Don't Look Back / Не оглядывайся

Она делает вид, что ничего не случилось. Будто её всего лишь застали врасплох. Будто это был обычный испуг. Последнее, что ей сейчас нужно, чтобы кто-то начал суетиться вокруг неё. Молли кутает её в плед и настойчиво вручает чашку горячего чая. Члены Ордена прибывают почти сразу — усиливают защитные чары вокруг Норы. Гарри мрачно замыкается в себе, пережёвывая мысль об очередной упущенной возможности. А она сидит в углу у камина и смотрит на свои ладони. Грейбек едва коснулся её. И всё же она никогда не чувствовала себя настолько униженной. На следующее утро она возвращается домой — раньше времени, неожиданно для родителей. Те сами только что приехали. Она ссылается на недомогание, и мать, не задавая лишних вопросов, отправляет её наверх, в постель, с очередной чашкой чая. Но спать она не собирается. Комната кажется тесной. Воздух — тяжёлым. Она ходит из угла в угол, будто пытается стряхнуть с себя липкое ощущение чужого присутствия. Перед глазами снова и снова — пустой взгляд Грейбека, скользящий по ней, как по раненой добыче. Она ничего не сделала. Ничего. И именно это сводит с ума. Она больше не позволит себе быть такой беспомощной. День медленно гаснет. Сумерки сменяются ночью. Она сидит на кровати, подтянув колени к груди. Чай на комоде давно остыл. Разум пытается ухватиться за более рациональные страхи. Грейбек знает слишком много. Пожиратель смерти, осведомлённый о слабости одной из ближайших подруг Гарри, — это серьёзная угроза. Но мысль упорно возвращается к другому. К тому, как она застыла. Как не смогла даже моргнуть. Бесполезная. Бессильная. Пальцы сжимаются в кулаки до онемения. Ярость не гаснет — она тлеет, густая, как дым. Почти половина второго ночи, когда знакомый треск аппарации разрывает тишину их улицы. Она вздрагивает всем телом. Сердце мгновенно подскакивает к горлу. Она уже на ногах — палочка в руке, шаг к окну. Улица пуста. Одинокий фонарь льёт тусклый свет на асфальт. Ни движения. Но этот звук невозможно спутать. Ей следовало бы наложить защитные чары и на этот дом. Такие же, как в Норе. Странно, что раньше она не думала, насколько он уязвим. Взгляд скользит по теням под деревьями, по пустым тротуарам. Любая тень кажется угрозой. Никто, кроме Ордена, не должен знать её адрес. Никто не должен. — Грейнджер. Она резко разворачивается и налетает спиной на комод. Чашка с глухим звоном падает на пол. Палочка уже направлена в тёмный дверной проём. — Lumos, — выдыхает она. Свет вспыхивает. В её детской спальне стоит Драко Малфой. Если бы она позволила себе мыслить логично, она бы закричала. Он здесь. В её доме. Посреди ночи. Без приглашения. И его глаза абсолютно чёрные. Не затемнённые тенью. Не в полумраке. Чёрные. Воздух застревает в груди. — Грейнджер, — повторяет он. Голос звучит иначе. Глубже. Срывается на хрип, будто принадлежит не совсем ему. Свет от её палочки дрожит вместе с рукой. — Малфой? — почти неслышно. И в следующую секунду всё меняется. Чёрнота уходит из его глаз. Возвращается серый цвет — знакомый, человеческий. Его плечи словно оседают. Он тяжело выдыхает, будто пробежал несколько кварталов. Взгляд мутнеет, опускается вниз. Перемена настолько резкая, что она на мгновение сомневается, не показалось ли ей. И её оборона, против воли, начинает трещать. Она знает, что должна бояться. Любая нормальная реакция — крик, паника, защитное заклинание. Но вместо этого напряжение постепенно уходит из её мышц, словно кто-то развязывает туго стянутый узел. Палочка медленно опускается. Когда прямой свет гаснет, она различает лишь его силуэт — как он оборачивается и бесшумно закрывает дверь. — Как ты… — Не знаю, — отвечает он тихо. Уже своим голосом. Тем самым. — Я