Don't Look Back / Не оглядывайся

Она позволяет ему вытереть её пальцы — странно тщательно и удивительно осторожно. Он даже не тянется к палочке. Работает голыми руками, поворачивает её запястье то так, то иначе, проверяя, не осталось ли следов, а она всё это время не может не замечать румянец, всё ещё державшийся на его скулах. Сосредоточенный. Не скрываемый. Когда он заканчивает, собственные ладони вытирает о бархат уже без всякой осторожности. Резкий контраст. — Ты… стесняешься? — спрашивает она прежде, чем успевает подумать. Голос чуть рассеянный. Малфой встречается с ней взглядом всего на мгновение и тут же отворачивается, принимаясь за одежду. — Нет. Он резко стряхивает с рубашки листья. — Просто хочу сохранить ясную голову. …хотя, наверное, она чувствует… От этого у неё внутри становится тепло. Нелепо, не к месту, но тепло. Она откидывается назад, чуть отодвигается, давая ему место, и тянется за своими вещами. Кардиган каким-то образом запутался в его ремне. Когда ему наконец удаётся их разъединить, он молча протягивает ей ткань, не поднимая глаз. Они одеваются в тишине. Почти в тишине. Его мысли слишком громкие. …кружево. Терпеть не могу кружево. Никто не должен носить кружево. Тем более… …что она думает? Что я не умею держать себя в руках? Что у меня нет выдержки? Да у меня, чёрт возьми, есть выдержка. Я могу… …ей, наверное, холодно. Надо предложить рубашку. Тогда замёрзну я. А если не предложу — я подонок, и она... — Мне не нужна твоя рубашка, Малфой, — говорит она, поднимая на него взгляд, пока затягивает шнурки. Румянец снова вспыхивает у него на скулах. Она делает вид, что ничего не замечает, достаёт палочку и коротко взмахивает. — Согревающего заклинания достаточно. — Ясно, — цедит он, прочищая горло, и застёгивает последние пуговицы. — Как думаешь… это останется? У него дёргается челюсть. Он прекрасно понимает, о чём она. — Лучше бы нет. Они без слов решают возвращаться в замок. Ритуал завершён — здесь им больше нечего делать. И Гермиону вдруг кольнуло разочарование — нелепое, непрошеное. Словно она ожидала чего-то большего. Малфой убирает испачканный бархат, затем наклоняется и поднимает с земли осколок. Гермиона в это время прижимает книгу к груди. Он несколько секунд разглядывает острый край, по нему всё ещё подсыхает их смешанная кровь. …её кровь… …и моя… …одинаково красная… Похоже, он очень быстро решает, что эти мысли лучше держать при себе. И уже через мгновение осколок оказывается у него в кармане брюк. Но она всё равно не может отвести от него взгляда, когда он поднимает на неё глаза. Не может удержаться. — Что-то понял? Лицо Малфоя можно описать только так — солдат, у которого отняли оружие и только что выбили щит. Страх. Оголённость. Уязвимость. Это выражение длится всего миг. Почти сразу всё тонет под привычной жестокой маской. Его серые глаза сужаются, верхняя губа презрительно изгибается — и, не сказав ни слова, он отворачивается и уходит в темноту быстрым, почти яростным шагом.

***

Похоже, впереди ещё одна бессонная ночь. До рассвета всего несколько часов, и ей остаётся лишь лежать без сна, вглядываясь в темноту, и проживать всё заново. Снова. И снова. Одна её часть до сих пор не может поверить в собственную дерзость. Другая — едва способна осмыслить, что Малфой теперь видел её всю. Без остатка. И решил, что она прекрасна. Вот это — самое трудное. Его голос продолжает звучать в памяти, даже когда она уверена, что слышать его не должна. Мысли, которые не поддаются логике. От которых пальцы сами собой сжимаются в складках простыни. Но она умеет отличать воспоминание от настоящего. И когда в сознание осторожно просачивается шелковистое тепло волка, примерно через час после того, как она легла, она понимает: это не игра воображения. — Я знаю, что ты здесь, — шепчет она и поспешно накладывает заглушающее заклинание. И не подумал бы скрываться от тебя. Голос звучит густо и спокойно, мягче и яснее, чем прежде. — Ты