Don't Look Back / Не оглядывайся

Ночь тянется бесконечно. Снова та же кровать. Тот же потолок. И снова ни сна, ни отдыха. Стоит ей закрыть глаза, как под веками возникает лицо Кэти, искажённое ужасом. И теперь, когда она позволила себе по-настоящему об этом задуматься, остановиться уже не может. Её пугают вещи, которым невозможно дать имя. Тёмное проклятие, рождённое её подсознанием в тот миг, не имеет названия. Ни ярлыка. Ни чёткого определения. И понять его ей не легче, чем понять Малфоя. Малфоя, выражение лица которого с тех пор не выходит у неё из головы. С того самого момента, как он его принял. С того самого момента, как она это сказала. Чёрт возьми, что за глупость. Безрассудная. Почти вызывающая. Она сказала это лишь для того, чтобы утолить собственное любопытство — увидеть, как он отреагирует. И вот результат: теперь всё только запуталось ещё больше. Почувствовать Малфоя тогда — всё равно что увидеть, как рвётся туго натянутая резинка. Натянутая в одну сторону — холодную, отстранённую, почти брезгливую, а затем, не выдержав напряжения, срывающаяся и с силой летящая в противоположную. Её слова будто охватили его целиком. Одновременно обожгли и придали сил. Прояснили. Разбудили. Слишком многое — слишком резко — чтобы можно было спокойно это обдумать и не сойти с ума. Вот почему она сразу постаралась увеличить расстояние между ними. Почти бегом вернулась в башню Гриффиндора. Она чувствует себя так, словно играет с реактивами. Смешивает их, добиваясь отклика, не задумываясь о том, насколько это опасно. И сколько бы она ни убеждала себя остановиться, не уверена, что сумеет. Матрас под ней лежит немного неровно, из-за книги, спрятанной под ним. И сейчас она ощущает это особенно отчётливо. Почти так, будто чувствует саму книгу сквозь слои хлопка и металлические пружины. Что, разумеется, нелепо. И всё же. Проходит ещё пять минут, и она не выдерживает. Раздвигает полог, достаёт книгу и тихо произносит: — Lumos. Свет палочки ложится на страницы. Согласно указателю, края страниц отмечены цветом. Половина затемнена чёрным — это ритуалы тьмы. Другая половина окрашена в густой алый. Она собирается с духом и раскрывает книгу примерно посередине. Последний из ритуалов плоти. Свет её палочки скользит по тёмным строчкам, по краям которых аккуратные рисунки ингредиентов и изображение алтаря. Погружение В книге этот ритуал назван предпоследним на пути к полностью укреплённой связи. И взгляд её сразу цепляется за пометку на полях, сделанную от руки. Не подлежит отмене. Сам вид книги до сих пор внушал ощущение окончательности, будто всё, что вписано в её страницы, уже неизменно. И всё же кто-то счёл нужным добавить дополнительное предупреждение. Она осторожно опускает взгляд к тексту. Текст клятвы: Здесь я прижимаю кожу к земле. Здесь я склоняюсь. Я отказываюсь от себя. В твоей тени я преклоняюсь перед всем сущим. Здесь — во плоти. Здесь — в уверенности. Ибо эта кровь — моя кровь и моё приношение. Эта кровь — моя кровь, и она — твоя. Волоски на затылке встают дыбом; пальцы сами собой отдёргиваются от страницы. Читаешь ради удовольствия? Голос волка заставляет её выронить палочку. Низкий, густой тембр внезапно разливается в сознании, без малейшего предупреждения. Она резко втягивает воздух и прижимает ладонь к