Don't Look Back / Не оглядывайся

Полнолуние приходит и уходит. Она проводит ночь без сна, лежит, глядя в темноту, и ждёт. Хоть малейшего отклика. Хоть намёка на боль. На напряжение. На что угодно. Но ничего. Позже, углубившись в книги и перечитывая разделы, которые прежде пролистывала, она находит подтверждение своей догадке. Физические ощущения, как правило, слабеют с расстоянием. Лишь в редких случаях, при исключительно укреплённой связи между волком и парамуром, описаны эпизоды разделённой боли на расстоянии в километры. С эмоциональными ощущениями всё иначе. У них куда более широкий размах, если позволительно так выразиться. И по крайней мере это объясняет, почему на следующее утро, за столом, среди обычного рождественского шума и разговоров, она вдруг разражается слезами. Без предупреждения. Без внешней причины. Оставшиеся дни каникул она чувствует от Малфоя только одно. Глухое, вязкое, непрерывное страдание. Оно не колет. Не режет. Оно просто лежит внутри неё тяжёлым пластом — чужое, но неотделимое. И от него никуда не деться.

***

Только по дороге в Лондон — в машине, на полпути к Кингс-Кросс — она впервые ощущает физический отклик. После стольких дней пустоты зуд сначала кажется почти будничным. Она машинально проводит пальцами по предплечью сквозь рукав, продолжая смотреть в окно на медленно ползущий поток машин. Но каждый светофор, каждый тёмный провал тоннеля, каждая перестроенная полоса, что приближает их к нему, — усиливает это ощущение. Зуд скручивается, становится резче. В нём появляется жжение — словно под кожей вспыхнула сыпь, которой нет. Дважды мать ловит её взгляд в зеркале заднего вида и замечает, как напряжено её лицо. Спрашивает, всё ли в порядке. — Да, всё нормально, — отвечает она, не прекращая тереть руку. Ногти уже впиваются в кожу сквозь ткань. Левая. Малфой сделал что-то невероятно глупое.

***

В поезде она старается не пересекаться с ним — ни случайно, ни намеренно. Не потому что боится. Просто не понимает, что вообще можно сказать после того, что теперь стало фактом. Она всё ещё осмысливает это — тяжёлое, холодное, не оставляющее места для сомнений знание. Жжение под кожей настолько отчётливое, что она могла бы, закрыв глаза, провести по контуру костлявой змеи, просто следуя за болью, как по линии на карте. Он принял Метку. И от этого всё меняется. Не постепенно — сразу. Резко. Он больше не просто избалованный сын Пожирателя смерти. Теперь он не только разделяет их убеждения — он носит их на себе. На собственной коже. Причин ненавидеть его стало в разы больше. И оттого особенно трудно разобраться с тем, что тяжёлым узлом лежит где-то под рёбрами. Это не ненависть. Злость — да, её хватает. Чистая, жёсткая, обжигающая. Но рядом с ней — ещё что-то. Нечто куда более тревожное. Такое, за которым неизбежно следуют последствия. Предательство. Вот что это. И от этого слова становится почти физически больно. Только… с какой стати она вообще чувствует себя преданной? По какому праву? Гарри и Рон обсуждают нападение на Нору — перебивают друг друга, спорят, возвращаются к деталям, пытаются выстроить цепочку событий. Но у неё нет ни сил, ни сосредоточенности вслушиваться. Слишком ясно она ощущает его пульс — сонный, тяжёлый, всего в нескольких вагонах отсюда. Такое чувство, будто это первый настоящий сон за много дней. Что ж, холодно думает она, пусть хотя бы этим воспользуется. Потому что при первой же возможности она с ним поговорит. И в этом разговоре не будет ни вежливости, ни снисхождения. Она и ещё несколько гриффиндорцев решают разобрать вещи до приветственного пира. Когда Гермиона