Don't Look Back / Не оглядывайся

Заметки об инфекции Оборотней, укушенных по собственной воле, крайне мало. Добровольное обращение считается противозаконным, как с точки зрения магического права, так и с точки зрения здравого смысла. Поэтому неудивительно, что большинство укушенных испытывают к своему заразителю глубокую, трудно искоренимую неприязнь, даже если всё произошло случайно. Сам факт утраты прежней жизни редко проходит без внутреннего протеста. В моём случае связанная со мной половина со временем сумела примириться с тем, кто стал причиной его обращения. Я — нет. Парамур по своей природе разделяет чувства своего спутника. Мы склонны ненавидеть то, что ненавидит он. И я всей душой ненавидела того, кто навязал нам эту участь. Прощающая натура моего спутника — редкое исключение. Не стоит принимать её за правило. Большинство же оборотней, с которыми мне довелось говорить в ходе исследований, признавались: они желали смерти тому, кто их укусил. И всё же существует единственный случай, при котором оборотень вправе убить своего заразителя. И естественные, и магические законы делают это невозможным при любых иных обстоятельствах. Но если заразитель когда-либо станет угрозой для парамура оборотня, волк будет вынужден — и получит на то законное право — лишить его жизни. Так требует сама природа. Она замаскировала обложку — наложила чары, и теперь книга выглядит как безобидный учебник по арифмантике. С обложкой всё вышло аккуратно. А вот с лицом — сложнее. — Я и сам арифмантику не жалую, — говорит Рон через проход. — Но, честно, Гермиона, ты выглядишь так, будто читаешь приговор. Она мгновенно берёт себя в руки, закрывает книгу и кладёт её на колени. — Просто трудный раздел. Рон усмехается, но тут же замирает: в стеклянной двери купе появляется тень: Лаванда. Гарри демонстративно прочищает горло и чуть сдвигается на сиденье. Гермиона молча наблюдает, как на стекле выводится вычурное сердце, пронзённое стрелой. Лаванда ещё и выдыхает на рисунок, словно без того недостаточно ясно, что она хотела сказать. Потом бросает Рону томный взгляд — и уходит. Гермиона не выдерживает: — Прелестно. Гарри фыркает. Рон краснеет. — Это всего на пару недель, — бормочет он, потирая шею. — Как думаете, она не… взорвётся? — Скоро узнаем, — философски замечает Гарри. В сущности, это касается не только Лаванды. Эти каникулы обещают быть самыми странными, если не самыми неловкими, в её жизни. Миссис Уизли пригласила её в Нору ещё летом. Тогда всё казалось простым. Никто не мог предугадать, в каком состоянии они подойдут к Рождеству. Отказаться нельзя: родители уже уезжают на праздники. Значит, придётся держаться поближе к Гарри. По крайней мере, первое время. В купе заглядывает проводница с тележкой. Пока Гарри и Рон оживлённо скупают сладости, Гермиона прислоняется виском к холодному стеклу и смотрит, как мимо проносятся голые зимние деревья. Как ни странно, ей удалось прожить последнюю учебную неделю, ни разу не столкнувшись с Малфоем. И всё же стоит подумать о нём и щёки предательски теплеют. О разговоре под лестницей. О словах, которые она произнесла — слишком резких, слишком откровенных. О его ответе — неожиданном. Пальцы машинально скользят по заколдованным буквам на обложке. Она не знает, что будет дальше. Едва она сходит с поезда, миссис Уизли уже обхватывает её лицо ладонями — по одной на каждую щёку — и внимательно вглядывается. — Что-то изменилось, милая. Что именно? Ты выглядишь… иначе. Тёплый, чуть прищуренный взгляд скользит по её лицу — по лёгкому макияжу, по более аккуратно уложенным кудрям. Гермиона заставляет себя улыбнуться. — Просто… решила немного больше следить за собой. Вот и всё. — И правильно! — оживляется миссис Уизли. — Рон! Рон, ты только посмотри, какая она стала красавица! Рон замирает посреди борьбы со своим чемоданом, будто пойманный врасплох. Глаза лихорадочно ищут спасения где угодно, только не на её лице. Щёки стремительно заливает краска. — Я… э-э… да, мам. Конечно. Да. Миссис Уизли фыркает и тут же переключается на Гарри, а Гермиона остаётся смотреть на Рона. Тот неловко улыбается и поспешно утыкается обратно в свой багаж. Месяц назад его реакция задела бы её. Сейчас — нет. Поднимая свой чемодан, она вдруг