груди, пытаясь унять участившийся пульс. После книги нервы и без того были на пределе. — Ты… — шепчет она и, спохватившись, сначала делает вдох для заклинания: — Muffliato. — И лишь затем продолжает тише: — Значит, ты снова здесь? Он тихо цокает языком; звук словно перекатывается от одного уха к другому. Я тебе уже наскучил? Слово «никогда» вспыхивает в сознании мгновенно — чистый, безусловный импульс. Её пугает, насколько он силён. К счастью, она успевает остановить себя прежде, чем произнести это вслух. — Нет. Не наскучил. Он не отвечает сразу. Пауза тянется, и её глаза невольно ищут в темноте лицо, хотя она знает — его здесь нет. Когда он наконец говорит, в голосе звучит то, чего прежде не было. Не насмешка. Не холод. Уязвимость. Но ты всё равно не выбираешь меня… В груди болезненно сжимается. Волк — и тоже ревнует. Это кажется почти нереальным. — Я не выбираю ни одного из вас, — отвечает она спокойно. И это, по крайней мере, правда. Говори свободно. Твой Малфой тебя не слышит. От этих слов она невольно выпрямляется; книга захлопывается на её коленях. Об этом она не подумала. Она сосредотачивается и отчётливо ощущает Малфоя. Ровное, глубокое дыхание. Он спит. — Ты сейчас не в его сознании? Не сейчас. — Но… как это возможно? Пауза — неторопливая, задумчивая. В одной из твоих книг наверняка есть ответ. — А ты не скажешь? Он тихо смеётся. Ты никогда не отличалась терпением. — Нет, не отличалась, — признаёт она и подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Это естественно, — говорит волк. — Связь со временем крепнет. Чем дольше мы связаны, тем сильнее она становится. Помнишь, было время, когда я едва мог до тебя дотянуться? Едва мог говорить. Она помнит. Те отчаянные, рвущиеся слоги. Снова и снова. Только: возьми. Возьми. Возьми. Теперь я достаточно силён, чтобы говорить, когда пожелаю — и с кем пожелаю, — продолжает он. — И мне очень нравится говорить с тобой. Тепло поднимается к щекам. Она невольно думает, чувствует ли он это. Его она ощущает не так, как Малфоя, но присутствие волка всё равно рядом. Почти осязаемое. Как дыхание в темноте. Так ты скажешь честно? — мягко подталкивает он. — Я… я сказала правду. И всё же ты называешь меня чужим. В его голосе — уязвимость. Та самая уверенная, чуть насмешливая манера, к которой она привыкла, исчезает. — Но ты и есть чужой, — тихо отвечает она и вдруг ловит себя на том, что старается говорить мягче. После того, что я позволил себе с тобой… Румянец разгорается сильнее. — Это не было оскорблением. Вот как? — голос его становится глубже. — Тогда что ты имела в виду? — Я… — она осторожно подбирает слова. — Я всё ещё пытаюсь тебя понять. Узнать. Разобраться, кто ты. Пока не разберусь — ты для меня чужой. — После короткой паузы она добавляет: — Но, пожалуй… хороший чужой. Волк тихо хмыкает, словно обдумывая. Хороший чужой… — повторяет он медленно, будто примеряя выражение. — Да. Ещё одна пауза. Что ж. В голос возвращается лёгкая игривость — почти прежняя. Я могу быть твоим хорошим чужим. И вместе с этими словами его невесомое присутствие растворяется. Темнота под пологом снова становится обычной темнотой. Книга по-прежнему лежит у её бедра — тяжёлая, и не только по весу. И она решает, что сегодня ей легче смотреть в потолок, чем открывать ещё одну страницу.

