кулаки в простынях. Зубы сцеплены, лоб напряжён — он борется. Почему ты сопротивляешься? Она не уверена, чей это голос — её собственный или волка. Желание нарастает, и она больше не в силах его удержать, когда мысль о руке Малфоя на её горле вновь всплывает в сознании. Ей всё равно, чувствует ли он это. Всё равно, знает ли через связь всю неприглядность её мыслей. Она знает лишь одно: от этого огонь между её бёдер разгорается ярче, искры пробегают по нервам, когда пальцы скользят ниже, очерчивают круг. Паника Малфоя вспыхивает резко — и он делает единственное, на что хватает сил. Сильное давление сжимает её запястье — словно он схватил своё собственной рукой, отчаянно пытаясь остановить её. Она ощущает усилие, с которым он пытается оторвать её пальцы. Но этого недостаточно. Она вырывается — и позволяет одному пальцу скользнуть внутрь. Малфой почти каменеет от ощущения. По связи она чувствует краткий сбой, словно он теряет опору, падает обратно на матрас. Переворачивается на бок, сжимается, стараясь вытеснить это из себя. Она думает остановиться. Думает, что, возможно, причиняет ему боль — и впервые осознаёт, что сама мысль об этом ей неприятна. Возьми, — приказывает волк, уловив её сомнение. — Он не хочет этого. Он хочет. Рык. Я хочу. И тогда её чувства словно рассыпаются — раскрываются наружу, выходят за привычные пределы. Вдруг она ощущает его так, как никогда прежде. Каждый вдох. Каждый удар сердца. Холодные капли пота на его лбу. Как под кожей напрягаются мышцы. Но этим всё не ограничивается. Внутри неё появляется чужая, глубокая боль — странная, трудноуловимая. Она свивается где-то в животе, превращаясь не в привычное внутреннее желание, а в направленную вовне потребность. Наполнить. Толкнуть. Забрать. Жажда, совсем не похожая на всё, что она знала раньше. Она не обжигает — она режет. Впивается, как игла, впрыскивая густое, тягучее желание прямо в кровь. Что бы это ни было — оно ломает её контроль. Пальцы ног сжимаются на краю ванны, когда она вводит палец глубже. Вынимает — и тут же толкает внутрь два. Начинает двигаться, не думая. Без колебаний. Без оглядки. Малфой корчится на кровати, переворачивается, зарываясь лицом в подушки, кулаки впиваются в матрас. — Пожалуйста… Это он? Или волк? Она не знает. — Пожалуйста. Пожалуйста. Она сгибает пальцы внутри, срываясь на тихий вдох, сползает глубже в воду и хватается за край ванны, чтобы удержаться. Перестань сопротивляться, — думает она, отчаянно желая, чтобы он мог услышать. Когда Малфой сдаётся, это ощущается как удар молнии. Она знает точный момент — когда он перестаёт бороться. Когда берёт себя в руку. Незнакомая, почти невыносимая волна удовольствия — горячая, взрывная. Он сжимает сильнее. Делает резкое движение вверх. У неё поднимаются волосы на затылке, из груди вырывается стон. Она пытается приподняться, вода плещется, пока она судорожно тянется к палочке на полу — пытается наложить заглушающее заклятие, не разрывая контакт другой рукой. Не отпуская электричество, проходящее через неё. Через них обоих. Малфой уже на коленях. Одна рука упирается в матрас, другая не останавливается. Его тяжёлое дыхание звучит у неё в ушах. Перед закрытыми глазами вспыхивают образы. Её собственное лицо — раскрасневшееся. Растрепанные кудри. Она сама, прижатая к стене, пальцы в волосах кого-то без лица — просто размытая фигура на коленях. Она понимает: это то, что видит он. Тот вечер в коридоре. Она вынимает пальцы, сосредотачиваясь на движениях по этому оголённому центру чувствительности. В её голове возникает его взгляд, призрачная хватка теплеет вокруг горла — и с каждым его движением она представляет, каково это — чувствовать его внутри себя. Быть прижатой. Заполненной. Растянутой. Когда он входит глубже. Это неправильно. Так неправильно — и всё же сейчас это единственное, чего она хочет. Малфой. С ней. Одно это осознание обжигает щёки. Она никогда раньше не думала о нём так. Никогда не допускала, что может хотеть этого. Но сама мысль подводит её к краю, дыхание сбивается, и ей кажется, что она слышит его сдавленный стон, когда он вынужден представить то же самое. Как это могло бы быть. — Чёрт… — срывается у неё. И оргазм проходит через неё, как пожар — по каждому сухожилию, по каждой связке. Малфой рушится вместе с ним — ладонь дрожит на матрасе и сдаётся, у неё белеет в глазах. Тело дёргается, бёдра сжимаются вокруг руки, вода переливается через край ванны на пол. Когда всё стихает, кожа кажется слишком чувствительной. Грудь ходит ходуном, сердце грохочет под рёбрами. Она осторожно отводит руку, боясь задеть оголённые нервы, позволяет ей опуститься рядом и смотрит в потолок умывальной, пытаясь осмыслить произошедшее. То, что сделали они. Голос волка возвращается тихо, как тень: Ты этого хотела. Да. Это больно признавать, но отрицать бессмысленно. Она хотела. И, похоже… он тоже.

