Don't Look Back / Не оглядывайся

Малфой молча смотрит на неё, пока она поднимает книгу с пола, чтобы раскрыть её на странице четырнадцать и прочитать ритуал от начала до конца. Перечитывает ещё раз, будто не верит своим глазам. С каждым словом щёки всё сильнее заливает жар, и она знает — он это видит. Почитание плоти — дабы воздать честь плоти — Заклинание При верном свете ночи, Под богами и под звёздами, Разрушь преграды — Из ткани и из камня. Стеклянным лезвием Рассеки врата плоти, И возложи ладонь Туда, где ты признан. Кровь — к биению, И биение — к крови, Око к оку, Пир и разлив. — Что это? — наконец требует Малфой. Взгляд острый. — Я не уверена. И это правда. Про «преграды из ткани» она догадывается, отсюда и жар в щеках, но остальное звучит слишком туманно. Это не агрессивный обряд, — спокойно произносит волк. Скорее способ замедлиться и побыть рядом. Почувствовать, как вы видите мир глазами друг друга. Она замечает, как Малфой морщится. Он даёт чувство безопасности и узнавания, Связь от этого крепнет. — Узнавание? — фыркает Малфой. — Мы шесть лет учились в одних классах. Не об этом речь. Внутри что-то тихо щёлкает. Она понимает,и чувствует, он тоже это уловил. — Дай сюда. Она передаёт книгу. Он не раскрывает её. Захлопывает, переворачивает, щурится на переплёт. — Что это за книга? — «Воля и путь». — Спасибо, читать я умею. Откуда она у тебя? Она медлит. — Мне её дал… друг. По его лицу ясно — этого мало. Она выдыхает. Есть ли смысл скрывать? Половина его мыслей и так переплетается с её собственными. — Тонкс. На его лице мелькает привычная брезгливая гримаса, скорее рефлекс. — Моя кузина? — Он коротко фыркает. — Конечно. — Она мне очень помогла. Его взгляд снова скользит вниз по буквам названия, будто он перечитывает его ещё раз. Затем он резко раскрывает книгу на четырнадцатой странице. В голосе слышна, горечь, почти обида. — Забавно. Она ни разу не попыталась связаться со мной. — Я не сказала ей, что это ты. Сначала ей кажется, что он просто вскидывает брови, почти до линии волос. Но потом она замечает, как его зрачки бегают по строкам, и по их связи проходит волна смущения. Он читает. Через мгновение он с силой швыряет книгу на стол так, будто она испачкана чем-то заразным, и смотрит прямо в потолок. — Ты издеваешься. Нисколько, — тихо произносит волк. Малфой резко, без радости усмехается, и переводит взгляд на неё. — Ты ведь понимаешь, о чём там говорится? Умеешь читать между строк? Она сглатывает внезапно возникший ком в горле. — Думаю, да. — И тебя это устраивает? Он наклоняется вперёд и резко сгребает в ладонь часть своих разлетевшихся записей. — Я читаю уже несколько часов, Грейнджер. И всё, что мне удалось найти о бисектах, говорит одно: они опасны. Они как паразиты. Им нужна власть. Им нужен контроль. И ничто... — Это не то, что читала я, — перебивает она и подаётся вперёд, глядя ему прямо в лицо. — Я читала, что бисект — это продолжение тебя. Возможно, и часть меня тоже. Он появляется, когда носитель подавляет собственные инстинкты. Это разрыв, Малфой. Это... — И где ты это прочла? — Он резко кивает в сторону «Воли и пути». — В этом? Он с презрением дёргает подбородком. — Я ни разу не видел, чтобы на эту книгу кто-то ссылался. А все эти чёртовы книги только и делают, что ссылаются друг на друга. Ты хотя бы на минуту задумайся, насколько это подозрительно. Её задевает его тон. Будто она первокурсница, которой читают нотацию. — Вообще-то, Малфой, это не из этой книги. Я тоже читала. И немало. Возможно, больше тебя. Я не глупа. Я понимаю, что... — Он использует тебя, — резко обрывает он её. Она сбивается, забывая, что хотела сказать. — Ты не видишь? Ему нужна власть. Он