Don't Look Back / Не оглядывайся

Сила всплеска отбрасывает её на спину, и на несколько долгих мгновений остаётся только свет. Ослепительный, чисто-белый, такой яркий, что он затмевает собой всё. Она с трудом приподнимается на локтях где-то у изножья кровати и вскидывает руку к глазам, пытаясь укрыться от сияния. — Грейнджер? Голос Малфоя доносится откуда-то из-за света. Будто изнутри него. А может, его уже поглотило это сияние — сейчас невозможно понять. Пока глаза не привыкнут. Свет мерцает, как луна в ясную ночь без единого облака — словно маяк, возникший из пустоты. И постепенно становится различимо нечто большее, чем просто сияние. Хотя слово «очертания» здесь вряд ли подходит. Это слишком зыбкое, слишком живое — движущееся, пульсирующее нечто, парящее перед ней. Сгусток чистого света, от которого расходятся закрученные светящиеся нити — словно бесчисленные руки. Он то расширяется, то сжимается, будто дышит. Почти как морское существо. Такое, какое можно было бы встретить в глубинах Чёрного озера. Когда её взгляд следует за одной из этих нитей, она замечает, что та тянется к ней. Луч света, отходящий от источника, мягко вливается прямо в её ладонь. Чем дольше она смотрит, тем настойчивее приходит мысль — а вдруг источник это она сама? — Что это?.. — выдыхает она почти беззвучно, обращаясь к Малфою. Но отвечает вовсе не он. Разве это не прекрасно? От голоса волка она вздрагивает, втягивает воздух, едва не вскрикнув. В тот же миг Малфой шевелится. Простыни слегка тянутся под ней, и сквозь яркость она различает его силуэт — расплывчатый, словно вырезанный из света. — Грейнджер? — теперь он зовёт громче, будто опасается, что она слишком далеко. — Я здесь. — Что… — он сбивается и начинает снова. — Это… это ты сделала? — Нет, — выдыхает она. Если бы не этот ослепительный, всепоглощающий свет, она, наверное, поморщилась бы от самого предположения. Но мысль не успевает оформиться — Малфой снова говорит. И даже если бы она не различила страх в его голосе, она всё равно почувствовала бы его. — Оно связано со мной. Осознание опускается тяжёлым грузом. — И со мной тоже, — шепчет она. Не бойтесь. Тело Малфоя напрягается одновременно с её собственным. Когда волк говорит снова, его голос звучит иначе — усиленный, гулкий, будто отдающийся эхом внутри света. И теперь Малфой его тоже слышит. — Это ты сделал? — резко бросает он, и тень за сиянием снова меняется. В ответ — тихий, завивающийся смешок. Следующие слова волка звучат как ответ сразу на всё. Я и есть это. С каждым слогом свет пульсирует. Мутные, клубящиеся нити вздрагивают, словно живая ткань. Смотри. Посмотри, что вы сделали. Посмотри, какую силу вы мне дали. Во рту у Гермионы пересыхает. Глаза начинают неметь от жжения — чем дольше она смотрит, тем сильнее. Она чувствует, как у Малфоя болезненно сжимается живот — он складывает всё воедино. Свет — это он. Волк. Хотя теперь она уже не уверена, что это слово по-прежнему подходит. Ни в одной книге о разделении она не встречала ничего подобного. Она ощущает гладкое прикосновение дерева к ладони — Малфой крепче сжимает палочку. Чувствует, как он наводит её. — Уходи, — говорит он жёстко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Из света вырывается ещё один смешок — низкий, почти разочарованный. Однажды мы поймём друг друга. Сияние разрастается, словно делает глубокий вдох. А до тех пор… И у неё возникает отчётливое ощущение, что даже без глаз он смотрит прямо на неё. …приятно было попробовать немного жизни. Словно втянутое в чёрную дыру, сияние внезапно