аппарировал туда, где, как мне казалось, чувствовал тебя. И оказался здесь. Она молчит. Смотрит на его тень. — У тебя были чёрные глаза… — выдыхает она. Он не отвечает. Лишь едва заметно переносит вес с ноги на ногу. Свет от палочки начинает резать глаза. — Nox. Темнота опускается мгновенно. Она тянется к лампе у изголовья и включает её. Мягкий, приглушённый свет разливается по комнате, освещая его лицо. До полнолуния два дня. И это видно. Он выглядит измученным, даже сильнее, чем Люпин в подобные дни. Волосы растрёпаны, падают на лоб. Лицо бледное, скулы резче обычного. Ни привычной холодной собранности, ни надменной осанки. Плечи напряжены, руки скрещены на груди. В чёрной толстовке и джинсах он меньше всего похож на наследника древнего рода. Она тихо прочищает горло. — Мои родители… Он фыркает и делает шаг вглубь комнаты, оглядываясь. — Ты правда думаешь, что я не смогу пройти мимо пары магглов незамеченным? — сухо бросает он, проводя пальцем по латунному набалдашнику кровати. — Серьёзно, Грейнджер? Слово «магглы» звучит по-прежнему резко. В груди вспыхивает раздражение, но она гасит его усилием воли. — Зачем ты здесь? Он переводит на неё взгляд — быстрый, острый. Пауза затягивается. Затем он делает ещё шаг вперёд, и голос его становится ниже, шероховатым. — Он пах тобой. У неё сбивается дыхание. — Он был в Мэноре. Час назад. И от него пахло тобой. Я… — он едва заметно запинается. — Я запаниковал. Слова звучат почти неправдоподобно. От него. О ней. И всё же внутри откликается странное, тёплое чувство — опасное в своей приятности. — Запаниковал? — повторяет она. — Волк запаниковал, — поправляет он и подходит ближе. Три шага. Не больше. Она всё ещё прижата спиной к комоду. Он втягивает воздух, морщась. — От тебя тоже пахнет им. Желудок неприятно сжимается. — Я… — она обнимает себя руками. Вдруг становится холодно. — Я приняла душ. Пыталась смыть это. Про прядь волос, которую она отрезала, она не говорит. Он мрачно усмехается. — Душ ничего не исправит. И в тот же миг связь между ними вспыхивает ярче. Ближе. Острее. Его ярость возвращается — горячая, едкая, готовая прорваться наружу. — Успокойся, — говорит она тихо. — Я спокоен, — резко отвечает он, сжимая в пальцах изножье кровати. — Но эта вонь… отвратительна. Она накладывает заглушающие чары на комнату — на всякий случай. Его голос уже звучит слишком громко. Он закатывает глаза. — Я их не разбужу. Разворачивается и начинает ходить по комнате — между кроватью и письменным столом. Движения резкие, прерывистые. Она спрашивает прежде, чем успевает передумать: — Ты знал о нападении? Вопрос не даёт ей покоя с прошлой ночи. — Нет, — коротко. — Правда? — и сомнение всё же проскальзывает в её голосе. Он смотрит на неё так, будто одним взглядом мог бы оставить ожог. — Да. Правда, — произносит он тихо, но в этом спокойствии слишком много сдержанной ярости. — Или ты всерьёз думаешь, что о таких вещах мне сообщают? Она замирает. «Сообщают». Не «мне не сказали». Не «я не знал». Сообщают. Она не уточняет, кого он имеет в виду — семью или тех, с кем связан теперь. Это слишком скользкая почва. И не та ночь, чтобы ступать на неё неосторожно. Поэтому она просто говорит: — Тогда почему ты не можешь усидеть на месте? Малфой коротко усмехается, но шагать по комнате не прекращает. Кулаки сжаты до белых костяшек. — Я на взводе. — У меня, между прочим, причин нервничать больше, чем у тебя, — ровно отвечает она. Он замирает лишь на мгновение, резко взмахивает рукой в её сторону. — Я и нервничаю потому, что нервничаешь ты! Чёрт возьми, Грейнджер, почему с тобой всё всегда так сложно? — Это ты сюда пришёл, — тихо напоминает она, снова скрещивая руки на груди. Теперь он стоит у её письменного