входит в спальню, на её кровати лежит книга — она сразу понимает, что прежде её не видела. Разматывая шарф, она подходит к кровати с балдахином и осторожно проводит ладонью по выцветшей чёрной обложке. «Воля и Путь» Буквы густого, тёмно-красного цвета, с лакированным блеском. Они выглядят почти пугающе, будто под тонкой кожей проступает живая ткань. Когда она поднимает тяжёлый том, из-под него выскальзывает сложенная записка. Есть о чём подумать… Почерк узнаётся сразу — Тонкс. Книга, значит, ждала её здесь с каникул. Гермиона медленно проводит большим пальцем по корешку и негромко произносит, будто проверяя звук собственных слов: — И чем ты отличаешься от остальных? Некоторые книги отвечают. Эта — нет. Она просто лежит у неё в руках — чёрная, плотная, непривычно тяжёлая. Страницы темнее обычных, почти графитовые, как будто впитали слишком много. До пира ещё почти час. Она снимает мантию, сбрасывает туфли и забирается на кровать с ногами, устраиваясь у изголовья. Переплёт скрипит, когда она раскрывает книгу. Первая страница — посвящение. Для воли — связать себя. Для пути — сплести узы. За ним — оглавление. Короткое. Лаконичное. Всего два раздела. I. Чёрные ритуалы чтобы связать плоть. II. Красные ритуалы чтобы связать душу. Она понимает, что прикусила щёку, только когда во рту появляется вкус крови. Книгу она быстро засовывает под матрас, почти судорожно. Но спрятать слова не получается. Они глухо отдаются в голове, пока она спускается по Главной лестнице, и не отпускают её за ужином. Она ни разу не смотрит в сторону слизеринского стола. Чувствует его тяжелый, настойчивый взгляд, но решает, что сама выберет место и время для разговора. Не здесь. Не сейчас. И всё же странно ощущать, как в нём нарастает раздражение. С каждой минутой её показного безразличия внизу живота разрастается колючий, неприятный зуд. Они впервые оказываются в одном зале после той ночи и он этого не выносит. И правильно, думает она. Пусть ему будет не по себе. Он знает, что сделал. Посмотри на меня, — будто слышит она, снова и снова, пока неторопливо отпивает тыквенный сок. Посмотри. Посмотри на меня. Она почти различает его интонацию — резкую, требовательную. Посмотри на меня. Она не смотрит. Уходит раньше остальных. Не оборачивается. Почти добирается до дверей, когда его растерянная, рваная паника вдруг ударяет в неё так резко, что она спотыкается на ровном месте. К счастью, она уже вне поля зрения Большого зала. Никто не замечает. Никто, кроме.. — Гермиона! Привет! Невилл как раз идёт к столу. Он успевает подхватить её за локоть. — Ты в порядке? — Да, спасибо. Просто споткнулась. — Она выдавливает улыбку. — Как каникулы? Я не видела тебя за столом. Невилл смущённо улыбается и кивает куда-то себе за спину, в сторону лестницы. — Проверял аконит. Ты… ты должна его увидеть. Правда. Он… — он запинается от волнения. — Это просто… — Потрясающе? — мягко подсказывает она. Он краснеет и энергично кивает. — Да. Потрясающе. — Тогда приятного ужина. Гарри с Роном ещё сидят — тебе будет с кем поговорить. Я просто немного устала. Она делает шаг мимо него. — Гермиона?.. Теперь в его голосе звучит неуверенность. — Да? Она оборачивается. Невилл мнёт рукава своего джемпера. — Я… я знаю, что говорил — это не моё дело, но… — он тяжело сглатывает. — Я кое-что почитал на каникулах. Просто из любопытства. И… — Невилл, что? Он будто заставляет себя поднять глаза. — Ты… ты парамур? Слово повисает между ними. Она знала, что рано или поздно это случится. С каждой секундой его молчаливого ожидания румянец на его щеках становится ярче. Она выдыхает и отвечает