схлопывается само в себя, и их накрывает тьма. Его расплывчатый силуэт ещё вспыхивает на её веках — отпечатком света — каждый раз, когда она отчаянно моргает, пытаясь вернуть комнате чёткость. Медленно — хотя кажется, что проходит целая вечность, — лицо Малфоя проступает из темноты. Его глаза широко раскрыты, губы чуть приоткрыты. Палочка всё ещё зажата в левой руке. Правая лежит на бедре — ладонь раскрыта, кожа на ней пылает ярко-красным. Там, где свет касался его. Гермиона опускает взгляд на свою руку — у неё то же самое. Кожа покалывает и ноет, словно слабое напоминание о случившемся. Почти целую минуту между ними стоит тишина. Потом Малфой говорит так тихо, что слова едва её нарушают: — Ты ошибалась. Она поднимает взгляд и встречается с его глазами — тяжёлыми, полуприкрытыми. — В чём? — Один вкус может причинить боль. Краска медленно разливается по её лицу. — Я… — Это становится сильнее. — Малфой убирает палочку в карман и начинает выпутываться из простыней. — Мы сделали это сильнее. — В его голосе появляется жёсткость. — Последствие нашей неосторожности. — Неосторожности… — тихо повторяет она, когда он встаёт. — Я бы не стала так это называть. — А как бы ты это назвала? — Вопрос звучит почти как угроза. Она не отвечает. Вместо этого задаёт свой, не отрывая взгляда от ладони, которая всё ещё отзывается тупой пульсацией. — Ты когда-нибудь думал, что, возможно, мы идём к этому не тем путём? — А есть правильный способ разбираться с проклятием? — Он резко одёргивает манжеты рубашки и начинает застёгивать их, будто это способно скрыть то, во что ткань превратилась. Она старается не задумываться слишком долго над следующими словами. Знает: если остановится — не скажет. — А если это вовсе не проклятие? Она бросает на него быстрый взгляд — он замер, светлые глаза пристально смотрят на неё. Она сглатывает и продолжает, несмотря на нервную дрожь в животе. — Если честно, Малфой… чем дольше мне приходится находиться рядом с тобой, тем менее невыносимым ты мне кажешься. Светлая бровь чуть приподнимается. И больше никакой реакции. Гермиона прочищает горло и решает выстроить всё последовательно, как в сочинении. С доводами и возражениями. — Безусловно, ты груб и несносен. И совершенно очевидно, что тебе многое давалось слишком легко. А то, что ты сделал со своей рукой… — она на мгновение запинается. — Это отталкивает. Малфой морщит нос, точно так же, как всегда, когда Гарри удаётся его задеть. Но она не останавливается. — Но ты ещё и невероятно талантлив. У него внутри будто что-то обрывается — она чувствует это так ясно, словно сама оступилась с высоты. Его дыхание сбивается, брови едва заметно дёргаются, и она поспешно отводит взгляд, чтобы не потерять мысль. — Я никогда не видела, чтобы кто-то варил зелья так, как ты. С таким вниманием. С таким уважением к самому процессу. Раньше я вообще не задумывалась о твоих руках… — она едва слышно фыркает. — Но потом увидела, как ты работаешь с Волчьим противоядием, и теперь не могу перестать об этом думать. О том, как ты режешь — точно, уверенно, почти на инстинкте. И при этом удивительно аккуратно. Она тихо усмехается. — Ещё несколько месяцев назад, если бы мне сказали, что ты способен на осторожность, я бы отправила их к мадам Помфри. Его ботинок шаркает по полу, будто он делает шаг. К ней. Или от неё. Она не поднимает глаз. — И вот что забавно… — её пальцы начинают перебирать край простыни. Она понимает, что зашла слишком далеко, чтобы замолчать, и в то же время почти жалеет, что вообще начала. — На втором