***

Её совсем не удивляет, что на следующее утро она встаёт первой из девочек. Сон если и приходит, то беспокойный и рваный. И когда солнце медленно поднимается из-за гор, она понимает, что дальше лежать бессмысленно. А вот Невилл её удивляет. Он уже сидит в гостиной с горшком миниатюрных дирижабельных слив на коленях, аккуратно перебирает землю пальцами. Увидев её, замирает и сглатывает. Они одни. Редкая возможность спокойно поговорить. — Доброе утро, — говорит она и опускается в кресло напротив. Она решает не ходить вокруг да около. — Невилл, мне правда жаль за вчерашнее. За всё. Тебе не следовало в это втягиваться. Я понимаю, какой это беспорядок. И знаю, что ты просто хотел помочь. — Гермиона? — Он ставит горшок на стол, чтобы лучше видеть её. Брови удивлённо приподняты. — Всё нормально. Правда. Честно. Облегчение уже готово накрыть её, но она останавливает себя. Невилл способен сказать «всё нормально» даже тогда, когда это не так. — Ты можешь быть со мной откровенным, — мягко настаивает она, наклоняясь вперёд. — Я могу поговорить с Дамблдором. Сказать, что ты не хочешь в этом участвовать. Я знаю, как ты относишься к Малфою. И Эдриан — он ведь… — Эдриан не такой уж плохой. Она замолкает. Этого она не ожидала. Невилл неловко трёт локоть, глядя на свои сливы. — Я… ну… в общем, я его немного знаю. Она не перебивает. — Летом я часто бываю в больнице Святого Мунго, — продолжает он, слегка краснея. — Мои родители там. Не знаю, помнишь ли ты. — Конечно, — тихо отвечает она, чувствуя, как в груди становится тяжело. — Вот… — он проводит рукой по затылку. — Он тоже там бывает. Эдриан. Навещает мать. Иногда мы сидим в приёмной вместе. — Понятно… — Она кивает, стараясь скрыть удивление. — Его мама ведь целительница? Невилл поднимает на неё глаза. Лицо его становится серьёзным. — Была. — О… — Я не должен рассказывать. Это не моя история. Она снова кивает. И думает, речь ли идёт о том, о чём она уже догадывается, или о чём-то другом. — Но он правда нормальный, — добавляет Невилл, тихо усмехнувшись. — По меркам слизеринцев, по крайней мере. Она невольно улыбается в ответ. И вдруг понимает, что многие их странные, неловкие сцены начинают обретать смысл. — Значит, ты не против? Быть вовлечённым во всё это? Он пожимает плечами, но улыбка его теперь светлее. — Мы уже не в первый раз вместе оказываемся в неприятностях. Тёплая волна проходит по её венам и это ощущение остаётся с ней на весь день.

***

Проходит неделя, а Кэти Белл всё ещё лежит в магически наведённой коме — на этот раз не из-за неё самой, а по решению мадам Помфри. — Чтобы её разум мог спокойно восстановиться, — объясняет целительница, когда Гермиона наконец набирается храбрости навестить Кэти, заранее страшась увидеть, что могло сделать с ней тёмное проклятие. Но Кэти выглядит так, словно просто спит. Лицо спокойно. Ни следа тёмной магии, ни единой отметины. Мадам Помфри не раз повторяет, что им невероятно повезло. Вот только Гермиона совсем не чувствует себя везучей. Особенно после того, как неделя заканчивается настоящей катастрофой. Она изо всех сил старается держаться подальше от Малфоя, хотя бы чтобы дать передышку им обоим. Странные отголоски через связь она старается игнорировать, сосредотачивается на занятиях, лишь изредка ловя себя на непроизвольном взгляде в его сторону. Но, возможно, так упорно избегая его, она перестала замечать всех остальных. Именно поэтому Маклаггену удаётся застать её врасплох. В пятницу вечером, по дороге в Большой зал на ужин, она сворачивает за угол — и тут же попадает под обездвиживающее заклятие. Руки и ноги каменеют, мышцы сводит, глаза застывают широко раскрытыми. И прежде чем она успевает понять, что произошло, чьи-то влажные, потные ладони утаскивают её в чулан для мётел. — Привет, Грейнджер, — лениво раздаётся голос Кормака прямо у её уха, и желудок сжимается болезненным узлом. Одной рукой он держит палочку, направив её на неё, другой откидывает волосы с её лица. За всю жизнь с ней так поступали лишь однажды. И сейчас это ощущается совершенно иначе. Грязно. — Забавная история, — продолжает Кормак, ухмыляясь; в глазах его пляшет нездоровый блеск. — Сегодня