спокойно: — Всё получилось… довольно запутанно, правда? По его лицу пробегает тень, будто он не хотел оказаться прав. — Что… что я могу сделать? Эти слова неожиданно снимают напряжение с её плеч. Если уж кто-то и должен знать правду, пусть это будет Невилл. Она мягко улыбается и сжимает его руку. — Тебе ничего не нужно делать. Ты уже помог больше, чем думаешь. С аконитом. — Но это же Малфой… — Со мной всё будет в порядке. — Она снова слегка сжимает его руку и отпускает. — Спасибо. Я рада, что ты знаешь. — Кто-нибудь ещё? Она тихо фыркает. — Эдриан Пьюси. Представь себе. Уши Невилла розовеют, брови сходятся. — А он при чём? — Понятия не имею. — Она пожимает плечами и поворачивается к лестнице. — Спокойной ночи, Невилл. — Спокойной, — отвечает он ей вслед, и в его голосе слышится тревога, которую он даже не пытается скрыть. Проходит несколько часов, а она всё лежит без сна. Чёрная книга по-прежнему спрятана под матрасом и пугает сильнее любой другой. Странно: когда это она начала бояться знаний вместо того, чтобы жадно к ним тянуться? Это Малфой не даёт ей уснуть. Она чувствует, как он ворочается — напряжённый, натянутый, как струна. Что-то держит его в постоянном напряжении. И пусть она не может читать его мысли, зато отлично ощущает собственную челюсть, ноющую от того, как он скрипит зубами. Что? — требует она мысленно, почти надеясь, что ответит не он, а волк. Волк… Странно, но какая-то её часть сейчас не отказалась бы услышать этот низкий, хриплый голос. Малфой снова переворачивается, ложится на живот, сжимает кулаки. Если так пойдёт дальше, он продержит её без сна до утра. — Ладно, — тихо говорит она, резко откидывая одеяло. Хватит. Она разберётся с этим сейчас. Гермиона быстро переодевается, натягивает обувь, берёт палочку с тумбочки. По крайней мере, она точно знает, как вытащить его из постели. Тихо покинув башню Гриффиндора, она спускается по тёмным лестницам. Старательно обходит маршруты старост и дремлющие портреты. Её цель — Выручай-комната. Там она снова задержит дыхание, пока он.. Из темноты вдруг выныривает рука и хватает её за локоть. Крик застревает в горле, когда её резко утягивают за угол, в пустой коридор. Тусклый, мерцающий свет далёкого факела едва освещает фигуру Малфоя — значит, он тоже давно не спит. Первый порыв — оттолкнуть его. Она делает шаг назад, оставляя между ними обиженную дистанцию. — Тебе повезло, что я не оглушила тебя на месте, — шипит она. — Так подкрадываться! Малфой устало фыркает. — Я почувствовал, как ты идёшь. Ты должна была почувствовать меня. Будь внимательнее. — Я не ощущаю каждый твой шаг, — её сердце постепенно успокаивается. Она скрещивает руки и прислоняется к стене рядом с тяжёлым гобеленом, закрывающим оконную нишу. — Это уже было бы безумием. Он тоже складывает руки на груди, словно копирует её. — Как будто всё остальное не безумие. Она отворачивается на секунду. Возразить нечего. Малфой делает шаг в сторону, снова оказываясь прямо перед ней. — Ты игнорировала меня за ужином. Её брови поднимаются. — Правда? И что же ты хотел? Чтобы я мило улыбнулась? Помахала? Может, подмигнула? Он пропускает сарказм мимо. — Ты злишься. — Десять очков Слизерину. Малфой качает головой. — Ты всегда чем-нибудь недовольна, да? — Не делай вид, будто не понимаешь, в чём дело. — В чём же? — спрашивает он с таким видом, будто искренне не знает. Но играть с ней он не будет. Она резко хватает его за левую руку и дёргает к себе. — Вот в чём дело, — шипит она, прежде чем он успевает помешать, вздёргивая рукав. Даже в полумраке тёмный контур Метки виден отчётливо. Змея будто шевелится под