сдержал слово. — Ему не нужно напоминание, но ей всё равно важно это сказать. — Ты не вмешивался. Спасибо. Я всегда держу слово, — раздумчиво отвечает волк. — Разве я не обещал, что ты почувствуешь себя сильнее? Наполненной силой? Как ты чувствуешь себя сейчас, Гермиона? Она на мгновение прислушивается к себе — по-настоящему. И не может отрицать: в том, как кровь бежит по венам, появилась новая живость. Нечто, чего она прежде не ощущала. Но если говорить честно… — Более растерянной, чем когда-либо. Смех — тихий, почти довольный. Понимаю. Возможно, я смогу внести ясность? При этих словах перед внутренним взором вспыхивает тот ослепительный свет из Выручай-комнаты, и на мгновение она теряется — вопросов слишком много, они тесно толпятся в голове. — Значит… я теперь слышу его мысли? — наконец произносит она. — И он слышит мои? В определённом смысле. Ритуал строг. Ты услышишь лишь то, что связано с тобой. И даже тогда — только самое сильное. О. Это объясняло бы, почему всё накатывает и отступает, словно прилив — не сплошным потоком, а отдельными обрывками. — А расстояние? Оно влияет? Эти… симбиотические ощущения... Уверяю тебя, Гермиона… если он захочет, чтобы ты его услышала, — ты услышишь. И с тобой всё обстоит так же. Она откидывается на подушки, приподнимаясь на локтях. — Он может выбирать, что именно я слышу? О, вовсе нет. В его голосе скользит мягкая насмешка. В минуты слабости, когда контроль даёт трещину, он не сумеет закрыться от тебя. Но и с другой стороны — если вы захотите говорить друг с другом, из любой точки, в любое время, — ничто не станет преградой. Он сможет обращаться к тебе так же, как сейчас обращаюсь я. Неожиданная дрожь пробегает у неё вдоль позвоночника. Мысль об этом странно волнует. Сама идея говорить с Малфоем, в каком бы то ни было виде, прежде никогда не казалась ей чем-то волнующим. До сих пор. — И… как мне это сделать? Она не понимает, откуда знает, но уверена, что он сейчас вскинул бровь. Такая нетерпеливая. — Я не собираюсь пробовать сейчас. Я просто… — она чувствует, как лицо заливает жар. — Просто хочу понять. Это должно быть так же естественно, как дыхание. Пожелай, чтобы он тебя услышал, и он услышит. — В мыслях? Или вслух, если тебе так удобнее. Она почти видит его кривую усмешку. Полагаю, всё зависит от того, что именно ты собираешься сказать. Она игнорирует намёк, опускается на подушки и закрывает глаза, медленно выдыхая. Не уверена, нужно ли сначала очистить разум. Не уверена, насколько осторожной следует быть. Но если она ошибётся, возможно, Малфой просто спит и ничего не услышит. Вот так? — думает она, сосредоточив всё своё намерение на волке. Заставляя себя обращаться только к нему. В ответ раздаётся довольное, низкое урчание. È stato perfetto. Она тихо фыркает, удивлённая. — Итальянский? Малфой говорит на многих языках. Вот уж действительно лишняя информация. — И… значит, ты тоже? Claro, meu amor. Она распахивает глаза в темноте. Лицо вспыхивает жаром. Одного его произношения достаточно, чтобы по спине пробежал ток — и ей вовсе не нужно знать язык, чтобы понять, что он сказал. А на каких говоришь ты? — спрашивает он, не давая ей углубиться в эту мысль. — Немного… очень плохой французский. Я бы с удовольствием его услышал. — Если от меня что-то зависит — не услышишь. Его смех тёплый, снисходительно-мягкий — настолько заразительный, что ей приходится усилием воли сдерживать улыбку. Очаровательна, — произносит он. — Во всём. И, если позволишь дерзость… весьма искусна с руками. Она уверена, что её щёки вспыхивают ярче крови. — Я думала… — она прочищает горло. — Но ты сказал, что ты... Я пообещал не вмешиваться. Я не обещал не присутствовать. Она и сама не понимает, почему от этих слов так неловко. Почему хочется тихо застонать и провести ладонями по лицу. Возможно, дело в том, что волк звучит куда опытнее их обоих. Старше. Спокойнее. Знающе. Не прячься, — шепчет он почти ласково. — Нет. Ты стала