стола, бросает раздражённые взгляды на книги, на фотографии в рамках — словно сама их аккуратность его выводит из себя. — У меня не было выбора, — говорит он глухо. — По краям зрения всё начинало темнеть. — Что это значит? Он не отвечает. Глубоко втягивает воздух, с шумом выдыхает сквозь зубы. Схватывает спинку её стула, сжимает так, что пальцы белеют, и на секунду зажмуривается. — Это невыносимо, — выдавливает он. И, не глядя на неё, добавляет: — Он весь на тебе. Она напрягается. От самой мысли по коже пробегает холодок. — Он почти меня не касался. — Вообще не должен был, — произносит Малфой вполголоса. И снова это звучит не совсем как его голос. Тембр ниже, шероховатее, будто слова проходят через что-то иное, более тёмное. Это сбивает её с мысли. — Я… — она отводит взгляд, пытаясь собраться. Глаза сами находят стопку книг, которые дала Тонкс. — Сейчас проверю, — говорит она и подходит к тумбочке. — Проверишь что? — его голос уже обычный. Она берёт красную книгу, припоминая нужный термин. — Должен быть способ с этим справиться, — произносит она, садясь на край кровати и быстро перелистывая страницы. — Я не доверяю этой книге. Она бросает на него короткий взгляд. — Никаких ритуалов. Обещаю. — Тогда в чём от неё польза? Она проводит пальцем по указателю. — Здесь не только ритуалы. Здесь случаи. Заклинания. Наблюдения. Исторические исследования. Разные формы проявлений… всё, что связано с твоим состоянием. — Моим состоянием… — тихо усмехается он. — Вот. Здесь, — она касается нужной строки и перелистывает к середине тяжёлого тома. «Миазмы и Благоухание» — Как бы ни было неприятно это признавать, я понятия не имею, что означают эти слова. Его голос звучит совсем рядом. Слишком рядом. Гермиона вздрагивает: Малфой уже стоит у неё за плечом, нависает, читает через неё. Она поднимает на него взгляд. — Миазмы — это тлетворные испарения, зловонный след. Похоже на то, что ты описываешь. А Аромат— наоборот. — То есть… что-то, что приятно пахнет? Она кивает. — Да. Именно. Как ты. Слова в голове звучат глухим, низким рыком. Книга едва не выскальзывает у неё из рук. Малфой тоже дёргается, хватаясь за изножье кровати, будто его качнуло. — Чёрт… прекрати, — сквозь зубы выдыхает он. — Почему это не замолкает? — Я не знаю. — Она чуть отодвигается, настороженно наблюдая за ним. До полнолуния всего два дня. Она даёт ему несколько секунд прийти в себя и снова склоняется к тексту. — «…предупреждающие запахи… используются днём для отпугивания… нет, не то…» — Грейнджер. — Подожди. Вот. — Она постукивает пальцем по строке. — «Миазм в данном случае означает ароматический след, оставленный другим волком. По замыслу природы он должен быть крайне неприятным, чтобы предупредить об угрозе». — Это я и так понял. Она не реагирует. — «Обоняние оборотней отличается от человеческого. Распространённое заблуждение гласит, что их нюх гиперразвит. На самом деле всё иначе. Их восприятие работает по принципу крайностей: либо резко отталкивающее — враг, либо знакомое — стая. Запах семьи может быть слегка приятным, но нет для оборотня аромата сильнее и притягательнее, чем запах его парамура…» Она осекается. Щёки обжигает жар. Приходится сделать вдох, прежде чем продолжить: — «Это называется Аромат. Особенно во время трансформации оборотень способен уловить этот запах за многие мили. Всё остальное для его чувств притупляется». Малфой молчит. Она не поднимает глаз от страницы. Наконец он сухо спрашивает: — И как это нам помогает? Она перелистывает дальше, быстро пробегая глазами текст. Найдя нужное место, замирает. — Что там? — его голос становится жёстче. — Здесь сказано… — она подбирает слова, — что у тебя тоже есть собственный запах. — Поразительно. — И ты