***

Она знала, что это случится. Даже поймала себя на том, что идёт медленнее обычного. Одна. Нарочно. Потому что знала. И, как по часам, на следующее утро — когда Гермиона выходит из-за угла к Большому залу — он уже там. Прислонился к стене, руки скрещены на груди. Ждёт. Коридор почти пуст — большинство учеников уже завтракают. Никто не видит, как он резко отталкивается от стены и за несколько шагов оказывается рядом. Он хватает её за руку прежде, чем она успевает что-либо сказать, разворачивает обратно за угол и тянет дальше по коридору, пока не прижимает к стене в тени под Большой лестницей. Он не отпускает её запястье. Сжимает крепко. — Я говорил тебе не играть с этим. Она остаётся спокойной. Она была готова к этому. — Я не играла. Он сжимает сильнее, нависает над ней. — Ты собираешься это отрицать? Так близко она чувствует запах его мыла — хвоя, холодный, чистый аромат. Гермиона приподнимает подбородок. — Я не отрицаю того, что произошло. Но я не играла. — Тогда как ты это называешь? Она чуть выгибает бровь. — Некоторые называют это мастурбацией. Но если тебе нужно формулировка помягче — забота о себе. Самоудовлетворение. Прикосновения к собственному телу. Он резко отпускает её руку и тут же хватает за лицо. Пальцы впиваются в щёки, удерживая. — Замолчи. Её сердце ускоряется, но голос остаётся ровным. — Какой именно инстинкт заставляет тебя хватать меня вот так? Ты правда думаешь, что я не наложу на тебя заклинание? Он смотрит ей прямо в глаза. Давление не ослабевает. — Зачем ты это сделала? — Для себя. Он дёргает её, но она уже вытаскивает палочку и упирает её ему под подбородок. Он не отступает. — Ты врёшь. — Это моё тело. Я распоряжаюсь им сама. Он наклоняется ближе, подбородком давит на кончик палочки — вызов. — Если бы ты знала, что это способ меня мучить, ты бы сделала это раньше. Ты врёшь. Она смотрит на него спокойно. — Мне было хорошо. Его пальцы впиваются глубже. — С чего ты решила, что имеешь право? Челюсть начинает ныть. Она усиливает давление палочки. — Я просто последовала совету Эдриана. Имя задевает его сильнее, чем она ожидала. — Эдриана? — Ты ведь сам рассказал ему обо мне. Он сказал, что мне стоит стать полезной. — И ты считаешь это полезным? Она чуть подаётся вперёд. — Тебе, кажется, понравилось. В его глазах вспыхивает ярость. — Я чувствую всё, что чувствуешь ты, — тихо говорит она. — Я знаю, что тебя возбуждает. Я это чувствовала. В его взгляде появляется что-то ещё. Не только злость. — А ты сам знаешь, что тебя заводит, Малфой? Его сердце начинает биться быстрее — резким, неровным ритмом. Сейчас контроль у неё. — Ты знаешь, от чего теряешь над собой власть? У Малфоя сбивается дыхание — он явно не ожидал, что она заговорит так. Ярость в его взгляде тускнеет, уступая место чему-то другому. Тёмному. Раздражённому. Опасному. От этого напряжения у неё снова сводит низ живота — почти так же, как прошлой ночью. — Ты вообще понимаешь, о чём думаешь? — тихо спрашивает она. Ей приходится сознательно не смотреть на его губы. Он слишком близко. Слишком. — Хочешь, скажу? Он смотрит именно на её рот. Даже не пытается этого скрыть. — Да, — выдыхает он. Голос глухой, будто не до конца его собственный. Она медленно выводит палочку из-под его подбородка, проводит вдоль линии челюсти к виску и легко касается кожи, подчёркивая каждое слово. — Ты думаешь о том, как меня трахнуть. Он подаётся к ней почти незаметно, будто его тянет. — Разве нет? — Да, — выдыхает он. Его дыхание касается её губ. — Я тоже думаю об этом. Он резко втягивает воздух и замирает. Давление его пальцев слабеет, он больше не сжимает её лицо, а держит почти осторожно. — Иногда мне кажется… — её голос становится тише, — что это не такая уж плохая идея. — Да? — хрипло спрашивает он, и его нос задевает её. — Да. Думаю, я… — Эй. Голос знакомый. Нервный. Слишком громкий. Они резко отстраняются. В коридоре стоит Невилл. Палочка направлена вперёд — на Малфоя. И Гермиона вдруг понимает, как это выглядит со стороны: Малфой держит её за лицо, она — с палочкой у его горла. Для Невилла всё очевидно. — Отпусти её, — говорит он. Голос дрожит, но стойка твёрдая. Малфой медленно отпускает её, разворачивается к Невиллу и выпрямляется во весь рост. — Серьёзно, Лонгботтом? — усмехается он. — Решил спасти Грейнджер? Рыцарь в сияющих доспехах? Гермионе не нравится, как Невилл заливается краской. Она выходит из тени и подходит к нему, продевая руку под его локоть — тот, где нет палочки. — Вообще-то, мне действительно нужна была помощь, — спокойно говорит она. Губы Малфоя дёргаются. Кулаки сжимаются. — Спасибо, Невилл, — добавляет она, глядя прямо на Малфоя. — Он мог бы меня съесть. Они уходят вместе. Невилл держит палочку наготове. Малфой остаётся под лестницей. В тени.