на травологии ко мне вдруг вернулось воспоминание. Такое, которое, как оказалось, кто-то попытался стереть. Желудок подскакивает к горлу. — С чарами памяти всегда так, — говорит он и медленно проводит палочкой вдоль её руки. — Если выполнить их не совсем правильно, они со временем сходят на нет. Она не может сглотнуть слюну, скопившуюся во рту. Не может даже моргнуть, чтобы на секунду спрятать его из вида. И чувствует себя ровно так же, как тогда, с Грейбеком. Так, как поклялась больше никогда не чувствовать. — Нехорошо ты со мной поступила, — говорит он, и теперь его рука скользит ниже — от лба к ключице, выводя по коже липкие, мерзкие круги. — Особенно после того, как я к тебе так хорошо относился… Где ты? Голос волка внезапно перекрывает Кормака, и в этот миг это самый желанный звук на свете. Где ты? Что происходит? Её губы не разжимаются, она не может произнести ни звука. В глазах набухают слёзы — она уже не понимает, от боли ли это или от выражения лица Кормака. Мысли мечутся, путаются, накрытые паникой, и ей стоит нечеловеческих усилий выжать из себя хотя бы одно слово. Помоги. Проходит доля секунды и она чувствует: Малфой уже бежит. Но Кормак действует быстрее. Его ладонь ложится ей на бедро, липкие пальцы нащупывают край юбки. — Думаю, будет честно повторить представление, — говорит он, и в голосе появляется дрожь нетерпения. — А может, и добавить что-нибудь сверху. Как тебе? Он возбуждён. Слишком. Её подташнивает. Помоги мне. Она хочет помочь себе сама. Хочет выцарапать ему глаза. Хочет тупым ножом вырезать ему язык и потом спросить, что он об этом думает. Но она не может даже стереть слюну, стекающую по подбородку. Кормак отступает на шаг, убирает руку с её бедра и начинает расстёгивать брюки, и именно в этот момент он оступается о метлу. Заклинание сбивается. Он падает — и вместе с этим рушатся чары. Жизнь возвращается в её конечности резко, болезненно, и она тут же тянется за палочкой. Кормак замечает это, лихорадочно выбираясь из кучи мётел; лицо его бледнеет от паники. И если бы её так не трясло, она прокляла бы его в ту же секунду. Но сейчас она едва успевает навести палочку, прежде чем он вскакивает и вылетает за дверь. Её жалящее заклятие ударяет в каменные плиты рядом с его щиколоткой — и он исчезает за поворотом. Она ещё слышит его быстрые шаги по коридору, но вскоре их заглушает её собственное рваное дыхание. Воздуха не хватает. Лёгкие будто сжались, сморщились. Она сминает рубашку на груди, давит ладонью, заставляя себя вдохнуть. Маленькая комнатка кружится перед глазами, и она медленно сползает на пол, палочка с глухим звоном падает на камень. Воздух горячий, тяжёлый. Пот выступает на лбу. Перед глазами плывёт. На миг ей кажется, что она действительно сейчас потеряет сознание. И как раз в тот момент, когда мир начинает темнеть по краям, дверь чулана распахивается и на пороге стоит Малфой. Как ведро холодной воды. Лёгкие вдруг расправляются, зрение проясняется, и она хотя бы может повернуть голову и посмотреть на него. Он тяжело дышит. Запыхался. Галстук перекинут через плечо — видно, что мчался сюда без оглядки. — Что случилось? Тишина густеет. Только их неровное дыхание заполняет её. И пока она смотрит на него снизу вверх, боль и страх собираются тяжёлым комом под рёбрами. Она не будет плакать. Слёзы, уже текущие по щекам, — это от того, что глаза ей держали открытыми. И только. Она не станет плакать перед ним. — Что случилось? — повторяет Малфой, потому что она всё ещё молчит. Но теперь голос у него мягче. И с внимательностью, о существовании которой она в нём даже не подозревала, он опускается рядом на корточки, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Она открывает рот, но слова застревают в горле. Она знает, что он скажет. Скажет, что нужно доложить. Скажет, что всё могло закончиться хуже. Возможно, даже скажет, что ему жаль, что он не успел раньше. Но сейчас она вдруг понимает — ей нужно больше, чем это. Тошнота под рёбрами быстро перетекает во что-то другое. В жгучее, ядовитое. В жар, который клокочет и рвётся наружу. Она не хочет докладывать. Она хочет… Подчиняясь чистому инстинкту, она резко