настоящим, поразительным пробуждением. Такой нежной — и в то же время смелой. Осторожной — и всё же уверенной. А когда смотришь на тебя… Она почти вздрагивает. Малфой будет видеть это каждую ночь, стоит ему закрыть глаза. Он запомнит тебя такой до конца жизни. Странно, звучит почти как угроза. — Это правда? — спрашивает она, лишь бы сменить тему. — Что он… Девственник? Она кивает в темноту. Разумеется. Она и не сомневалась, если честно. Малфой никогда бы не признался в таком, не будь это правдой. Просто… — Даже не с Паркинсон? Та всегда держалась рядом. Почти всегда под руку с ним, на шаг-два позади. И красивая — холодной, острой красотой. Гермиона всегда думала, что они встречаются. Но волк коротко смеётся с насмешливой жалостью. Малфой куда искуснее в том, чтобы наживать врагов, чем заводить друзей. Он скорее растопчет цветок, чем признает, что тот красив. Образ вспыхивает сам собой. Она вдруг видит его в поле — как он опускается на колени и вырывает из земли каждый красивый цветок, просто чтобы не смотреть на него. Жалкое зрелище, не так ли? — Он не жалкий. Это вырывается само собой — резкая, почти рефлекторная реакция. И она сама поражается тому, насколько остро звучит её голос. Настолько резко, что волк надолго умолкает. Она почти ощущает, как он её изучает. Обдумывает ответ. Ещё одна попытка сменить тему. — Тогда выходит… ты тоже девственник? Ты говоришь это с сомнением. — Просто… — она подбирает слова. — Вы с ним такие разные. Ты совсем не застенчивый. Это как-то… не сходится. Уверяю тебя, Гермиона, у меня никого не было. Но это почти не важно. Девственность по определению — это нетронутость. Неизменность. Я мог бы делить постель хоть с сотней людей — и всё равно оставался бы девственником, пока не буду с тобой. Следующий вдох застревает у неё в горле. Мысль о ком-то другом выворачивает меня. Мир чёрно-белый. И только ты в нём — цвет. Боже. Она с усилием выдыхает. Сложно воспринимать это всерьёз, когда он говорит так без колебаний. Без тени сомнения. Будто для неё это должно быть очевидно. Она никогда не была для кого-то очевидным выбором. Ты и есть, — спокойно говорит волк, улавливая её мысль. — Даже Малфой больше не может этого отрицать. После ритуала ему почти невозможно делать вид, будто это не так. — Для меня тоже, — шепчет она, и голос предательски дрожит. Чем дольше она об этом думает, тем страшнее становится. Малфой может услышать то, что она не удержит. Всё, что сорвётся в жаре мгновения. Не бойся своих инстинктов. Его голос мягкий. Тёплый. Нет стыда в том, чтобы тянуться к своему парамуру. Тянуться? — повторяет она про себя, пробуя слово на вкус. Это так легко принять за ненависть. Я не ненавижу его. Тихое, довольное урчание. А меня? Я не ненавижу тебя. И она чувствует, как внутри него что-то разжимается: облегчение, спокойная, сытая радость. Что же ты тогда чувствуешь? — Я… — сердце начинает колотиться, стоит ей всерьёз об этом задуматься; потолок словно опускается ниже. Всё ниже. Давит. — Я пока не могу это назвать. Дай мне… дай немного времени. Звук, который он издаёт в ответ, похож на уступку. Сколько тебе потребуется. И она чувствует, как его присутствие начинает ослабевать. Отпускает её, постепенно растворяясь. Но почти исчезнув, он будто задерживается на пороге. Оборачивается, чтобы сказать ещё кое-что. Я должен тебя предупредить. У ритуала есть ещё одна сторона. Скрытый эффект, который проявится в ближайшие дни. Она замирает. Для Малфоя он будет сильнее, чем для тебя. Но ты можешь заметить, что его присутствие стало более ощутимым, чем ты помнишь. Насыщенным? — В каком смысле? Вам будет непросто держаться друг от друга на расстоянии. Она резко выдыхает и проводит ладонью по лбу, откидывая волосы назад. Замечательно. Остаётся только представить, во что именно это выльется — и все возможные варианты кажутся ей одинаково катастрофическими. — Ты предупредил Малфоя? В голосе волка сквозит улыбка. О, я уверен — он уже знает.