хочет стать хозяином. Сейчас ты для него всего лишь средство. Но если он избавится от меня, кто скажет, что он не избавится и от тебя? Он ещё не успевает договорить, как по их связи вспыхивает ослепительно-белая ярость. Такая резкая, такая насыщенная ненавистью, что она невольно втягивает воздух сквозь зубы. Глупый, неблагодарный мальчишка. Тебе бы самому язык прикусить. Она никогда не слышала, чтобы голос волка звучал так низко. В нём появляется злой, скрежещущий шёпот, как звук клинка, выходящего из ножен. Он режет быстро, безжалостно — и она видит, как с лица Малфоя уходит краска. Ты сидишь здесь, смотришь на мой мир — на мою кровь, на моего парамура — и смеешь сомневаться в моих намерениях? Когда ты ещё не выучил наизусть её лицо? Когда не знаешь ритма её пульса так, как знаю я? Когда не считал каждый её вдох, как считал я? Я скорее ослепну, чем причиню ей вред. Холод проходит по её телу. Это страх, без сомнений. Но в нём есть и другое. То, что она отказывается назвать. Малфой медленно выдыхает. Все мышцы напряжены. — Я же говорил, — шепчет он в звенящую тишину. — Он хочет, чтобы меня не стало. — Он — это ты, Малфой. — Нет. — Малфой резко качает головой. — Нет. Это не мои слова. Это… это не я. Я так не думаю. Я не чувствую… Он обрывается, взгляд уходит вниз. В её животе что-то болезненно сжимается. — Ты не чувствуешь этого. Ко мне. Он кивает, глядя в стол. — Верно. Горький смешок прокатывается по их общему сознанию. Он научился этому у своего отца. Когда он лжёт, он не смотрит в глаза. Она не успевает до конца осмыслить сказанное. Малфой так сильно прикусывает язык, что она вздрагивает. Его руки сжимаются в бескровные кулаки на подлокотниках кресла. — Ненавижу тебя, — цедит он едва слышно. Когда он поднимает взгляд к потолку, он стеклянный. Затуманенный слезами, которые он изо всех сил пытается удержать. По их связи её накрывает волной — унижение, растерянность, сомнение в себе, стыд. Много почти удушающего стыда. — Пожалуйста, — выдыхает она прежде, чем успевает подумать. Теперь и она смотрит вверх. Знает, что волк видит её глазами Малфоя, но хочет, чтобы не осталось сомнений, к кому обращены её слова. — Не мучай его. Когда волк отвечает, его голос звучит мягче. Но в нём нет уступки. Я не мучаю его. Я говорю правду. Одна слеза всё-таки срывается и скользит по щеке Малфоя. Она замечает это лишь потому, что он мгновенно резко,почтт яростно стирает её. — Мне не нужно, чтобы ты меня защищала, Грейнджер, — глухо произносит он. — Пожалуйста, — повторяет она. Снова поднимает взгляд к потолку и старается вложить в него всё, что чувствует. Всё, что не может сказать иначе. Просит без слов не разрушать это. — Пожалуйста. Долгое время в комнате стоит тишина. И вдруг через неё проходит странное ощущение. По связи проходит тяжёлый выдох. Это моя оливковая ветвь, Малфой, — произносит он уже без прежней ярости, но с тяжёлой серьёзностью. — Я прошу тебя сделать этот шаг ради самого себя. Связь расползается. Ещё немного — и вы оба начнёте болеть. Малфой коротко выдыхает. В кресле он вдруг кажется меньше — сжавшимся, будто под весом стыда. — А ты? — спрашивает он резко, почти яростно вытирая лицо рукавом. Слеза давно исчезла, но движение остаётся грубым. Прежде всего — я, — отвечает волк. — Ради нас всех это нельзя оставлять как есть. Заверши ритуал. Укрепи связь. И я обещаю — вы снова почувствуете себя целыми. Но в Малфое ничего не утихает. Она чувствует, как внутри него кипит сомнение, как страх переплетается с недоверием. — Ты можешь поклясться? — спрашивает она вдруг твёрдо. — Поклясться, что этот ритуал не причинит вреда? В голосе волка звучит лёгкая, почти тёплая усмешка. Клянусь. — Поклянись