Don't Look Back / Не оглядывайся

Просыпаться — тяжело. Словно отдирать себя от чего-то липкого, выбираться из сырого, ещё не застывшего цемента. Ресницы слиплись, взгляд мутный, вязкий от сна. Одежда прилипает к коже — она вся в холодном поту. Она потягивается — и чувствует под ладонью бархат. Диван. Она всё ещё в Выручай-комнате. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к темноте. Она приподнимается, отталкиваясь от мягкой перьевой подушки. Кажется, раньше её здесь не было. Нет. Раньше здесь было… — Малфой? — зовёт она. Голос сиплый, надсадный. Ответа нет. Сев прямо, Гермиона нащупывает палочку в смятом кармане юбки. Память оказывается куда яснее, чем ей хотелось бы. Она помнит нелепые слова — «небо», «повезло» — и, пожалуй, самое худшее из всех — «пусто». И она помнит, что хотела их произнести. После этого притвориться, будто ничего не случилось, невозможно. В зелье должен был быть добавлен приманивающий компонент. Она читала о подобных веществах — их используют, чтобы сделать составы неотразимыми. Чаще всего — в лечебных целях. Это не было лечением. И это не было случайностью. Это был волк. В этом она не сомневается. Но ярость быстро растворяется в растерянности. И куда важнее становится настоящее. Малфой. Где Малфой? Она накладывает чары времени — и замирает. Всё воскресенье прошло. Два часа ночи. Значит, есть только одно место, где он может быть. Стоит ей сосредоточиться, как через связь начинают пробиваться слабые отголоски его состояния. Холод. Одиночество. Боль. Много боли. Физически — почти неощутимой, расстояние слишком велико. Но ментально он словно трещит по швам. Потерянный. Голодный. Слёзы выступают внезапно. Перед глазами возникают перекошенные стены Визжащей хижины. Холодные цепи, впивающиеся в запястья. Всё именно так, как было написано в книге. Каждый инстинкт велит идти к нему. Она делает неровный вдох и закрывает лицо ладонями. Это не непреодолимое притяжение — но достаточно сильное, чтобы тянуть её вперёд. Почти как магнит. Мысли цепляются одна за другую: а вдруг он поранил себя? А вдруг ему хуже? Может быть, она могла бы… Она обрывает себя. Следующее слово — «утешить». И в этих обстоятельствах оно звучит почти нелепо. Она ничего не может сделать для Малфоя. Не сейчас. Не сейчас — но потом? Она поднимается с дивана. Тело ломит, ноги неуверенно держат. Во рту кисло, в висках стучит, но возвращаться в Гриффиндор в такой час — последнее, что ей нужно. Встреча со старостой сейчас совершенно ни к чему. К счастью, она всё ещё в Выручай-комнате. Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и представляет место, которое сейчас нужно ей больше всего. Воздух вокруг ощутимо меняется — влажная тепличная духота исчезает почти мгновенно. Вместо неё со всех сторон разливается лёгкий аромат жасмина. Когда она открывает глаза, комната уже совсем другая. Вдоль длинных каменных стен горят свечи; их свет сливается с иллюзией ночного неба под потолком и мягко освещает пространство. В дальнем углу стоит мраморная душевая кабина со стеклянными стенками. Рядом на столике аккуратно сложены полотенца и смена одежды. Но она думала не только о себе. В центре комнаты появилась широкая кровать без изголовья. Чуть поодаль — аптекарский стол, на котором разложены все необходимые ингредиенты для заживляющей мази. Она чувствует, что он ранен. И не сомневается — он совершенно измотан. Если ей удастся вернуть его сюда, когда всё закончится… Если она сможет позвать его — как-то — и он услышит… Может быть, тогда он позволит ей помочь. В конце концов, она чувствует ответственность. Если он не смог подготовиться к превращению так, как обычно, — это её вина. Но сейчас ей хочется только одного — душа. Она проводит под горячей водой не меньше часа. Думает, возвращается к тем же мыслям, снова и снова. Вода не остывает. Пальцы сморщиваются, мысли расплываются, и время от времени через связь до неё доносятся слабые отголоски Малфоя — от которых неприятно сжимается живот. Когда она наконец выходит — чистая, сухая, — заставляет себя лечь и немного поспать. Она не сможет помочь ему, если будет едва держаться на