курсе, когда Рон попытался проклясть тебя за то, как ты меня назвал, мне казалось, что ничего сильнее этого быть не может. Когда кто-то готов поставить себя под удар ради тебя. Вступиться. Драться за тебя. Я тогда буквально не чувствовала земли под ногами. Она замолкает, делает вдох, стараясь подобрать слова точнее. — А потом ты сказал то, что сказал… про Маклаггена. Ты был… — она почти смеётся. — Ты был в ярости из-за того, что не тебе выпала эта возможность. И ради меня — из всех людей. Я бы отрицала это, если бы меня спросили, но правда в том, что, наверное, это было самое близкое к романтике, что со мной когда-либо случалось. Малфою кажется, будто его прижало к земле. Словно он не смог бы ни шагнуть, ни заговорить, даже если бы захотел. — А вчера ты ко мне не прикоснулся. Ни разу. Хотя мог. И мне кажется, такая порядочность либо есть в человеке, либо её нет. И, честно говоря, я не ожидала найти её в тебе. Она снова прочищает горло и заставляет себя поднять на него глаза. Он бледен, будто выбит из равновесия. — Не знаю, Малфой. Но если говорить откровенно… по-настоящему откровенно… мне не кажется, что меня так уж пугает быть твоим парамуром. Он втягивает воздух и молчит слишком долго. Она чувствует только его пульс. Сначала ровный, как тиканье часов. Потом всё быстрее, всё тяжелее, пока он не начинает грохотать, как копыта кавалерии. — Тебе не стоит говорить такие вещи, — наконец произносит он. — Почему? — Потому что я могу тебе поверить. Её собственный пульс подскакивает, будто она оступилась на ступеньке. — Ну… я это сказала, — тихо отвечает она, стараясь звучать как можно более спокойно. Она поднимается с края кровати, разглаживает юбку. — И, как видишь, мир пока не рухнул у наших ног. Ей требуется немало усилий, но она всё-таки делает шаг вперёд, оказываясь совсем близко, в его высокой тени. — Сейчас, Малфой, выбор за тобой. В пылу момента ты говоришь красивые вещи — инстинктивные, и часть меня верит, что ты правда так думаешь. Но если мы собираемся разбираться с этим вместе, мне нужно понимать, на чьей ты стороне. Мне нужно знать... Она обрывает себя. Последний шанс отступить. Она им не пользуется. — Думаю, мне нужно знать, считаешь ли ты, что этот вкус того стоил. Малфой медленно выдыхает — тёплый воздух касается её лица. — Если решишь, что стоил, меня будет нетрудно найти. Мы можем заняться книгами, которые у меня есть. Попробовать разобраться во всём вместе. Она отворачивается и направляется к двери. Останавливается лишь на секунду, чтобы сказать через плечо: — Я больше не собираюсь сопротивляться просто ради самого сопротивления. Но я — только половина этого уравнения. Когда двери закрываются за её спиной, отсекая комнату, ей кажется, что впервые за несколько дней она по-настоящему глубоко вдыхает.

***

Кэти Белл приходит в себя к середине недели, но никакого наказания так и не следует. Гермиона ждёт его день за днём. Каждый раз, проходя мимо стола Макгонагалл по дороге с урока, она внутренне готовится к тому, что её остановят. Ждёт хотя бы совы от Дамблдора, если не вызова к нему лично. Но, похоже, единственным наказанием станет то, которое она уже назначила себе сама. По утрам за завтраком она невольно поглядывает в сторону Кэти. И время от времени Кэти отвечает ей тем же. В её взгляде каждый раз мелькает растерянное узнавание — короткая тень сомнения, прежде чем Гермиона поспешно отводит глаза, а Кэти словно стряхивает с себя это ощущение. И каждый такой миг заставляет её нервы натягиваться до предела. Заклятия памяти, как она уже убедилась, вовсе