мной, — настаивает она. — Поклянись моей жизнью. После её слов повисает плотная,настороженная тишина. Она понимает: для волка это значит больше, чем обычная клятва. И для Малфоя тоже. Его глаза чуть расширяются, спина выпрямляется. В этот момент он ясно видит: она выбирает его сторону. Волк долго молчит. И когда наконец произносит слова, в них слышится явное напряжение, будто он вынужден глотать что-то горькое. Клянусь твоей жизнью. Малфой не отвечает. Несколько долгих секунд он просто смотрит на неё через стол. Взгляд тяжёлый, нечитаемый. И постепенно она ощущает, как в его голове стихает буря. Не полностью, но достаточно, чтобы он принял решение. Он тянется к книге. Подтягивает её к себе. Раскрывает на четырнадцатой странице. Решение принято. Она ожидала почувствовать торжество волка. Или хотя бы удовлетворение. Даже сама она ощущает нечто похожее на облегчение. Но вместо этого волк обращается к ней — тихо, только для неё: Я не люблю рисковать тобой. Не заставляй меня делать это снова. Она медленно вдыхает. Лишь едва заметно кивает. — И что это тогда? — спрашивает Малфой. — Какие здесь правила? В голос возвращается прежняя сухость. Он откидывается в кресле, проводит взглядом по странице. — Инструкций нет. Мы должны сами понять, что именно требуется, или… Смотри внимательнее, — раздражённо рычит волк. — У тебя есть всё необходимое. Малфой скептически приподнимает бровь и начинает читать: — «При верном свете ночи…» — Лунный свет, — вслух уточняет Гермиона. — Продолжай. — «Под богами и под звёздами…» — Значит, под открытым небом. Где-то на территории замка. Её голос постепенно выравнивается. Мысли начинают складываться в стройную линию. Ритуал перестаёт быть абстрактным. Он становится реальным. — «Разрушь преграды… Из ткани и из камня». Ей совсем не хочется разбирать эту строку. Она отводит взгляд, когда Малфой смотрит на неё слишком понимающе. Волк усмехается — коротко, с раздражением. Вам обоим придётся избавиться от этой детской стеснительности. Вы уже переступали границы куда серьёзнее. Гермиона сглатывает, прочищает горло. — «Преграды из ткани» — это… наша одежда, я так понимаю. Значит, нам нужно будет… Она замолкает. Раздеться, — спокойно договаривает волк. В его голосе нет ни насмешки, ни смущения — только уверенность. Это ритуал плоти. Когда она заставляет себя снова встретиться с Малфоем взглядом, пытается усилием воли прогнать жар с щёк. Малфой не краснеет, лишь сжимает зубы и упрямо смотрит в книгу. Свою неловкость он, как всегда, прикрывает дерзостью. — И чем именно, — холодно бросает он, — мы должны «стеклянным лезвием рассечь врата плоти»? По ладони каждому. Неглубокий надрез — не больше. «Кровь — к биению, и биение — к крови», как сказано. Она возложит ладонь тебе на грудь. Ты — ей. — И что дальше? — нетерпеливо требует Малфой. Произнесёте заклинание. Магия крови завершит остальное. — Какое ещё «остальное»? Сделай это, Малфой, — приказывает волк, не отвечая прямо. — Ради себя, а не ради меня. Возможно, тогда мы наконец увидим одно и то же. Глаза Малфоя сужаются. Он уже открывает рот, чтобы возразить, но в тот же миг всё, что лежит на столе, исчезает. Книги, записи, свитки — будто их и не было. На их месте, на тёмно-синем бархате, лежит длинный заострённый осколок стекла. Он напоминает вытянутый фрагмент зеркала — тонкий, опасный, холодно поблёскивающий. Малфой смотрит на него и резко выдыхает: — Ты говорил — царапина. Если боишься, пусть это сделает Гермиона. Нам не нужны дрожащие руки. — Я не боюсь, — отрезает он. Вот и хорошо. И в этот момент она чувствует это — удовлетворение. Почти торжество. Наслаждайся этим, — звучит в её голове. — Своими первыми шагами к свету.