можешь… — она сглатывает, — отметить меня им. Он замирает. Полностью. Когда он отвечает, голос у него ровный, почти ледяной: — Что это значит? — Не уточняется. Он отходит на шаг, будто дистанция необходима. — Может быть, — осторожно продолжает она, глядя перед собой, — речь о твоём присутствии. Возможно, если ты будешь рядом, этого достаточно, чтобы перебить чужой след. — Здесь всё равно пахнет им, — резко отвечает он. — Это не может исчезнуть за пять минут, — тихо замечает она. За окном глухо перекатывается гром. По стеклу начинают стучать редкие капли дождя. Малфой тяжело выдыхает. — В любом случае неважно. Всё, чего оно хотело, — убедиться, что ты жива. Что-то неприятно кольнуло внутри. Она подавляет это почти усилием воли. — Я жива, — спокойно отвечает она. — Как видишь. — Тогда я уйду. Останься. Это не просьба — это приказ. Он разрывает тишину между ними в ту же секунду, как Малфой делает шаг к двери. Он резко замирает, втягивает воздух сквозь зубы. — Похоже, оно тебя не отпустит. — Не отпустит? — в его голосе мгновенно вскипает злость. — Нет. Нет, нет. Эта дрянь ничего мне не разрешает. Да, раз в месяц у неё есть одна ночь. Но мной она не владеет... — Можешь остаться, — спокойно перебивает Гермиона. Она уже устала притворяться, что всё это — не их реальность. Закрывает книгу, кладёт её на комод. — Мне нужно переодеться. Я не сплю в джинсах. Он смотрит на неё так, будто ослышался. Его взгляд медленно следует за ней к шкафу. — Что? — Джинсы неудобные. — Она перебирает одежду, намеренно ровным тоном. — Если хочешь, могу что-нибудь подобрать и тебе. Он стоит посреди комнаты — напряжённый, потерянный, будто случайно оказался не там, где должен быть. В чёрной толстовке и джинсах он выглядит почти обычным. Почти. — Нет? — уточняет она. Он моргает, возвращаясь в себя. — Нет. — Хорошо. Я быстро. В ванной она внезапно понимает, что схватила первое попавшееся: старую отцовскую футболку и короткие шорты. Ни нарочито скромно, ни нарочито откровенно — просто по-домашнему. И всё же на секунду она замирает, ловя себя на мысли, что ей не всё равно. Когда она возвращается, Малфой стоит там же — руки скрещены, плечи напряжены до предела. Его взгляд на мгновение задерживается на ней. Бровь едва заметно поднимается. Щёки предательски теплеют. — Вот, — говорит она быстрее, чем планировала, собирая подушки с кровати. — Могу дать плед. Она бросает подушку — и он ловит её мгновенно, будто ожидал. Движение точное, резкое. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга. Воздух будто сгущается. — Что? — не выдерживает она. — Я не сплю на полу. Это звучит так, как и должно звучать из его уст. И всё же её это задевает сильнее, чем она рассчитывала. — Тогда, может, под дождём? — холодно отвечает она. Он бросает взгляд к окну. Дождь уже льёт всерьёз, крупные капли тяжело бьют по стеклу. Малфой медленно переводит взгляд обратно на неё. — Нет, — отвечает он без колебаний. — Тогда пол — единственное, на что ты можешь рассчитывать. Он молча швыряет подушку обратно к изголовью. — Грейнджер, у тебя огромная кровать. — И что? — резко отзывается она, хотя внутри уже понимает, к чему он клонит. — И то, что пора учиться делиться. Это звучит почти невинно. Почти. — Ты? — она коротко смеётся. — Ты предлагаешь мне делиться? Когда ты в последний раз делился хоть чем-нибудь? Малфой криво усмехается — наконец знакомое выражение лица. — Я не делюсь, — спокойно соглашается он. — Но от меня этого и не требуют. Я не из тех. Он обходит кровать, скидывает ботинки, небрежно откидывает одеяло и устраивается так, словно это его комната. — А вот от тебя, — добавляет он, пожимая плечами, — это почти обязательно. Она смотрит на него, не веря собственным глазам. Малфой. В