кожей. Малфой резко втягивает воздух. Она поднимает на него взгляд. — Трус. Она отталкивает его руку. Он тут же натягивает рукав обратно. По связи прокатывается вспышка злости. — Даже не начинай. — Это не.. — Святая. Правильная. Хорошая девочка, — цедит он, яростно застёгивая манжету. — Ты ничем не лучше меня. Ты не знаешь, в каком положении я оказался. Ты не знаешь, как я живу.. — Я знаю, что ты Пожиратель смерти, — отрезает она, отталкиваясь от стены. — Этого мало? Она встаёт на носки, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Если честно, мне противно, что я связана с тобой. Малфой смотрит на неё так, будто выбирает самое болезненное оружие. — Ты не выглядела такой уж противной в ту ночь, — говорит он тихо. Почти шёпотом. — Ты позволила мне прикасаться к тебе. И не выглядела отвращённой. Его глаза темнеют. — Тебе, чёрт бы тебя побрал, это понравилось. Внутри неё вспыхивает стыд и она тут же пытается его задушить. — За это благодари волка. И знаешь что? — она холодно улыбается. — Пожалуй, он мне нравится больше, чем ты. Малфой не успевает ответить. В его глазах вспыхивает, всего на мгновение , ярость, перемешанная с паникой, и тут же всё заливает чёрным. Будто чернила расплываются под кожей. Быстро. Легко. Панику стирает странное, тёмное удовольствие. И волк делает шаг к ней — уже без колебаний. — Правда? — низкий голос звучит почти хрипло, сдержанно-взволнованно, когда он теснит её к стене. Сердце бьётся у неё где-то в горле. — Я… — она запинается, задыхаясь, вжимается в камень, пока он нависает над ней, упершись ладонями по обе стороны её головы. — Я думала, ты можешь… только перед полнолунием. Улыбка у него — совсем не малфоевская. Слишком открытая. Слишком хищная. — Ради тебя я могу гораздо больше. Она старается дышать ровно. Она не была готова встретиться с ним снова и так скоро. — Ты ведь меня не боишься? — его голос становится тише, почти жадным. Одна рука отрывается от стены и медленно скользит в её волосы. — Ты ведь предпочитаешь меня? — будто ему нужно услышать это ещё раз. Подтверждение. Гермиона сглатывает. Пытается собраться. — Я… — Не думай, — мягко перебивает он, склоняясь ближе. — Скажи так, как сказала тогда. Инстинктивно. — Его пальцы перебирают её локоны. — Инстинкт не лжёт. Её инстинкты сейчас — сплошной хаос. Они не говорят, бежать или остаться. И всё же в этой густой чёрной глубине его глаз есть что-то живое. Не чужое. Не холодное. Это и заставляет её произнести: — Да. Думаю… да. Он тихо гудит — удовлетворённо, почти лениво, и закрывает глаза. Прижимается лбом к её лбу, как тогда. Тёплое дыхание касается её губ. — А я выбираю тебя, — произносит он глухо. — Выбираю вместо всего. Вместо мира. Вместо воздуха. Её пульс сбивается. Такие слова должны пугать. Но страха нет. Есть любопытство. Есть странное, почти опасное чувство важности. И — голод. Она выдыхает прежде, чем успевает подумать: — Спасибо. И в этот момент по стене расползается свет — резкий, настороженный. Палочка старосты. Волк реагирует быстрее. Он резко отдёргивает гобелен, хватает её за талию и втягивает в нишу у окна. Ткань падает, закрывая их. Он прижимает её к себе спиной, его грудь — к её плечам. Свет проходит в щели у пола. Тени шагов. — Тихо, — шепчет он ей в ухо. Она и так едва дышит. И вовсе не из-за старосты. — Они будут обходить коридоры ещё минут тридцать, — шепчет она, когда шаги удаляются. — Значит, нам придётся подождать, — в его голосе слышится усмешка. — Не хотелось бы, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Её пульс ускоряется. Он это чувствует. — Малфой… он пытается вернуться? Вопрос