***

Она аккуратно заворачивает опасный стеклянный осколок в бархатную ткань, и они договариваются встретиться после наступления темноты, у границы Запретного леса. Оставшаяся часть дня проходит для неё в пустой спальне. Она ходит из угла в угол, не в силах перестать прокручивать в голове каждую строку ритуала. И каждое слово, сказанное между ними. За все годы, что она знала Малфоя, пусть даже со стороны, она ни разу не видела, чтобы с него так быстро слетала эта привычная, язвительная маска. Он научился этому у своего отца. Когда он лжёт, он не смотрит в глаза. Ложь, от которой у него на глазах выступили слёзы. И с этого момента становится невозможно не думать об этом. Не задаваться вопросом — есть ли хоть крошечная вероятность, что он чувствует к ней то же самое, что чувствует волк. Хоть малую долю этого. Выучил ли Малфой её лицо? Эта мысль не отпускает её до самого вечера. И, возможно, это даже к лучшему — потому что иначе она бы думала только об одном: о том, что придётся раздеться. Её никогда прежде не разглядывали так. Даже с Виктором тогда был погашен свет. Когда-то она была уверена, что первым человеком, который увидит её такой, станет хороший мальчик. Весёлый мальчик, любящий квиддич и сладости, и она будет точно знать: он никогда, никогда не посмотрит на неё с осуждением. А теперь она крадётся из замка в половине первого ночи — с явным намерением быть увиденной. И кем? Самым жестоким мальчиком из всех, кого она знала. Мальчиком, который может посмотреть на неё и увидеть одни недостатки. Слишком много здесь. Слишком мало там. Грязную кровь. Ничтожную фамилию. Не раз по дороге ей кажется, что от волнения её сейчас вырвет. Но она всё-таки спускается с холма, плотнее кутаясь в кардиган, прижимая книгу к груди. Ночь для такого холодная. Почти чересчур. Лунный серп — тонкий, убывающий — светит ярко, и, как сказал волк, откладывать это больше нельзя. Лучше покончить с этим сейчас. Пока Малфой не передумал. У самой опушки она не сразу его замечает. Он тихо и неподвижно стоит в тени деревьев, будто слился с тёмными стволами. Лишь когда он замечает её, выходит вперёд, под лунный свет. Руки скрещены на груди, лицо напряжено. Он совсем не выглядит довольным. Но он пришёл, напоминает она себе, выдыхая неровно. Это главное. — Ну что, готова? — спрашивает он сухо и отступает в сторону, открывая ей проход в лес. Она кивает. — А ты? Он кивает тоже, бросив короткий, недоверчивый взгляд на тёмные кроны. — Давай покончим с этим. В животе у неё всё сжимается ещё сильнее. Первые несколько минут они идут молча. Свет палочки Малфоя выхватывает из темноты коряги, колючие кусты, поваленные стволы. Лес постепенно смыкается вокруг них, становится гуще, темнее. — Насколько глубоко нам вообще нужно зайти? — спрашивает он, когда деревья уже нависают почти вплотную. Она пожимает плечами, прижимая книгу к груди — и от холода, и от тревоги. — Достаточно глубоко, чтобы нас никто не увидел. Малфой фыркает — скорее себе под нос, чем ей. Обходит подозрительно тёмную яму и начинает бормотать: — Великолепно. Просто великолепно. Вот так всё и закончится. Идеальный финал для рода Малфоев, если хотите знать. Растерзан каким-нибудь чудовищем посреди Запретного леса. И, что особенно замечательно, голым. Она совсем не этого ожидала услышать. И его мрачная фантазия оказывается настолько неожиданной, что у неё невольно вырывается тихий смех. — Что? — резко бросает он, направляя свет палочки ей прямо в лицо. — Ничего. — Что? — Он останавливается так резко, что становится ясно: дальше она пойдёт одна, если не ответит. — Просто… — она поворачивается к нему и снова сдержанно смеётся. — Прости, Малфой, но, по-моему, ты — самое опасное существо в этом лесу. Без их связи она бы никогда не поняла, как его задевают эти слова. Снаружи — лишь приподнятая бровь и короткое фырканье. Но под этой маской она ощущает всплеск — что-то очень похожее на гордость. И это её удивляет. Она ожидала, что его оскорбит сравнение, а вместо этого, похоже, польстила ему. — Здесь достаточно, — говорит он