подаётся вперёд, встаёт на колени и наклоняется к нему. Озабоченность на лице Малфоя мгновенно сменяется растерянностью, когда она вдруг берёт его лицо в ладони. — Грейнджер… — выдыхает он; глаза расширяются под сведёнными бровями. Он опускается на одно колено — то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Что ты… — Мне нужна твоя помощь, — говорит она, глядя прямо ему в глаза. Уже зная, что решение принято. — И тебе это не понравится. — Что… — Ты… где ты? — выдыхает она, не находя другого способа позвать его. Малфой успевает лишь мгновение смотреть на неё — осознание вспыхивает в его взгляде слишком поздно. И вот чернота расползается от зрачков по радужке, и перед ней уже волк. Он сразу накрывает её ладони своими, убирая их от своего лица и сцепляя перед собой. Его хватка тёплая. Уверенная. — Что с тобой? Слёзы жгут глаза, но она упрямо сглатывает и выдавливает: — Кормак Маклагген. — Голос дрожит лишь самую малость. — Он обездвижил меня. А потом попытался... Волк резко втягивает воздух; его пальцы сжимаются. Ярость в нём вспыхивает мгновенно — без предупреждения, без постепенного нарастания. Голос у него становится низким, почти шипящим: — Он посмел? — Нет. — Она резко качает головой. — Нет, не успел. Но… мне нужна твоя помощь. Гнев в его глазах не исчезает, но в нём появляется ещё что-то — внимательность. Почти нежность. — Всё что скажешь, — произносит он. Одна рука освобождается и убирает кудри с её лица. И это прикосновение — такое же, как у Малфоя, и совсем другое — окончательно закрепляет то решение, что кипит у неё внутри. — Я не хочу докладывать, — говорит она твёрдо. Его большой палец легко касается её губ. — Тогда чего ты хочешь? Она делает ровный вдох. Она уверена. Ей это нужно. — Я хочу, чтобы он истёк кровью. В тёмных глазах вспыхивает искра, и за несколько секунд она разгорается в настоящий пожар. Он долго смотрит на неё, будто ждёт, что она передумает. Но она не отводит взгляда. Не моргает. Тогда его губы чуть приподнимаются в улыбке — едва заметной и при этом жестокой. Она не успевает разобраться в этом выражении. Через несколько секунд он наклоняется и целует её. Это другой поцелуй. Мягкий. Неподвижный. Как клятва. Он произносит, почти касаясь её губ: — Отведи меня к нему. Они стоят у входа в Большой зал, дожидаясь, пока ученики понемногу разойдутся после ужина. Поток редеет, голоса стихают, а у неё под кожей всё это время кипит напряжённое ожидание. Она то сжимает, то разжимает пальцы, не находя себе места. С волком происходит нечто похожее — только по совсем другой причине. Сначала, заметив, как у него напряжена челюсть, она думает, что это та же ярость, которую уже видела раньше. Но когда видит, как его ногти впиваются в ладони, понимает: он сдерживается. Борется с чем-то. — Малфой? Волк коротко кивает. Голос у него натянут, но уверенный: — Я могу удерживать его столько, сколько потребуется. — Вон он, — перебивает она, заметив, как в вестибюле появляется громоздкая фигура Кормака. Волк не узнаёт его так, как узнал бы Малфой, но когда она убеждается, что его потемневший взгляд остановился на нужном человеке, она отступает в тень — чтобы остаться незамеченной. — Эй, Маклагген! — окликает волк, и её удивляет, насколько непринуждённо это звучит. Кормак резко оборачивается. При виде Малфоя брови у него сходятся. Он нервничает — это заметно. Ждёт, что сейчас что-то последует. Он знает, что сделал. Но не ждёт последствий от Малфоя. — Поговорим? — спрашивает волк ровно, почти лениво, и кивает в сторону внутреннего двора, куда студентам ещё разрешено выходить в течение часа. Хотя в такой холод вряд ли кто-то туда пойдёт. — …Ладно, — осторожно отвечает Кормак и отделяется от толпы, следуя за ним. Он насторожён, но не настолько, чтобы заподозрить опасность. Гермиона ждёт, пока они скрываются за углом, и лишь тогда идёт следом. Она хочет это увидеть. Она пообещала себе больше никогда не чувствовать себя беспомощной. А он эту клятву за неё нарушил. Она хочет, чтобы ему было больно. Выйдя в холодный ночной воздух, она поворачивается к свету факелов. Волк стоит в шаге от Кормака, руки в карманах брюк. Он ждёт её. — Ну? — требует