её кровати. И при этом рассуждает о приличиях. В горле встаёт сухой ком. Она гасит лампу, не потому что уступает, а потому что не хочет продолжать этот нелепый обмен репликами. Ложится, оставляя между ними нарочито большое расстояние. Почти демонстративно. Тишина повисает тяжёлая, густая. Она лежит, глядя в темноту, и слишком отчётливо ощущает его — дыхание, напряжённый ритм пульса, который накладывается на её собственный. Чужая тревога перемешивается с её собственной. Он нервничает. И от этого почему-то становится легче. Нет ни одной разумной причины позволять ему остаться. Зато десятки причин этого не делать. Она осторожно меняет положение ног под одеялом, тщательно следя, чтобы случайно не коснуться его. Сон не приходит. И к нему — тоже. Он старается дышать ровно. Слишком ровно. Наконец она нарушает тишину: — Это он, да? — Что? — Грейбек. Он тебя укусил. Малфой поворачивается к стене. Одеяло слегка натягивается. — Какая разница? — глухо отзывается он. Это и есть ответ. — Просто… — она подбирает слова медленно, — это единственное объяснение, почему его запах так тебя задевает. — Он меня задевает потому, что он отвратителен, — отрезает Малфой. — Сейчас хоть немного легче? — она проводит пальцами по шву пододеяльника, просто чтобы занять руки. — От того, что ты рядом? Короткая пауза. — Не заметил. Слова вырываются прежде, чем она успевает их обдумать: — Может… если бы ты меня обнял? Он резко втягивает воздух. — Что? Она мгновенно жалеет. — Я имею в виду… если всё дело в близости. Возможно, так это пройдёт быстрее. Она поворачивается к стене, сворачиваясь под одеялом, будто прячется от собственных слов. — Забудь. Тишина тянется мучительно долго. Потом его голос — тихий, сдержанный, с чем-то новым под поверхностью: — Ты хочешь, чтобы я тебя обнял? Её спасает вспышка упрямства. — Нет, Малфой. Я не хочу, чтобы ты меня обнимал. Я хочу не ходить с запахом массового убийцы на коже. Разницу ты, надеюсь, понимаешь. Всё, что происходит дальше, оказывается совершенно неожиданным. Ещё мгновение назад она лежала, пылая от стыда, а в следующее — одеяло снова приходит в движение: Малфой поворачивается. Она задерживает дыхание и упрямо смотрит в темноту перед собой, ожидая насмешки, язвительного замечания, холодной издёвки — чего угодно. Но вместо этого ощущает, как его ладонь внезапно скользит ей на талию. Она едва успевает вдохнуть от неожиданности — воздух тут же срывается в глухой, сдавленный вздох, когда Малфой резко притягивает её к себе. Жар мгновенно разливается по коже там, где их тела соприкасаются. Его грудь — широкая, тёплая — прижимается к её спине, прожигая лопатки даже сквозь ткань. — Прости уж, — цедит он сквозь зубы. Высокомерие в его голосе звучит почти нелепо в той близости, которую он сам же создал. Его дыхание касается её затылка. — Но после того, что ты сказала две недели назад, трудно провести грань. Сердце и без того колотится; его слова только подстёгивают его ещё сильнее. Она не задаёт глупых вопросов. Прекрасно понимает, о чём он. — Я… — она сглатывает. — Я просто проверяла. — Что именно? Его рука тяжёлая, плотно лежит поперёк её живота. Каждый её вдох упирается в неё рёбрами. Лгать сейчас кажется опаснее правды. — Насколько вообще у меня есть контроль. Он тихо фыркает — коротко, без веселья. — Надо мной? Она молчит. — Бессмысленно, — в его голосе проступает горечь. — Я не думаю, что кто-то из нас что-то контролирует. Не это. Ей приходится собирать всю волю, чтобы не реагировать на то, как его тело повторяет линии её спины — несовпадающие углы вдруг сходятся слишком естественно. Она отчаянно ищет тему, которая отвлечёт его и её. — Он знал, что я парамур. Тишина за её спиной становится