звучит неловко. Слишком человечески. — Всегда, — отвечает волк без колебаний. — Он считает, что имеет больше прав на это тело. — Тихий смешок. — Он же сам сказал — он не делится. Его ладонь на её талии сдвигается ниже. Почти ласка. — А ты сделала такое заманчивое приглашение. Она замирает. — Вы правда… разные? Ты и он? Шаги снова проходят мимо. Волк ждёт, пока свет исчезнет. — В каком смысле разные? — Совсем разные существа? В тебе есть он? Он задумывается. — Я часть его. Он — часть меня. В душе мы не разделены. — Пауза. — Но в убеждениях… мы противоположны. Она невольно расслабляется в его руках, слишком увлечённая разговором, чтобы заметить это. — В чём разница? Он сжимает её чуть крепче. — Он хочет убежать. От меня. От тебя. От всего. А я… — его голос становится ниже, — я бы подошёл ближе, если бы мог. И что-то в ней откликается. Не страхом. Чем-то куда более опасным. — Он боится к тебе прикоснуться. Она сглатывает, стараясь не споткнуться на собственных словах. — А ты… нет? Молчание накрывает их плотным куполом. Он выдыхает — горячо, прямо ей в шею. Потом наклоняется и опускает твёрдый подбородок на изгиб её плеча. — Нет. Не боюсь. Его голос проходит сквозь тонкую ткань рубашки вибрацией, отдаётся в позвоночнике — и в этот момент у неё просто нет выбора, кроме как быть честной. — Я рада. Она чувствует, как в нём вспыхивает удовлетворение — быстро, ярко, как сухая трава от искры. И слова уже срываются сами: — Я… я не знаю почему, но я тебе доверяю. Он тихо смеётся и утыкается носом в ложбинку её шеи, почти ласково, будто пробует её запах. — Ты умная. Вот почему. Ты знаешь, что для тебя хорошо. Эти слова ощущаются как награда. Они разливаются внутри неё теплом, зажигают нервные окончания. Она откидывает голову ему на грудь и не сопротивляется. — Я думала, у Малфоя есть правила, — выдыхает она. Он кивает, улыбаясь ей в кожу. — Размытые. Пустые правила. — Например? — Он запретил мне тебя целовать. Она не успевает даже осознать внезапное, странное разочарование — ладонь волка уже скользит по её талии, ниже, на бедро. — Но ты ведь видишь те же лазейки, что и я? Кровь бросается в виски, в ладони, под кожу. Его рука опускается ещё ниже, ведёт по бедру сквозь ткань юбки. Снова проходит свет за гобеленом — шаги. Сердце подпрыгивает к горлу. Теперь ей страшно быть пойманной. Теперь это уже совсем другое. Голос волка становится почти шёпотом: — Видишь, правда? Его пальцы играют с подолом юбки, и у неё остаётся всего несколько секунд, чтобы понять, во что она ввязывается. — Я… думаю, да. Он довольно гудит, и от этого по спине бегут мурашки. Свет снова исчезает и его рука скользит под юбку. — Я знал, что ты поймёшь, — тёмный смешок. Его ладонь ложится на обнажённую внутреннюю сторону её бедра. — У тебя прекрасный ум. Её глаза сами закрываются. Выдох выходит дрожащим. — Малфой будет в ярости. Рычание тихое, резкое. — Тогда пусть вымещает это на мне. И его рука идёт выше — быстрым, уверенным движением по ткани её белья, прежде чем пальцы находят край и отводят его в сторону. Первое прикосновение — как искра. Её вздох вырывается слишком громко. Он мгновенно накрывает её рот ладонью. — Тш-ш… Но те минуты кажутся уже далёкими, почти нереальными, потому что его пальцы скользят ниже, находят самую чувствительную точку. Она дёргается от резкой, горячей волны удовольствия. Он удерживает её — крепко, уверенно, не давая потерять равновесие. Большой палец снова дразнит, остальные пальцы спускаются ниже. Она чувствует жар собственной кожи под его прикосновением. — Чёрт… похоже, я влип, — хрипло рычит он ей в шею, и она ощущает, как он