не так надёжны, как хотелось бы. И хуже всего то, что Гарри не может удержаться от одного и того же вопроса — каждое утро, без исключения: помнит ли Кэти, кто её проклял. Кэти замирает, взгляд становится рассеянным, брови хмурятся. Однажды её глаза даже скользнули в сторону Гермионы — но, к счастью, она так и не смогла ничего вспомнить. Однако в среду утром Гарри по-настоящему выбивает у неё почву из-под ног. — Гермиона? — спрашивает он почти небрежно, отпивая тыквенный сок. Но слишком уж заметно, что он дождался, пока большинство гриффиндорцев разойдутся. Пока Лаванда не увела Рона, буквально пару минут назад. Теперь за столом остаётся только Невилл — слева от неё, погружённый в «Ежедневный пророк». — Мм? — Я давно хотел тебя спросить… — говорит Гарри и достаёт из кармана Карту Мародёров. Ей стоит огромных усилий не выронить вилку и не вскинуть брови, не сделать вид, будто она понятия не имеет, о чём речь. Она чувствует, как Невилл украдкой смотрит в их сторону. — Просто я заметил, что ты пропадаешь с карты. В воскресенье тебя там вообще не было. — Он понижает голос. — Я не знал, как об этом спросить, но… ты следишь за Малфоем? Она не успевает остановить жар, который мгновенно приливает к щекам. Сердце начинает колотиться. Взгляд почти сам срывается в сторону слизеринского стола, но она усилием воли удерживает его на Гарри. — Я.. — Это из-за меня, Гарри, — неожиданно вмешивается Невилл, неловко усмехнувшись. Она резко поворачивается к нему, словно хватается за спасательный круг. Невилл откладывает «Пророк». — Я попросил её позаниматься со мной. Защитные заклинания и всё такое. Можно сказать, продолжение Отряда Дамблдора. Несколько секунд она просто смотрит на него. Когда Невилл переводит взгляд с Гарри на неё, в его глазах — спокойная уверенность и доверие. Она моргает и смотрит на Гарри. Тот моргает в ответ, приподнимая брови над оправой очков. — Правда? — говорит он искренне удивлённо. Ей требуется мгновение, чтобы взять себя в руки. Она пожимает плечами. — У меня есть время. Гарри прочищает горло, чуть откидывается назад и снова смотрит на карту в своих руках. — А… ну… ладно. Я просто подумал.. Она привычно укрывается за ролью всезнайки — это надёжно. — Одновременно может использоваться больше одной Комнаты по требованию, Гарри. То, что Малфоя нет на карте, вовсе не означает, что я с ним. С какой стати мне вообще быть с ним? Гарри заливается румянцем, поспешно складывает карту и убирает её в карман. — Прости. Ты права. Просто… из-за Малфоя я стал во всём видеть подвох. Извини. — Ничего страшного. Через пару минут он начинает оправдываться тем, что ему нужно закончить эссе по трансфигурации, и вскоре тоже уходит. Она не медлит — поворачивается к Невиллу и берёт его за руку. — Спасибо. Он смущённо улыбается и сжимает её ладонь в ответ. — Да ладно. — Ты… ты меня только что спас, — выдыхает она, убирая кудри с лица. — Но как ты мог быть уверен, что он не видел тебя где-нибудь ещё на карте? Невилл пожимает плечами. — Я не был уверен. Просто предположил. Меня обычно никто не ищет. Улыбка исчезает с её лица. — Это неправда. Он снова пожимает плечами. Его улыбка не гаснет, но в уголках появляется лёгкая тень. — Мне не обидно. Но… если в следующий раз ты соберёшься встретиться с Малфоем… — он осекается, осознавая, как это звучит, и слегка краснеет. — В общем… просто скажи мне, ладно? Я могу заодно присмотреть за Волчьим противоядием. Она фыркает и ещё раз сжимает его руку, прежде чем отпустить. — Обещаю. Скажу, если он когда-нибудь всё-таки решится.