плотной. — Грейбек, — уточняет она, чувствуя, как имя заставляет его напрячься. — Он знал про нас. Малфой медленно выдыхает. — Он сказал, что у него тоже когда-то была парамур. Её голос опускается до почти неслышного шёпота. Она не уверена, чувствует ли он её дрожь — едва заметную, но реальную. — Он сказал, что… — Что? — резко требует Малфой спустя несколько секунд. — Что убил её. И… съел. Слова выходят с предательской дрожью. Малфой замирает так резко, что ей кажется — он перестал дышать. — Он правда это сказал? — спрашивает он тихо. Слишком тихо. Она кивает — и только потом осознаёт, что её затылок касается его подбородка. — Это… то, о чём мне стоит беспокоиться? И она сразу понимает — этот вопрос был ошибкой. Малфой внезапно напрягается, и его рука на её талии сжимается, как удав. Она слышит его резкий вдох, чувствует странный, болезненный спазм и затем он замирает снова. По связи к ней хлынут страх. Беспомощность. Ярость. Она не понимает. — Малфой?.. — шёпотом. Но отвечает не Малфой. — Если ты хоть на секунду… — низкий голос рычит, и у неё словно останавливается сердце, — …подумала, что я когда-нибудь… Рука на её талии резко переворачивает её на спину. Она уже знает, что увидит, ещё до того, как его тень нависает над ней, ладони упираются по обе стороны от её плеч, отрезая путь к отступлению. Глаза — чёрные, без малейшего отблеска. — Ты глубоко ошибаешься. Холод пробегает по позвоночнику, когда она смотрит в эту тьму. Даже выражение лица — не его. Всё изменилось. Бисекция. Слово отзывается в её голове глухим эхом — предупреждением. Она заставляет себя заговорить. — Ты… ты и есть волк? — выходит тише, чем хотелось бы. Почти беспомощно. Чужой голос отвечает низким, удовлетворённым гулом. Чёрные глаза внимательно изучают её лицо. — Я давно хотел с тобой познакомиться. Воздуха вдруг становится мало. Лёгкие будто забывают, как работать. Он нависает над ней — и это положение до боли напоминает другое. Болото. Грейбек. Беспомощность. Но дальше всё идёт иначе. Волк смещает вес, опираясь на одну руку, и кладёт ладонь ей на грудь. Она резко втягивает воздух. — Ты дрожишь, — произносит он, и в голосе звучит нечто неожиданное — почти мягкость. Ладонь медленно давит сильнее, пока она не вынуждена выдохнуть. — Дыши, — тихо велит он. — Я не причиню тебе вреда. Она говорит быстро, едва слышно: — Где Малфой? — Я оттеснил его, — отвечает он спокойно. — Близко к полнолунию это несложно. А он всё делал неправильно. Она открывает рот и не находит слов. Волк убирает руку с её груди и осторожно отводит прядь волос с её лба, заправляя за ухо. Эта ласка сбивает её с толку сильнее, чем грубость. Он глубоко вдыхает, со свистом выдыхает. — Я не выношу запаха этой твари на тебе. И тогда она чувствует это — не мысль, не слово, а чистое чувство, прокатившееся по связи. Чёткое. Пронзительное. Собственничество. Ярость. И безошибочно — преданность. Тепло оседает внизу живота ровным, тяжёлым пульсом. Сердце замедляется, становится глубже, спокойнее. Волк замечает это. — Вот так, — шепчет он, склоняясь и прижимаясь лбом к её лбу. — Намного лучше. Она медленно выдыхает. Глаза закрываются сами. — Ты не причинишь мне вреда. Это должно быть вопросом, но звучит как знание. Волк издаёт довольный, низкий звук, большим пальцем проводя по её щеке. — Нет. Её внутренние стены рушатся постепенно. Сначала — просто тепло. Потом — притяжение. Потом она сама прижимается к нему лбом. А затем — тянется к нему. Словно тело перестаёт подчиняться разуму. Он перехватывает её запястья, мягко, но уверенно прижимая их к подушке. Тёмный смешок касается её кожи. — Ты удивительно легко поддаёшься инстинктам. Очень хорошо. Он отпускает одно её запястье и большим пальцем медленно проводит по