становится твёрдым у неё за спиной. — Чувствуешь, какая ты податливая… Каждое движение его пальцев ощущается вдвойне — сначала в ней, потом в нём. И он точно знает, куда касаться. Где надавить. Где отпустить. Он выстраивает ровный, закручивающийся ритм, и каждый его прерывистый вдох совпадает с её собственным. Шаги старосты снова проходят мимо — и она даже не может осмыслить это. Она потерялась. Она больше не чувствует себя собой. Минуты тянутся, а его терпение не иссякает — спокойное, внимательное нарастание, осторожно ведущее её к краю. Никаких экспериментов. Только то, что он знает. То, что работает. Лучше, чем просто хорошо. Но ровно в тот момент, когда она почти достигает пика, когда её руки сжимаются в кулаки по бокам тела, его корпус резко дёргается. Она распахивает глаза и, повернувшись против ладони на своём рту, пытается посмотреть на него. В ответ — холодные серые глаза. — Чёрт возьми… — шипит он. Она едва успевает осознать собственную панику, как его рука соскальзывает с её губ к горлу, сжимая. Резкий вдох вырывается из её груди. Она открывает рот, чтобы сказать... — Как ты могла это допустить? — требует он, усиливая хватку. И как раз в тот момент, когда она ждёт, что он отдёрнет вторую руку, он вводит в неё палец. Её вздох ломается. Беззвучный. Жар вспыхивает в крови. — Почему ты не остановила это? — сквозь зубы бросает он, начиная двигать пальцем — вперёд и назад — даже когда её ноги начинают дрожать. — Малфой… — выдыхает она. — Почему ты не остановила? Она собирает остатки дыхания. — А ты почему? Его пальцы сильнее сжимаются на её горле — и внезапно к первому присоединяется второй, когда он утыкается лицом в её плечо. — Я не могу. Это звучит как рычание. Как мольба. Как признание и исповедь одновременно. И этого оказывается достаточно, чтобы она сорвалась с края. Гермиона резко зажмуривается, вздрагивая в его руках, — за веками вспыхивают белые пятна. Его стон глохнет где-то у неё в волосах, фантомная волна проходит через него эхом. Она не может остановиться. Электричество в венах даже не думает стихать, и каждый инстинкт требует одного — двигайся, выгибайся, держись. Его рука выскальзывает между её ног, юбка падает обратно, а он уже обхватывает её лицо ладонями, словно его собственные инстинкты тоже предали его. Словно в этот момент ни один из них не знает, что делать, кроме как потянуться навстречу. Она вдавливает губы в его рот, пальцы дрожат, сминая ткань его рубашки. Он отчаянно хватает её за поясницу, раскрывает рот, впуская её... И тут гобелен резко отдёргивают. Яркий свет палочки взрывается в нише. Они отшатываются друг от друга, задыхаясь, и Гермиона резко оборачивается — натыкаясь на потрясённое, побледневшее лицо Кэти Белл. Нет. Кэти делает два шага назад. Значок старосты вспыхивает на груди, как угроза. — Я… — заикается она, не веря собственным глазам. — Я… прости. Я должна сообщить. Паника сковывает каждую мышцу. Нет. Нет. С широко раскрытыми глазами Кэти разворачивается и бросается по коридору. И всё происходит слишком быстро. Рука Малфоя не успевает схватить Гермиону — она уже рвётся вперёд, не в силах остановиться. Не в силах думать. Она судорожно шарит в кармане, вырывает палочку и вскидывает её. Бессловесное, безымянное проклятие — то, о существовании которого она даже не подозревала, — вырывается наружу и бьёт Кэти в спину. Но та не падает. Не каменеет. Не спотыкается. Не меняет цвет. Ничего из привычных последствий простого сглаза. В одно мгновение она ещё бежит, а в следующее мгновение она уже висит в шести метрах над ними, невесомая, с раскрытым ртом — в беззвучном крике.