ногах. Остатки волчьего зелья в крови делают её почти сонной, будто она идёт во сне. К четырём она просыпается снова и принимается за мази. К этому времени превращение Малфоя должно быть почти завершено. Она сомневается — не рано ли пытаться дотянуться до него. Приди ко мне, — настойчиво повторяет она мысленно. — Когда всё закончится — приди ко мне. Я помогу тебе. Приди ко мне. Она знает, что они не могут говорить так, как волк — напрямую. Но уверена: если сосредоточиться достаточно сильно, вложить в мысль достаточно настойчивости, он почувствует это. Почувствует её зов. И придёт. Он появляется почти в шесть утра. Рассвет, должно быть, уже наступил, хотя иллюзия ночи в комнате не позволяет его увидеть. Она как раз смешивает травы, когда двери открываются. Свечи вздрагивают от резкого движения воздуха. Она оборачивается — и едва не роняет чашу. Малфой держится на ногах с трудом. Он цепляется за железную ручку двери, которая захлопывается за его спиной, и почти оседает на неё, ища опору. Волосы спутаны и грязные, в них застряли листья. Белая рубашка разорвана и промокла насквозь. И по нему размазана кровь. Он, должно быть, полностью обратился. — Малфой… Чаша всё-таки падает. Она не раздумывает — просто бросается к нему и подхватывает его под руку прежде, чем он успевает рухнуть. — В этот раз… тяжело, — бормочет он. Голос сорван, почти неузнаваем. Стоит ему заговорить, как из разбитых губ снова выступает кровь. Она осторожно уводит его от дверей, и через связь на неё накатывает всё сразу — ломота в теле, десятки тупых болей, изнуряющая усталость. — Сюда… Идём. Нам надо… надо тебя отмыть. Впервые Малфой не спорит. Он дрожит в её руках. Шаги неровные, тяжёлые. Она медленно ведёт его через комнату к душевой. — Что… с аконитом? — сипло выговаривает он, с трудом складывая слова. Налитые кровью глаза устало скользят по стенам. — Это Выручай-комната, — отвечает она, открывая стеклянную дверь свободной рукой. — Сейчас он не нужен. Она пытается прислонить его к мраморной стене, но стоит отпустить — он оседает на пол, у самого стока, сложившись бесформенной грудой. Сам он не справится. — Малфой… — Слишком ярко. Свет здесь едва заметный. Она замирает, глядя на него сверху вниз, пытаясь решить, что делать. Он явно не до конца осознаёт происходящее. Иначе Малфой ни за что не позволил бы увидеть себя таким — беззащитным, разбитым. Его гордость не выдержала бы. Но она вспоминает, каким он видел её. Вчера. Возможно, им уже нечего скрывать. Она выдыхает: — Ладно. Поднимается на носки и поправляет лейку душа. Когда включает воду, Малфой даже не реагирует на тёплые струи, падающие на плитку у его босых ног. Ступни изрезаны, в крови. Через связь она почти чувствует жжение. Он, должно быть, потерял обувь. — Малфой? — снова тихо. — Я… я помогу тебе. Хорошо? — Мм. Он сидит, согнувшись, лбом уткнувшись в колено. — Хорошо. Она опускается рядом с ним на корточки. Вода сразу пропитывает её леггинсы. Что ж, смена одежды подождёт. Сначала она действует почти осторожно до неловкости — набирает воду в ладони, прежде чем склониться и намочить его волосы. Он едва шевелится, лишь слегка меняет положение, лицо по-прежнему прижато к ноге. — Скажи, если будет больно, — тихо просит она, аккуратно вытаскивая из спутанных прядей веточки и листья. Пальцы перебирают волосы, размачивая засохшую грязь. На то, чтобы всё смыть, уходит не меньше пятнадцати минут. — Малфой, ты меня слышишь? — Мм. Она выдавливает в ладонь щедрую порцию шампуня. — Можешь запрокинуть голову? — тихо просит она. Он на мгновение замирает, и ей кажется, что до него начинает доходить, что именно происходит. Но затем лоб отрывается от колена, и он слишком резко откидывает голову назад, ударяясь затылком о плитку. — Осторожно, — морщится она и, не давая себе времени встретиться с ним взглядом и передумать, начинает аккуратно втирать шампунь в его волосы. Медленно, осторожно, стараясь не задевать раны. Ждёт, пока пена станет густой, прежде чем смывать. — Посмотри на себя, — бормочет Малфой, когда она наклоняется за водой. В голосе — странная, сонная насмешка. С пеной, стекающей по вискам, он