***

Ровно через неделю после того, как между ними вспыхнул тот ослепительный свет,возможно, почти минута в минуту, волк снова прорывается в её сознание. Посреди экзамена. У тебя красивый почерк. Перо вздрагивает и криво перечёркивает написанный ответ, оставляя неровное пятно чернил. Она быстро поднимает взгляд на профессора Биннса, но его призрачная фигура безмятежно дремлет, зависнув в нескольких сантиметрах над кафедрой Говорить вслух всё ещё слишком опасно. Она осторожно отодвигает экзаменационный лист в сторону и достаёт из сумки чистый пергамент. Мне нечего тебе сказать, — выводит она тем самым аккуратным почерком, который ему так нравится. В её мыслях раздаётся тихий, почти обиженный цокот. Я что-то сделал? Она фыркает чуть громче, чем следовало бы, и, когда Симус бросает на неё косой взгляд, ей приходится сделать вид, что её вывело из себя очередное пятно чернил. Не притворяйся, будто не понимаешь, — царапает она по пергаменту, надеясь, что злой наклон букв передаёт её тон. Только не говори, что ты до сих пор злишься из-за моего маленького фокуса с Волчьим противоядием… Маленький фокус? Кончик пера едва не ломается — она нажимает так сильно, что пергамент начинает рваться. Я не хотел тебя расстроить. Я пытался помочь. В его тоне слышится почти искреннее удивление её злостью. Отняв у меня свободу воли? Теперь он звучит задетым. Я ничего подобного не делал. Ты меня едва не отравил! Ты пытался напоить меня зельем, чтобы подчини... Он не даёт ей дописать. Его голос вдруг становится ниже, напряжённее, с жёсткой, колючей интонацией. Я добавил в Волчье противоядие лишь приманку. Чтобы подтолкнуть тебя его выпить. Всё остальное — не моя заслуга. Это твоё. Твоё собственное. Или тебе об этом никто не сказал? Она долго смотрит на написанное, перекатывая его слова в голове, пытаясь уловить смысл. О чём ты? Его голос смягчается. Волчье противоядие, если его принимает парамур, всего лишь жидкая храбрость. Перо медленно перекручивается между её пальцами, пока она ждёт продолжения. Оно подталкивает тебя к тому, чего ты уже хочешь. В горле образуется тяжёлый ком. От этих слов не отмахнуться. Их простота делает их особенно неумолимыми. Чем дольше она смотрит на пустое место на пергаменте, тем яснее понимает: никакие яростные, размашисто выведенные отрицания не сделают это неправдой. И тогда, почти в отчаянии, её мысли хватаются за новый упрёк. Ты пытался оттолкнуть его. Кого? — мягко спрашивает волк. Почти снисходительно. Малфоя. Неважно, хотела я этого или нет. Он — нет. По внутреннему пространству её сознания прокатывается грубый, насмешливый смех, от которого по коже пробегает холод. Ты защищаешь его сопротивление? Как наивно. Гермиона, неужели ты не видишь в этом оскорбления? Жалкой неблагодарности? Ты — парамур. Дар, который он отказывается принять. Меня от этого воротит. Она старается не задерживаться на звучании своего имени. Это не голос Малфоя. Не совсем. И всё же он отвлекает. Как и слово «дар». Мне кажется, он сопротивляется только тебе. Волк долго обдумывает её слова. Так долго, что ей приходится вновь опустить взгляд на экзаменационный лист, о котором она успела забыть, и торопливо записать ответ — лишь бы занять руки и унять беспокойные мысли. И только потом... Я пытался заслужить его доверие. Но как мне это сделать, если он отказывается слушать? Она моргает и медленно втягивает воздух, на мгновение сбитая с толку его мягким тоном, в котором нет прежней насмешки. Кажется, впервые разговор действительно сдвинулся с места. — Я… я попрошу его, — шепчет она вслух, не успев остановиться, забыв, где находится. Она тут же склоняется ниже над партой и прикрывает это кашлем, быстро продолжая писать. Я могу спросить у него за тебя. По крайней мере, попытаться. Думаю, это было бы правильно. Небольшая пауза. Ты бы сделала это ради меня? В его голосе слышится искреннее изумление. Почти очарование. Какая же ты замечательная, Гермиона. Я попробую, — подчёркивает она мысленно, стараясь не обращать внимания на то, как от его интонации по спине проходит волна. И ей приходится повторить это ещё раз, уже на пергаменте. Если он решится. Он решится, — волк почти мурлычет. — Я тебе обещаю.