после ещё нескольких шагов. Они выходят на небольшую поляну. Кроны расступаются, и сверху падает узкая полоса лунного света — ровно столько, сколько требуется. Она рада, что именно он остановился. Сама она, пожалуй, шла бы дальше и дальше — лишь бы отложить неизбежное ещё на несколько минут. Отвернувшись, она кладёт книгу на ближайший камень, раскрывает на «Почитании плоти» и, заметив, что её рука дрожит, сжимает пальцы в кулак. — Дай сюда, — требует Малфой, когда она достаёт из кармана кардигана свёрнутую бархатную ткань с осколком. Он делает нетерпеливый жест палочкой, и в его голосе снова появляется та жёсткость, за которой он привык прятаться. — Тебе нож? — спрашивает она. — Нет… — А… — она разворачивает бархат, осторожно берёт осколок стекла и передаёт ткань ему. Лунный свет ловит грань стекла и вспыхивает на её лице. — Engorgio, — произносит Малфой, и бархата становится гораздо больше. Он откладывает палочку в сторону, встряхивает ткань и расстилает её по земле — широким, ровным полотном. — Полагаю, нам придётся сидеть, сколько бы это ни заняло, — говорит он, заметив, что она всё ещё смотрит. — Да. Наверное. Это… разумно. Он ступает на бархат, скрещивает руки и смотрит на неё с ожиданием. — Ну? — Ну… — едва слышно повторяет она. — И что теперь? Просто раздеваемся? Слюна собирается во рту, и она сглатывает дважды, прежде чем отвечает: — Ты первый. По их связи проходит короткая вспышка удивления — словно он не ожидал, что она осмелится бросить ему вызов. — Как скажешь, — фыркает он, начиная расстёгивать манжеты. — Хотя я не вижу смысла тянуть. Он прав. Но она словно приросла к месту. Может только смотреть, как его пальцы принимаются за пуговицы на груди. Движения резкие, почти злые — будто он намеренно старается вытравить из этого момента всякую интимность. Одним резким движением он сдёргивает рубашку с плеч и отбрасывает её в сторону, и впервые она видит то, о чём раньше лишь догадывалась. Подсказки были всегда. В том, как ощущалась его грудь, прижатая к её спине в той нише. В венах, по которым её взгляд скользил от запястий вверх, туда, где они скрывались под рукавами. Конечно, он в форме. Она знала это. Годы квиддича, не говоря уже о внезапном скачке роста на пятом курсе, сделали своё дело. Только наивный человек ожидал бы иного. И всё же плавные линии и чёткие углы, из которых складывается Драко Малфой, поражают её. И хуже всего , он чувствует это восхищение, из-за которого её губы едва заметно приоткрываются. Иначе зачем он так смотрит на неё — наполовину согнувшись, расшнуровывая ботинки? Ей повезло, что взгляд успевает зацепиться за что-то другое. Когда он наклоняется вперёд — ровно настолько, чтобы мышцы напряглись, пока он стягивает ботинки, — она видит край. И её вздох вырывается вслух. Громкий. Потрясённый. Его невозможно сдержать. — Что? — он выпрямляется, сбитый с толку, удивлённый — и, кажется, на мгновение даже встревоженный. Но она уже движется к нему. Обходит, встаёт перед ним, чтобы увидеть всё целиком, в холодном лунном свете. — Грейнджер, что ты... Он пытается повернуться, но её ладони ложатся ему на плечи, удерживая. И когда её пальцы касаются его кожи — скользят почти невесомо вдоль одного из рубцов, — он замирает. Перестаёт сопротивляться. Перестаёт говорить. — Боже мой… — выдыхает она. Она знала, что у него есть шрамы. Неизбежные следы оборотня. Но это… — Это всего лишь шрамы, Грейнджер, — говорит он. Почти устало. — Это не «всего лишь» шрамы. Собственный голос поражает её — в нём злость. Но как тут не злиться? Его спина — как после боя. От основания шеи и до пояса брюк — ни одного целого участка кожи. Глубокие, рваные следы когтей, пересекающиеся под разными углами. Толстые, неровные рубцы от зубов. — Как… — у неё сжимается желудок. — Сколько раз он делал это с тобой? — Грейнджер... — Это Грейбек, да? Почему? Она проводит пальцами по одному длинному, плохо зажившему шраму — от середины спины к плечу. — Как он... Малфой перехватывает её руку и резко поворачивается к ней, заслоняя спину от света. — Хватит, — говорит