выглядит неожиданно уязвимым. — Моешь пса. Она тихо фыркает и, поймав его взгляд всего на секунду, говорит: — Закрой глаза. Чтобы не щипало. Он послушно закрывает. Почти безоговорочно выполняет всё, о чём она просит. Она заканчивает с волосами и переходит к лицу — смывает засохшую кровь, осторожно проводит пальцами по изодранным рукам. С рубашкой уже ничего не сделать — пятна въелись, ткань порвана, — но мыло хотя бы пропитывает её. Когда вода в стоке становится прозрачной, она промокла насквозь не меньше его. И он постепенно приходит в себя. Постепенно. Она вытирает ему волосы полотенцем — аккуратно, почти так, как вытирают ребёнку. Накладывает сушащие чары на одежду. И самое странное во всём этом — насколько всё кажется естественным. Как будто иначе и быть не могло. Даже Малфой, в своём изнеможении, это замечает. — Почему тебе… это нормально? — тихо спрашивает он. — Что? — отзывается она, принимая на себя его вес и помогая подняться. Формулировка странная. Он перефразирует: — Почему тебя это не задевает? — Что именно? Он тяжело опирается на неё, пока она ведёт его к кровати. Её мокрая одежда оставляет за ними следы воды. — То, что ты мне помогаешь. Что ты… добра ко мне. Она коротко выдыхает, стараясь не углубляться в этот вопрос. — Даже ты не заслуживаешь насмешек в таком состоянии, Малфой. — Очень по-гриффиндорски, — сонно тянет он, покачиваясь, когда она осторожно укладывает его на матрас. — Хотя нет… это даже не Гриффиндор. Это почти… Он тяжело опускается на кровать, глухо выдыхая: — Пуффендуй. И засыпает меньше чем через десять секунд. Она делает для него всё, что может. И ни разу не спрашивает себя — почему.

***

Про занятия она забывает. Восемь часов проходят, наступает девять — а она всё ещё рядом с ним, осторожно втирает мазь в каждый порез, в каждый синяк, который находит. Иллюзия ночи в комнате помогает ей делать вид. Делать вид, что она делает это не для Малфоя. Делать вид, что это не нужно ей самой. Делать вид, что ночь бесконечна и утро не принесёт никаких последствий. — Грейнджер? Тихий, хриплый голос заставляет её резко обернуться. Он впервые просыпается. Под глазами тёмные круги, взгляд мутный, тяжёлый от сна. — Как ты? Он вдруг резко щурится, ладони поднимаются к лицу. — Слишком ярко… — глухо стонет. — Чересчур ярко. Она оглядывается на тускло мерцающие свечи. Пожалуй, после превращения чувства действительно обострены. — Nox. Пламя гаснет мгновенно. Остаётся только слабое лунное сияние под потолком. Темнее, чем она рассчитывала. Она едва различает его силуэт. — Так лучше? Он ворочается, слышны тихие стоны. — Чёрт… Такое чувство, будто великан тренировался на мне. — Я знаю. Её собственные пальцы ноют — каждый раз, когда она наносит мазь, через связь откликается его боль. Плюс её собственная усталость. Она на ногах уже несколько часов. Он снова шевелится. Глаза постепенно привыкают к темноте, и она различает выражение на его лице — почти недоверчивое. — Ты… мыла меня? Она едва сдерживает неловкость. — Пришлось. Ты был весь в грязи и крови. — Что ты видела? Она фыркает. — Я не снимала с тебя одежду, Малфой. Не льсти себе. Она возвращается к аптекарскому столу, пытаясь различить флаконы в темноте, наклоняется к каждому, щурится. Он долго молчит. А когда наконец говорит, в голосе нет ни капли привычной язвительности. — Кровь была моя, да? У неё внутри всё неприятно оседает. — Это была моя кровь? В голосе — едва уловимая трещина. Настоящий страх. Она выпрямляется, глядя в темноту перед собой. — Думаю, да. Похоже на то. Он тихо выдыхает. Когда она снова смотрит на него, его глаза закрыты. — Малфой, я не могу работать в такой темноте. — Тогда не работай, — спокойно отвечает он. — Я не при смерти. Со мной всё будет нормально. В животе неприятно сжимается. Она делает шаг назад. — Ты… хочешь, чтобы я ушла? Он не отвечает. И, возможно, ответ не нужен. Через несколько секунд она различает, как его рука лениво хлопает по пустому месту рядом с ним на кровати. Сжатие внутри сменяется удивлением. — Зачем? — тихо выдыхает она. Глупый вопрос. Но другого у неё нет. Малфой, похоже, не прокручивает это в