Кормак, и в голосе снова звучит привычная самоуверенность. Стоя так, он не видит её за своей спиной. Волк встречается с ней взглядом — на короткий миг в нём мелькает мягкость. Почти снисходительность. А потом он небрежно указывает за плечо Кормака, на каменную стену, и говорит: — Посмотри. Кормак, не раздумывая, оборачивается. И в то мгновение, пока он поворачивает голову к стене, волк резко хватает его за волосы и с силой бьёт лицом о камень. Хруст, когда ломается нос, не отзывается в ней отвращением. Напротив. В этом звуке есть что-то почти успокаивающее. Пронзительный, сорвавшийся крик боли действует на узлы в её животе лучше любых чар — они ослабевают, распускаются один за другим. Когда ярко-алая кровь начинает стекать по каменной стене, она делает шаг ближе. Волк прижимает лицо Кормака к камню так сильно, что тот, кажется, не может вдохнуть. Кровь хлещет из сломанного носа, заливается в приоткрытый рот, и его тело дёргается — он захлёбывается, отчаянно хлопая ладонями по стене по обе стороны от себя. — Посмотри на неё, — требует волк, поворачивая его голову так, чтобы один слезящийся глаз уставился на Гермиону. Боль в этом взгляде мгновенно сменяется страхом. Паникой. — Видишь её? Глаза Кормака едва фокусируются. Его начинает трясти — он тонет в собственной крови, брызги летят в стороны, пока он отчаянно пытается отплеваться. Она смотрит на него — и не чувствует ничего, кроме удовлетворения. — Она — всё, — рычит волк, наклоняясь к самому его уху, чтобы тот не пропустил ни слова сквозь собственный визг. — Ты обязан ей своей жизнью. Скажи она — я бы вырвал тебе лёгкие и положил к её ногам. По её позвоночнику проходит резкий, первобытный импульс. Сильный. Почти болезненный. Кормак хрипит, задыхается, начинает биться в судорогах без воздуха. Тогда волк резко отдёргивает его назад, разворачивает и прижимает ладонь к сломанному носу, вдавливая затылок в стену. — А теперь смотри на меня. Кормак кричит, пытаясь оторвать его руку, но безуспешно. Густая кровь просачивается между пальцами волка. — Считай меня своим палачом, — шипит он. — И если ты хоть слово об этом кому-нибудь скажешь, если ещё раз приблизишься к ней — я сожгу тебя заживо. Он отпускает его резко. Кормак каким-то чудом удерживается на ногах несколько секунд. — Ты понял? И падает вперёд, тяжело, как подкошенный, распростёршись на плитах двора. Даже со спины видно тёмное влажное пятно на джинсах. Волк поворачивается к ней. Правая рука вся в крови, алые брызги на рубашке. Он мягко улыбается, закатывая пропитанный кровью рукав. — Думаю, понял. И впервые с того момента, как её втянули в тот чулан для мётел, она делает полный, глубокий вдох. И именно в этот миг тело волка дёргается. Она знает, что сейчас произойдёт. То, к чему она была готова — но не до конца. Чёрнота уходит, сменяясь серым, и расслабленная поза мгновенно становится жёсткой, напряжённой. Малфой идёт к ней быстро. Слишком быстро. Она пятится, каблуки скребут по камню, пока он не прижимает её к соседней стене. Кровавая ладонь ложится ей на лицо, удерживая, отнимая только что возвращённое дыхание. — Как ты могла так со мной поступить? — требует он, глаза горят яростью. — Как ты посмела? Она открывает рот, но он не даёт ей сказать ни слова. — Я чувствовал, что было у тебя в голове. — Резкое движение руки заставляет её смотреть прямо на него. — Ты меня отстранила. Списала. Как будто ты хоть что-то обо мне знаешь. — Я.. — Почему ты не позволила мне это сделать? Её губы приоткрыты, но слова не идут. — Я… что? — выдыхает она спустя долгую паузу. — Я бы сам выбил ему зубы, — шипит Малфой, сжимая её крепче. — Прямо посреди двора. Перед всей школой. Почему ты лишила меня этого? Она моргает, оглушённая. — Я… — Чёрт возьми. — Он отдёргивает руку, забывая о крови, и проводит ладонью по лицу, размазывая алые пятна. — Ты ему доверяешь больше, чем мне. Она пытается покачать головой. Пытается подобрать слова. Он коротко выдыхает — в этом и разочарование, и отстранённость. — Ты не можешь доверять ему больше, чем мне. Он проходит мимо, задевая её плечом, и исчезает в замке, оставляя её одну — рядом с бесчувственным, униженным Кормаком Маклаггеном.