***

Недели. Целые недели того, что она может назвать лишь чистым, неразбавленным адом. Это не то, что принято называть испытанием. Испытанием было совмещать все предметы на третьем курсе. Испытанием — вызвать телесного Патронуса. А это — стихийное бедствие. В понедельник после ритуала она входит в класс трансфигурации и впервые снова видит его — и ощущение такое, будто её оглушили тяжёлым молотом. Он сидит в другом конце класса, рядом с Забини. И в том, что он делает, нет ничего примечательного. Просто достаёт книги из сумки. Но её взгляд мгновенно цепляется за его руки — и то, как пальцы скользят по кожаному переплёту, отзывается в ней так, словно он касается её. Он никогда её так не касался. Не по-настоящему. И всё же теперь она с пугающей ясностью представляет, каково это было бы. Глаза Малфоя резко поднимаются — он ловит её взгляд. Должно быть, чувствует через связь, как её накрывает. И дальше становится только хуже. Этот взгляд лишает её равновесия. Ноги подкашиваются. Она почти врезается в ближайшую парту и удерживается лишь потому, что Дин успевает подхватить её за локоть. — Всё в порядке, Гермиона? Нет. Нет. Совсем нет. Во рту пересохло, а Малфой начинает потеть. Она понимает это не только по тому, как он резко тянет галстук, ослабляя узел, — не только по блеску кожи, который ловит свет. Она чувствует это иначе. Почти улавливает запах. Солёный, плотный запах тела. В нём нет ничего постороннего — ни мыла, ни духов. Только он. Ничем не смягчённый. Ноги подгибаются. Хочется опуститься на пол, зарыться лицом в этот запах и перестать существовать. Она крепко зажмуривается, пальцы впиваются в край парты, удерживая её на ногах. Дин уже поднялся, его обеспокоенный голос звучит глухо, ладонь на её руке ощущается как что-то далёкое. Почти чужое. Но по другую сторону класса она отчётливо слышит, как резко отодвигают стул. Дыши, приказывает волк, его голос врывается внезапно. Оба. Не устраивайте сцен. Как не сорваться? Ноги дрожат, сердце сбивается с ритма, и она ощущает, как у Малфоя сводит желудок. Стягивает внутрь. Словно он не ел несколько дней. Пустота. Почти звериный голод. Скажи, что с тобой всё в порядке. — Всё… в порядке, — выдыхает она хрипло. Тебе дурно. — Просто кружится голова. Открой глаза. Улыбнись ему. Она с усилием поднимает тяжёлые веки, заставляет губы изогнуться в улыбке, глядя на Дина, и тихо благодарит его. Хорошо. Ещё один вдох. Она глубоко вдыхает, отталкивается от парты и выпрямляется, удерживаясь на ногах самостоятельно, изо всех сил стараясь не замечать, сколько взглядов сейчас обращено на неё. Малфой, сядь. Когда волк обращается к нему, в голосе больше нет мягкости. Мгновение напряжённого колебания — и Малфой тяжело опускается обратно на стул. Она слышит, как он что-то вполголоса говорит Забини, придумывая оправдание. Чем ближе вы будете, тем легче станет держать себя в руках. Сядь за парту перед ним. Иди так, будто голова всё ещё кружится. Она и не притворяется, у неё и правда кружится голова. Тяжёлый запах Малфоя будто заполняет пространство, вытесняя воздух. За партой перед Малфоем сидит Невилл, и это почти благословение. Единственная маленькая передышка в этом кошмаре. Она буквально опускается на стул рядом с ним, делая вид, что не замечает его встревоженного взгляда, и лишь когда профессор Макгонагалл входит в класс, отвлекая внимание на себя, наклоняется к Невиллу и тихо объясняет. При слове «ритуал» его глаза расширяются. Он, очевидно, решает, что ей больно, и она не спешит его разубеждать. В каком-то смысле это и есть боль. Половину урока она не способна сосредоточиться ни на чём, кроме ноющей пустоты у них обоих внутри. Кроме спутанных мыслей Малфоя. Ни на чём, кроме... …чёрт… …пахнет чёртовым океаном… …чёрт, чёрт, чёрт… Она чувствует, как его ногти врезаются в лакированное дерево парты. Её собственные впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы — единственное, что удерживает её здесь. Пот стекает по вискам, мысли рассыпаются. Ни одно слово из объяснений Макгонагалл не откладывается в памяти. Она никогда не узнает, что случилось бы, выдержи она весь урок в таком состоянии. Перелом был уже совсем близко. Но примерно за четверть часа до конца Невилл осторожно толкает её локтем. Она смотрит на него — наверняка с тем самым диким, расширенным взглядом загнанного зверя, — и видит, как он едва заметно кивает куда-то вниз, между ними. Она опускает глаза. Малфой вытянул вперёд одну из своих длинных ног. Можно было бы решить, что это случайно. Но носок его ботинка почти упирается в заднюю ножку её стула. Дальше он просто не дотянется. Слишком близко, чтобы быть совпадением. Понимание приходит сразу. Она без раздумий отводит ногу назад — совсем немного. Ровно настолько, чтобы край блестящего чёрного ботинка коснулся её голой щиколотки. И напряжение отпускает. Резко, почти болезненно. Она выдыхает вслух. Малфой — тоже. У него это выходит грубее, почти как стон, и он тут же прикрывает его кашлем, прочищая горло. Где-то сбоку она замечает, что Невилл краснеет. Это настоящая беда. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько лишённой контроля. То, что казалось лёгким, почти невинным интересом, вдруг перешло грань. Стало навязчивым и почти болезненным. Она опускает голову на ладонь и впервые решается попробовать — не просчитывая, не готовясь. Мы вляпались. Ответ приходит через несколько секунд. Это уже не голос волка. Резче. Грубее. И всё равно в точку. По уши. И с этого всё и начинается. Недели, от которых никуда не деться.