ощущает странную лёгкость. Мнение Рона больше не давит так, как прежде. Зато миссис Уизли за каникулы не упускает ни единого случая аккуратно коснуться очевидного. В первый же вечер за ужином разговор каким-то образом сворачивает к отметкам Лаванды Браун: — Она ведь не лучшая в классе, правда, Рон? Совсем не Гермиона. На следующее утро, когда Гермиона помогает на кухне, миссис Уизли как бы невзначай советует ей почаще носить оранжевый — любимый цвет Рона. А свитер с аккуратно вышитыми инициалами, который она распаковывает рождественским утром, оказывается таким ярко-оранжевым, что режет глаз. И всё же каникулы проходят не так неловко, как могли бы. Гарри и Рон учат её играть во «Взрывающиеся карты», когда не носятся по двору на мётлах, а с Джинни они умудряются провернуть довольно изобретательную шутку над близнецами. От Малфоя она почти ничего не чувствует. Ей приходит в голову, что, возможно, связь ослабевает на расстоянии. Передышка — необходимая им обоим. До рождественского вечера всё идёт спокойно. А потом на ужин приходят Тонкс и профессор Люпин. С первого взгляда Гермиона отмечает знакомое: сутулая, усталая осанка Люпина, тёмные круги под глазами. Никто не напоминает ей, что на этой неделе полнолуние. Разговор всё равно заходит об этом, когда Тонкс при первой возможности уводит её в сторону. В доме Уизли с уединением туго, и поговорить им удаётся лишь через час после ужина — за углом кухни, вполголоса. — Ты разобралась с голосами? — спрашивает Тонкс. — Я… это ведь голос волка, да? Тонкс кивает, серьёзная, почти строгая. — Да. В каком-то смысле это нить, которая вас связывает. Общее сознание — даже если вы им не управляете. Гермиона хмурится. — Значит, это не сам волк? — Нет… то есть да. Сложно объяснить. В книгах это изложено яснее. Голос — это волк, но на него влияете вы оба. Его сознание — сплетение вас двоих. — Она виновато улыбается. — Понимаешь? — Не совсем. — Поймёшь. Обещаю. — Тонкс мягко сжимает её плечо. — А как профессор Люпин? Я знаю, что эта неделя для него тяжёлая. — Настолько хорошо, насколько возможно. Чем ближе превращение, тем он тревожнее, особенно рядом со мной. Но справится. — Она на мгновение замолкает и осторожно добавляет: — А как… эм… твой? — Нормально. Он нормально. Я… думаю. Трудно сказать. Сигналов почти не было — не за что зацепиться. — Вы хоть немного ладите? — Совсем нет. Волосы Тонкс вспыхивают весёлым жёлтым, и она ухмыляется. — Не удивлена. Ты упрямая — вся в меня. — Была? — переспросила Гермиона, невольно улыбнувшись. — Ладно-ладно. — Тонкс игриво шлёпает её по руке и слегка подталкивает обратно к кухне. И именно тогда они слышат повышенные голоса — совсем рядом. Голос Люпина звучит жёстко: — Тебя ослепляет ненависть. — Я не… — возражает Гарри. — Да, ослепляет. Гермиона не замечает, как пересекает кухню. Осознаёт это только тогда, когда уже стоит в проёме гостиной. Люпин подался вперёд через стол. — Вероятность того, что Волан-де-Морт поручил задание Драко Малфою, ничтожно мала. Его имя отдаётся в ней коротким внутренним толчком. Почти болезненным. Тревога? Оборона? Она и сама не понимает. Гарри резко наклоняется вперёд. — Я видел его. Я знаю его. — Он мальчик, Гарри. Мальчик. Не мужчина. Волан-де-Морт не доверяет таким рукам. — А если вы ошибаетесь? Люпин устало проводит пальцами по переносице. — Гарри… Если честно, она почти вмешалась. Почти сказала что-то — слишком резкое, слишком личное. Но не успела. Дом содрогается от удара. Глухой треск. Звон стекла. С верхних этажей что-то с грохотом падает. Деревянные стены Норы стонут и качаются. Люпин и Гарри вскакивают одновременно. Тонкс уже рядом с Гермионой. По лестнице гремят шаги, но они четверо выбегают наружу первыми. Огненное кольцо вспыхивает вокруг дома. Пламя режет поле, окружая Нору плотной стеной света. Люпин спрыгивает с крыльца, палочка в руке. Тонкс — по его левую сторону. Гермиона выхватывает свою почти автоматически, оглядывая тёмное поле. — Что происходит? — тихо спрашивает Тонкс. Ответ падает с неба. Чёрный вихрь обрушивается на землю, и из него выходит Беллатриса Лестрейндж. Гарри срывается с места. Беллатриса улыбается — тонко, безумно — и скрывается в высокой траве. — Гарри, нет! — кричит Люпин. Поздно. — Джинни! Рыжие