голове так же, как она. — Делить — значит заботиться, Грейнджер. Я тебе уже говорил. Разумнее было бы отказаться. Решить, что он уже достаточно оправился, оставить его и уйти. Потом придумать простые объяснения преподавателям и прожить остаток дня как обычно. Но ступни ноют, пульсируют от усталости, а кровать она уже успела оценить. Независимо от того, лежит он в ней или нет. Она проглатывает сомнения, отставляет мазь и осторожно забирается под одеяло рядом с ним. Трудно не вспомнить, как они лежали так в прошлый раз. Там, дома. Но сейчас ведь всё иначе. Разве нет? Это просто общая усталость. И ничего больше. Она делает глубокий вдох и ложится на спину, стараясь удержать мысли от скачка. Темнота тяжело оседает вокруг. Добрых десять минут она молчит. Но это неизбежно. — Нам… нам нужно поговорить. Ты так не считаешь? По шороху понятно, что Малфой перевернулся на бок; голос глухо звучит в подушку. — О чём? — Обо всём, — отвечает она, словно это очевидно. Потому что это должно быть очевидно. — О том, что с нами происходит. Мы не можем дальше идти вслепую. В его голосе появляется насмешливая мягкость: — Ты сейчас буквально? Или это метафора? — Малфой, ты понимаешь, о чём я. Он тяжело вздыхает. — Тогда говори. Раз уж тебе так хочется — говори. — Я… — он всегда каким-то образом сбивает её с мысли. — Про волка. Нам нужно это обсудить. Ты вообще изучал бисектов? Насколько глубоко? Малфой смеётся — и это не горький смех. Скорее, искренне удивлённый. — Эта штука — не бисект, Грейнджер. — Что? Он резко двигается, простыни тянутся под ней. — Я знаю, что такое бисект. И это — не он. — Но… — ей хочется приподняться. — Я думала... Он обрывает её резко: — Бисект — это часть твоего собственного сознания, верно? То, что ты в себе подавляешь? Эта тварь — не часть меня. Это вообще не я. — Малфой… — она поворачивается к нему, видит только его спину. — А ты не думал, что, может быть, именно поэтому всё и стало таким? Потому что ты так к нему относишься? — Это не я. Отрезано. — Он сказал, что да. — Она вспоминает слова волка в коридоре и заставляет себя не идти дальше по этой памяти. — Он сказал, что у вас одна душа. Малфой молчит. Она смотрит, как поднимается и опускается его плечо с каждым вдохом. — Я просто думаю… может быть, если бы ты не сопротивлялся ему так яростно, он бы не пытался так же яростно взять верх. — Конечно, ты так скажешь. В этой фразе столько злости, сколько не было ни в одной предыдущей. Резко. Колко. — Что это значит? Его голос становится жёстким, почти едким: — Ты хочешь его. А он хочет тебя. Всё было бы куда проще, если бы я не стоял между вами. Она хмурится, не понимая, как успела довести его до такого. Но он продолжает: — Если бы я перестал сопротивляться, он мог бы быть с тобой постоянно. Делать с тобой всё, что захочет. Целовать тебя. Трахать тебя... Она резко поднимается на локтях, глядя в темноте на чёткую линию его плеча. — Да что с тобой происходит?! Он снова шевелится. Похоже, пожимает плечами. — Ты правда думаешь, что я позволила бы этому зайти так далеко? — резко говорит она. — Что я просто брошусь к какой-то сущности, о которой ничего не знаю? — Уже на «ты», да? — огрызается он. — И прозвища у него есть? — Малфой… — Интересно, что бы ты ему шептала, если бы он тебя трахал, — цедит он сквозь зубы. Она резко приподнимается на локтях и разворачивается к нему. — Прекрати. Хватит. Ты говоришь о том, чего не понимаешь. И бросаешься словами, в которые сам не веришь. Голос отзывается в тишине слишком громко — резкий, чужой. Она втягивает воздух и вдруг ясно понимает: сейчас не время с ним спорить. — Я… я знаю, тебе больно. Знаю, эта ночь была для тебя адом. Слова вырываются быстрее, почти сами по себе. — Но ты не имеешь права вымещать это на мне. Не тогда, когда я пытаюсь тебе помочь. И не тогда, когда ты знаешь, что единственный человек, которому я позволила бы... Она осекается. Это как затормозить в шаге от обрыва. Она и сама не до конца понимает, что собиралась сказать. Но точно — ничего, что облегчило бы ситуацию. — Что? — шепчет Малфой. Почти неслышно. Она поспешно ложится обратно, отворачивается к стене, подтягивает одеяло выше. — Ничего. Просто… — она сглатывает. — Просто не срывайся на мне. Ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? Она делает паузу. — Я собиралась тебя поблагодарить. Потом. Резкая смена темы — но так безопаснее. И это хотя бы правда. — Наверное, стоило сказать это раньше. — За что? — За то, что удержал меня. Что остановил. Я была не в себе… и мне страшно представить, как бы я себя ненавидела, если бы всё зашло дальше. Спасибо тебе. Если бы она говорила до конца откровенно, добавила бы: она не ожидала от него такой выдержки. Такой… человечности. Но сейчас это прозвучало бы лишним. — Теперь я понимаю, — продолжает она тише. — Каково это — когда ты отключаешься. Когда он берёт верх. Я не хочу этого ни для тебя, ни для себя. Она на мгновение позволяет ему увидеть всё — без защиты, без прикрытия. — Так что спасибо. За то, что тебе хватило сил держать нас обоих. Между ними оседает тяжёлая тишина. Только неровное дыхание. Он коротко выдыхает. — Сил? Простыня шуршит, когда он поворачивается. — Если честно, Грейнджер… их у меня почти не осталось. От него тянется странное ощущение — напряжённое, настороженное. Как перед прыжком в холодную воду. — Что ты имеешь в виду? Следующий выдох — рваный. — Я едва выдержал тот час. Она замирает. — Меня спасло только то, что я знал: это не навсегда. Есть предел. Нужно было просто дотянуть до него. В груди что-то болезненно сжимается. Неужели она настолько невыносима? Ладонь сама ложится на живот, будто можно так удержать внезапную судорогу. Но дальше он говорит — и её задевает уже совсем другое. Гораздо глубже. — Ты была такой мокрой, что это невозможно было не почувствовать, — выдыхает он сквозь зубы. — Запах стоял в воздухе. Я ощущал тебя бедром. Всё вокруг пропиталось. Жар обжигает щёки. Темнота вдруг кажется спасением. — Я знал, что это не по-настоящему. Знал, что ты была не в себе. Простыня натягивается — он сжимает её в кулаке. — Но то, как ты прижималась ко мне губами… и как ты, чёрт возьми, пахла… я… — он резко втягивает воздух, будто заставляя себя продолжить. — Я никогда в жизни так сильно не хотел что-то попробовать на вкус. Внизу живота вспыхивает жар. В ту же секунду рот наполняется слюной. И она понимает — это не её желание. Это идёт от него. Связь между ними вспыхивает слишком отчётливо. Она чувствует, как он это представляет. Чувствует, с какой жадностью. С каким голодом. Настолько сильным, что трудно поверить — это всего лишь воображение. — Малфой… — выдыхает она. Почти шёпотом. — Прости, — тихо говорит он, не поворачиваясь. По голосу не разобрать, что в нём больше — усталости или злости. — Понимаю, ты не хотела это слышать. Но это правда. Она пытается ответить — и не находит слов. Он продолжает: — Мы и раньше говорили друг другу всякую грязь, разве нет? И да — позволяли себе немного лишнего. Но я понимаю, где реальность. Понимаю, что может случиться. И что не может. Никогда, чёрт возьми, не может. Я знаю разницу. — Малфой... — Я чувствую, как ты начинаешь сомневаться, — перебивает он. — Придумываешь себе, чего я хочу и чего не хочу. Так вот — ты понятия не имеешь, насколько сильно я хочу некоторых вещей. Он говорит это с такой твёрдостью, с такой уверенностью, что её это почти раздражает. Сердце сбивается с ритма, пульс скачет. Она цепляется за первое, что может произнести: — Что именно не может случиться? — Что? Она сглатывает, глядя в стену. — Ты сказал, что есть вещи, которые никогда не могут случиться. Он шумно выдыхает. — Тебе доставляет какое-то больное удовольствие заставлять меня говорить это вслух? — Нет. — Ладонь поднимается к груди — сердце колотится слишком быстро. Она качает головой, хотя он этого не видит. — Я просто хочу понять. Он коротко, зло усмехается. — Я не могу отпустить контроль. Не могу ослабить защиту. Как бы сильно мне этого ни хотелось — я не могу быть с тобой. Не могу. Я не могу поцеловать тебя и не думать, что потеряю себя. Что сорвусь. Не могу отпустить. Не могу узнать, каково это — трахать тебя. Он замолкает на мгновение, но потом всё равно договаривает: — И я знаю. Я, чёрт возьми, знаю, что мне не положено хотеть этого. Но я хочу. Голос становится ниже. Глухим. — Я хочу знать, какая ты внутри. Хочу видеть тебя, когда ты кончаешь. Хочу слышать тебя. И, Мерлин… я хочу попробовать тебя. Хочу больше всего на свете. Повисает тишина. — И вся ирония в том, — добавляет он глухо, — что я даже не понимаю, когда именно начал этого хотеть. Все здравые мысли исчезают — одна за другой, умирая с каждым его словом. На их месте остаётся только пульсация — низко, в животе. Настойчивая. Болезненная. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, колени трутся друг о друга. Ей кажется, будто на неё наложили чары. — Но всё это небезопасно, — яростно бормочет Малфой. — Ничего из этого, чёрт возьми, не может случиться. И поверь мне — я с этим смирился. Я знаю, что этого не будет. Инстинкт — это честность. Разве не так говорил волк? И сейчас её инстинкт играет против неё. — По чьему решению? Он едва заметно дёргается. И через связь она чувствует это — короткую вспышку надежды, которую он тут же давит. Почти яростно. — По законам реальности. Ради самосохранения. — В его голосе появляется натянутая небрежность. — Мы оба знаем, насколько опасно поддаваться всему этому. Она уже зашла слишком далеко. Даже не поняла, в какой момент перестала останавливаться. Теперь остаётся только идти дальше. — Всему этому? — Да, — отвечает он растерянно. — Всему. Ему и в голову не приходит, почему она вообще задаёт этот вопрос. — Даже… просто попробовать? Она не колеблется. С его словами в голове и с тем, что он так близко — почти вплотную, — это вдруг кажется самым правильным из всего, что она делала за последний год. Ладонь медленно скользит с груди вниз. Задерживается на животе. Потом — под пояс. Тепло встречает её сразу. Малфой за спиной замирает так резко, что матрас едва слышно пружинит под ним. Он выдыхает рвано: — Что… что ты делаешь? — Всегда есть… ах… — она оказывается чувствительнее, чем ожидала: от малейшего прикосновения по нервам расходятся волны тепла. — Всегда есть способ… немного согнуть некоторые правила. — Грейнджер. Теперь в его голосе напряжение. Предупреждение. Простыни шуршат — он поворачивается, лицом к её спине. — Что ты делаешь? И всё равно она чувствует это — каждую секунду. Как он напрягается. Как замирает дыхание. Как его тело откликается, помимо воли. Она будто держит всё в руках — и в то же время совершенно не понимает, что творит. Всё внутри тянет её повернуться к нему — он же рядом, так близко, — но она остаётся на месте. — Думаю, у тебя куда больше самоконтроля, чем ты сам считаешь, — шепчет она дрожащим голосом, стараясь сохранить хоть каплю сдержанности, позволяя пальцу скользнуть внутрь — всего на мгновение — и тут же отступая. — Грейнджер... Она наконец поворачивается, собирая остатки храбрости, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд обжигает — мечется между её лицом и тем, что происходит между её ног. — Один вкус не может навредить, — говорит она тихо и ровно. И под его пристальным взглядом осторожно выводит руку из-под пояса. Палец блестит в слабом лунном свете. Холод воздуха касается кожи, когда она поднимает руку между ними. Малфой срывается на дрожащий вдох — и по связи между ними прокатывается новая волна жажды. Она почти ощутима, как электрический разряд. Чтобы произнести это, ей требуется вся смелость, какая только у неё есть. И когда она всё-таки решается, взгляда не отводит. — Открой рот. Он втягивает воздух так резко, будто его грудная клетка на секунду сжимается изнутри. Зрачки расширяются, чернота заливает радужку. На краткий миг ей кажется, что это волк — пробивается наружу, рвётся сквозь него. Но под этой тьмой она видит серый. Видит его. И точно знает, кто перед ней. Он открывает рот — без вопроса, без колебаний. И то самое болезненное, всепоглощающее напряжение накрывает их обоих, когда она медленно проводит пальцем по теплу его языка. Это длится секунды. Секунды — после того как он смыкает губы вокруг её пальца. Его глаза закрываются, и из глубины горла вырывается глухой стон, низкий, вибрирующий. Ещё несколько секунд — и между ними вспыхивает ослепительный свет.