линии её челюсти. — Но, к сожалению, твой Малфой установил несколько весьма нелепых правил относительно того, что мне позволено. Она моргает, мысли расползаются. — Что? — Ты прекрасно откликаешься. Но пока придётся остановиться. Он рвётся вернуть себе контроль. — Я… но Малфой… Она сама не понимает, что хочет сказать. Улыбка волка становится почти ласковой. — Не позволяй ему выводить тебя из равновесия. Он боится того, чего не понимает. Палец снова касается её щеки. — Но знай: он знает, как избавиться от запаха. Она моргает, внезапно испугавшись, что он исчезнет. — Как? — Спроси его. Тьма уходит из глаз — резко, почти болезненно. Перед ней снова Малфой. Бледный. Потрясённый. Он отстраняется, резко сбрасывает одеяло и садится, проводя руками по волосам. — Чёрт… я не могу… Мерлин… это несправедливо. Она несколько секунд не двигается, прежде чем приподняться на локтях. Малфой держится за голову, пальцы вдавливаются в кожу. — Я думала… — её голос ещё хриплый. — Я думала, он будет жестоким. Он резко опускает руки и смотрит на неё. — Замечательно. Значит, мой проклятый паразит не оправдал твоих ожиданий. — Ты обвиняешь меня? Он вскидывает руки. — Ты ничего не делала! Ты позволяла этому происходить! Она садится, гнев возвращает ясность. — Не смей решать за меня. — Ты поддалась мгновенно, — бросает он, отворачиваясь. — Я думал, ты хочешь избавиться от этого. В его голосе не ярость — усталость. Это сбивает её. — Мы оба знаем, что избавиться невозможно. — Значит, ты сдаёшься? — глухо. Она медлит. Слово тяжёлое. Сдаться. Она переворачивает его внутри себя. — Я не могу сдаться, если мне не с чем бороться. Челюсть Малфоя каменеет. Он качает головой — не столько ей, сколько самому миру. — Это просто логично, — тихо добавляет она, почти в сторону. — К чёрту твою логику. После этого между ними надолго повисает тишина. Только дождь дробно стучит по крыше, разбивая её на короткие отрезки. Она смотрит на его сгорбленную спину и колеблется, стоит ли давить дальше. Напоминает себе, что не склонна жалеть Малфоя. И всё же любопытство сильнее. — Он сказал, что ты знаешь, — произносит она, подаваясь вперёд. — Как избавиться от запаха Грейбэка. Малфой коротко выдыхает. — Он солгал. — Сомневаюсь. Он напрягается. — Солгал. Я не знаю как. — Знаешь. — Я не вру. — Врёшь. — Я. Не. Вру, — цедит он сквозь зубы. — Чего ты боишься, Малфой? Она чувствует, как в нём начинает закипать что-то опасное. — Грейнджер, если ты сейчас же не закроешь рот… — Значит, всё-таки боишься. — Грейнджер — Слишком боишься, чтобы всё исправить, даже если знаешь как. Господи, это.. Стеклянный стакан на её столе взрывается осколками. Непроизвольная магия. Голая ярость. Малфой резко разворачивается к ней и одним движением бросается вперёд, упираясь руками в матрас. Он надвигается, заставляя её отступить к изголовью. — Хочешь увидеть? — требует он. — Хочешь узнать, как? — Да, — отвечает она. И голос её удивительно ровный. Он сужает глаза, обнажает зубы — не в улыбке. В предупреждении. — Тогда не вздумай потом обвинять меня, — шипит он. И в следующее мгновение его пальцы впиваются в её волосы на затылке. Резко. Жёстко. Достаточно сильно, чтобы в глазах защипало. Она невольно вскрикивает. — Чёрт бы тебя побрал… — выдыхает он сквозь зубы, дёргая её голову назад, открывая шею. — Не двигайся. Она и не может. Он замирает лишь на долю секунды, словно собирая себя в кулак. А затем наклоняется. Губы касаются её кожи резко, почти зло. Соскальзывают вниз к ключице, оставляя горячий след. Её дыхание срывается. Пальцы сами находят его шею, вплетаются в волосы. Когда он находит точку пульса, бешено бьющуюся под тонкой кожей, и прихватывает её зубами, мир на секунду рушится. Это неправильно. Неправильно