волосы уже мелькают следом. И именно это — их мгновенное, безоглядное движение — толкает её вперёд. Тонкс хватает рукав, но не удерживает. Гермиона прорезает пламя заклинанием и бежит в поле. Гарри опасен, когда зол. Она знает это. Он не будет осторожен. Он будет гнаться. Она перебирает в голове заклинания — быстрые, точные, останавливающие. Пальцы до боли сжимают палочку. Холодная вода просачивается в ботинки. Трава хлещет по ногам. И вдруг — тишина. Шагов больше не слышно. — Гарри! — зовёт она, задыхаясь. — Джинни! Только гул насекомых. — Lumos. Свет разрезает темноту. Она медленно поворачивается, пытаясь сориентироваться. Огней Норы больше не видно. — Гарри? И тогда — низкий звук. Глухой, тяжёлый рык. Она замирает и направляет палочку в сторону шороха. Фигура выходит из травы постепенно. Огромная. Воздух вырывается из её груди. Она узнаёт его по объявлениям Министерства. Но вживую он кажется не человеком. Зверем. Фенрир Грейбек. Мокрые космы свисают на плечи. Улыбка широкая. Клыки блестят. Все заклинания, которые она только что повторяла в голове, исчезают. Она пятится назад, вода хлюпает под ногами. — Immobulus, — рычит он. Тело каменеет мгновенно. Пальцы застывают. Колени перестают слушаться. Даже дыхание будто застревает в груди. — Одна в поле, малышка? — тянет он. Голос — шершавый, тяжёлый. Она не может ответить. Язык не двигается. Глаза не моргают. И в этой неподвижности страх приходит не вспышкой — медленно. Холодно. Как осознание. Она одна. — О… я тебя знаю, не так ли? — произносит он после короткой паузы, окончательно выходя из зарослей. Теперь он стоит перед ней во весь рост. Непристойно высокий. Слишком близко. Его тень накрывает её целиком. От него пахнет кровью. — Ты же грязнокровка Поттера, верно? Он начинает обходить её медленно, почти лениво. Вода тихо плещется у её щиколоток, разрезаемая его шагами. И только когда он оказывается за её спиной, сердце срывается с места — бьётся так громко, что, кажется, отзывается в ночи. Кончик его палочки касается её шеи. Отбрасывает волосы в сторону. Холод дерева скользит по коже. Воздух застревает в груди. Грейбек втягивает запах — глубоко, шумно. Его выдох обжигает её кожу. Желудок сводит судорогой. Он рычит — низко, протяжно. И в этом рычании слышится удовольствие. — Но ведь это не всё, чем ты являешься… верно? Палочка в её руке обжигает ладонь. Бесполезная тяжесть. Когда он вновь появляется перед ней, его чёрные глаза блестят хищным интересом. — Парамур, — шипит он. Слово звучит как оскорбление. И в тот же миг она слышит его. Впервые за долгие недели. Беги. Голос натянутый, надломленный. Почти отчаянный. Грейбек склоняет голову набок. Острый язык медленно проходит по клыкам. Беги. Прячься. Сердце колотится, как молот. Я не могу. — Значит, ты принадлежишь щенку Малфою, — протягивает он. Внутри неё вздымается чувство — ярость, смешанная с беспомощностью. И это не только её ярость. Грейбек протягивает руку. Пальцы — шершавые, грязные — захватывают прядь её волос. Он наматывает кудрю на кулак, распрямляя завиток. Его глаза впиваются в её лицо, наблюдают, как влага собирается в глазах — как она не может моргнуть. — У меня тоже была парамур. Он тянет сильнее. — И знаешь, что я с ней сделал? Вдалеке вспыхивают заклинания. Сухие трески, короткие разрывы света, не так уж далеко. Гарри. Имя вспыхивает в сознании — как якорь. Грейбек едва удостаивает вспышки взглядом. Лишь на мгновение. Затем его внимание возвращается к ней. Он наклоняется ближе. Его дыхание тяжёлое, зловонное. — Я убил её, — почти ласково произносит он. — А потом съел. Мир сужается. Лёгкие горят. Слёзы текут по щекам от боли, от невозможности закрыть глаза. — И однажды, грязнокровка… я сделаю то же самое с тобой. В голове раздаётся не звук — взрыв. Рёв. Не её. Яростный, дикий, неукротимый. Грейбек смеётся, будто чувствует его тоже. Или его забавляет её страх. И вдруг тишину прорезает крик: — Гермиона? Гермиона, ты где? Гарри. Грейбек отступает. Отпускает её волосы. На губах появляется тень раздражённой усмешки. Он делает ещё один вдох — медленный, запоминающий. И исчезает с резким хлопком аппарации. Заклинание рушится. Колени подламываются. Она падает в холодную траву, захлёбываясь воздухом.