он тихо. Глаза опущены. Он не смотрит на неё. — Хватит. — Я просто хотела... — Это не важно. Он сжимает её ладонь подчёркнуто крепко, без нежности. — Это всего лишь связь. Она заставляет тебя переживать о том, о чём не стоит. Отпусти. — Я... — Отпусти. Он сжимает сильнее и наконец поднимает глаза. И только тогда она понимает, что другой рукой он держит край её рукава. — Сейчас у нас есть дела поважнее. Её пульс подскакивает мгновенно — он тянет за край её кардигана. Стягивает рукав вниз, освобождая её руку. Ей стоит огромных усилий не начать задыхаться. — Почему ты паникуешь? — спрашивает Малфой, перехватывая её за другую руку. И в его голосе нет нежности. Нет — ей не показалось. — Я… — Дыши. Он отбрасывает кардиган к своей рубашке. Между ними остаётся ещё на один слой меньше. — Мы сделаем это — и всё. Просто дыши. Она открывает рот, но слов не находит. Он уже уверено и без колебаний тянется к подолу её футболки. Он чувствует, как колотится её сердце. Так отчётливо, что она сама уже не различает его собственного пульса. И вдруг перед глазами — бледно-голубая ткань, когда он стягивает футболку через её голову. Под ней — ничего. Когда она одевалась, это казалось разумным. Сейчас ей хочется исчезнуть. Она вскидывает руки, чтобы прикрыться, но Малфой перехватывает их — словно знал, что она так сделает. — Так мы никуда не продвинемся, — говорит он, не отводя взгляда от её глаз. Она дышит часто, неровно. Старается не развалиться прямо здесь. Холодный воздух касается кожи резко, беспощадно. — Дыши. Она кивает. — Я дышу. — Продолжай. — Хорошо. Она правда пытается. Но едва её пульс начинает хоть немного замедляться, его взгляд опускается вниз. Он смотрит на неё — внимательно, не отрываясь. Она замирает. Как зверёк, пойманный светом. — Чёрт… Это звучит тихо, будто сорвалось. Её голос становится высоким и чужим. — Что? Он не отвечает. Делает шаг назад, отпускает её руки и поднимает ладони , словно сдаваясь. — Тебе… лучше закончить самой. Она решает, что ему противно. Иного объяснения она не находит. Горячий стыд заливает её лицо. Она обнимает себя руками и едва выдерживает его взгляд. — Да чтоб тебя, Грейнджер, — резко говорит Малфой, качая головой. В его тоне раздражение, но не то, которого она ждала. — Ты невозможна. Стоило тебе остаться без футболки — и ты сразу теряешь опору. Слёзы подступают к глазам. — Ч-что? Он закатывает глаза — так, будто её непонимание раздражает его сильнее всего. — Подумай, — резко бросает он, разводя руками. — Наши чувства связаны. Я для тебя открытая книга. Так читай. — Что?.. Слово застряло в горле. — Сделай вдох. И почувствуй. Всё перед тобой. — Я… — Дыши, — почти рявкает он. Она глубоко втягивает воздух. Кивает. Пытается взять себя в руки. — Разве не ты сказала мне открыть рот? — продолжает он. — Ты тогда чувствовала, чего я хочу. Почему не чувствуешь сейчас? Мне что, произнести это вслух? Она закрывает глаза. Она никогда не чувствовала себя такой слабой. Даже когда Грейбек держал её за горло. — Да. — Чёрт возьми, Грейнджер. Это же очевидно. Малфой резко проводит обеими руками по волосам, почти раздражённо, будто она довела его до крайности. — Это было не отвержение. Я сказал, что тебе стоит продолжить, — а ты решила, что мне противно на тебя смотреть? Её пульс сбивается. Мысли путаются. Малфой издаёт короткий, сухой смешок — в нём нет ни тени веселья. — Я, чёрт побери, в полном восторге. От одного взгляда на тебя меня словно ведёт. И если бы ты хоть на секунду собралась и повела себя как настоящая гриффиндорка, ты бы поняла: я сказал «продолжай» потому, что нервничаю. Потому что я понятия не имею, что делаю. Он вскидывает руки, будто всё это нелепая, жестокая шутка, отворачивается — и ей на миг снова открывается его спина с этими страшными шрамами. Затем он поворачивается обратно. И когда его глаза встречаются с её глазами, в них есть что-то, от чего у неё пересыхает во рту. Голод. И в этом голоде — уязвимость. — Ты должна продолжить. Потому что у меня дрожат руки. Потому что я ни разу не раздевал девушку, Грейнджер.