настолько, что должно было бы остановить её. Но тело не слушается разума. Из груди вырывается стон — тихий, предательский. Малфой вздрагивает от этого звука. Она чувствует, как вспыхивает жар у него под кожей, как он отвечает на него почти инстинктивно. Его рот скользит выше по её шее, горячее дыхание обжигает кожу. Он прижимается ближе — так, что между ними не остаётся ни воздуха, ни пространства. Тёмный смешок прокатывается у них в головах. Медленный. Удовлетворённый. Но Малфой не останавливается. Она чувствует это сразу и понимает: он не может. Просто не может. В нём больше не осталось ни одного тормоза, ни капли сопротивления. Она проводит пальцами по его волосам — осторожно, почти умоляюще, пытаясь вернуть его в реальность. Он стонет ей в кожу. Свободная рука скользит к её пояснице и резко притягивает её к себе, так что их тела сталкиваются. Его губы раскрываются под самой линией её челюсти. Первый мазок языка — сдержанный. Почти робкий. И всё же в этот миг она вдруг ощущает то же, что ощущает он. Вкус. Что-то густое, тёплое, не поддающееся описанию — и пугающе притягательное. Малфой судорожно втягивает воздух и тянется за этим вкусом снова, проводя языком вдоль её челюсти. По её телу проходит электрический импульс. Мышцы между бёдер сжимаются, и она захлёбывается новым вдохом. — Пожалуйста… Только спустя секунду она понимает, что сказала это вслух. Малфой не колеблется. Он освобождает её волосы из болезненного захвата, обе ладони скользят к тыльной стороне её бёдер и резко тянут её от изголовья. Он отползает назад, увлекая её за собой, его губы ни на миг не покидают её кожу, пока он укладывает её на спину. — Это неправильно, — выдыхает он, целуя от ключицы к подбородку. — Чёрт бы побрал… это неправильно. Она приоткрывает глаза — мутные, словно опьянённые — и смотрит на него: он нависает над ней, взгляд прикован к её губам. — Согласна, — шепчет она. Он кивает. Она тоже. Его нос касается её носа, горячее дыхание обжигает кожу. А потом, с глухим рыком: — К чёрту. И его рот накрывает её. В голове будто что-то рвётся. Вот как это ощущается. Нейроны вспыхивают и рассыпаются, всё внутри даёт сбой, плавится под этим чувством. Это как вдохнуть впервые. Как будто она семнадцать лет задерживала дыхание. И она голодна. До боли голодна по этому воздуху. По тому, как он заполняет лёгкие. Она позволяет ему вдавить себя в матрас — позволяет его бёдрам встать между её ног, задыхаясь у него во рту от трения. — Только на секунду, — шепчет он, тяжело дыша, его язык скользит по её языку. — Да, — она кивает, не отрываясь от него. — Потом мы должны остановиться. — Да. Он прикусывает её нижнюю губу, вытягивая её медленно, мучительно, прежде чем снова врезаться в поцелуй. Засасывает её язык. Оставляет синяки на губах. Она чувствует это — как он твердеет. И не только рядом с ней. Она ощущает странное отражение между собственными ногами, смешанное с её собственным пустым, тянущим пульсом. Он глотает её порывистый стон и резко отстраняется. Ощущение, будто отрывают мышцу от кости. Больно. Резко. — Мы в дерьме, — шепчет он, тяжело дыша. Лицо пылает, глаза распахнуты, губы припухшие. — Мы конкретно в дерьме. Она кивает, пытаясь взять дыхание под контроль. — Да. Малфой сидит так несколько секунд в тишине, собирая себя по кускам. Потом резко встаёт, натягивает ботинки. Вопросов нет. Он уходит. Он обязан уйти — иначе они оба сделают что-то окончательно глупое. Но уже у двери слова вырываются сами: — Не обвиняй меня потом, — шипит он, не оборачиваясь. Он замирает на секунду. — Он исчез? Его взгляд встречается с её через темноту. — Грейбэк? — шепчет она. Малфой хмыкает и распахивает дверь. — Единственное, что сейчас на тебе, — это я.