Don't Look Back / Не оглядывайся

Чем дальше они держатся друг от друга, тем легче становится. Всё рушится, когда расстояние сокращается. И она всерьёз задумывается о том, чтобы написать профессору Макгонагалл. Какая разница, насколько это будет унизительно? Попросить поменять расписание вряд ли хуже того представления, которое они вынуждены разыгрывать всякий раз, когда оказываются в одном помещении. За эти недели она уже слишком часто выставляла себя на посмешище. Хотя бы тот случай, когда она села за стол Слизерина. Был понедельник. После двух полных дней, проведённых порознь, она совершенно не готова к тому, как накрывает её присутствие Малфоя. Она идёт к его стороне Большого зала будто под гипнозом, почти не приходя в себя, и опускается на свободное место между Миллисентой Булстроуд и Эдрианом Пьюси, не отдавая себе отчёта, что вообще делает. Именно Эдриан возвращает её к реальности. Он наклоняется ближе, перехватывая её взгляд, брови вскинуты так высоко, что почти исчезают под волосами. Похоже, он хотя бы смутно понимает, что происходит. — Что? — спрашивает она, всё ещё не замечая ни моря тёмно-зелёных галстуков, ни ошеломлённых лиц вокруг. Её слишком захлёстывает облегчение от того, что теперь их разделяют всего несколько шагов. Малфой смотрит на неё через стол — разинув рот, с застывшим взглядом; каждая мышца напряжена, вилка зажата в пальцах так крепко, будто вот-вот погнётся. — Ты заблудилась? — в голосе Эдриана смешиваются насмешка и предостережение. Осознание приходит к ней слишком медленно. В итоге ей приходится делать вид, будто она просто остановилась завязать шнурок, и возвращаться за стол Гриффиндора с пылающими щеками. Лишь у Невилла в глазах отражается не только ужас, но и сочувствие. Она садится рядом с ним. Остаток завтрака проходит в попытках уклониться от вопросов... — Гермиона, ты… в последнее время хорошо себя чувствуешь? — и в тоскливой мысли о том, как бы сейчас пригодился маховик времени. В коридорах проходить мимо него ещё тяжелее. Эти короткие встречи похожи на борьбу с притяжением. И всякий раз она слышит, как он мысленно приказывает себе не смотреть. …если посмотришь — не отведёшь взгляд… …не надо. Не надо. Чёрт, не надо… …великолепно. Просто, чёрт возьми, великолепно… Однажды, когда он проходит мимо, его пальцы на долю секунды задевают её внешнюю сторону бедра — задерживаются у края юбки — и тут же исчезают вместе с ним. Мысленной связью они почти не пользуются. С тех пор как состоялся ритуал, Малфой обращался к ней лишь однажды — на чарах. С другого конца класса она ощущает его взгляд. Чувствует, как в животе у него стягивается узел напряжения. И вдруг... Ты не могла бы перестать пользоваться этим чёртовым парфюмом? В голосе раздражение, но ещё явственнее — отчаяние. От её ответа его спина будто каменеет, словно его обдало ледяным ветром. Я не пользуюсь парфюмом. Чёрт, — отзывается он с исчерпывающей выразительностью, и больше ничего не следует. Она думает, что лучше и не скажешь.

***

Сова, которую она ждала больше месяца, прилетает в середине недели — за два или три дня до следующего полнолуния. Мисс Грейнджер, Надеюсь, ваши занятия идут успешно. Если сегодня после обеда вы найдёте время зайти ко мне в кабинет, я был бы рад поговорить с вами. С искренним уважением, профессор Дамблдор До самого порога его кабинета она убеждена, что разговор пойдёт о Кэти Белл. Но улыбка Дамблдора слишком спокойна для человека, собирающегося кого-то наказывать. — Рад видеть вас, мисс Грейнджер. За стёклами очков поблёскивают глаза, и он жестом указывает на кресло напротив. Она невольно ахает. — Профессор… ваша рука… Рука чёрная, сморщенная, как высохшая ветка; тёмный след поднимается к запястью и там исчезает. — Ах. — Улыбка его становится только светлее, хотя он убирает руку за спину. — Прошу прощения, вид действительно способен напугать. Всего лишь неудачный исход заклинания. Уверяю вас, повода для тревоги нет. Она осознаёт, что всё ещё смотрит на него, лишь когда он вновь жестом предлагает ей сесть — уже другой рукой. — Прошу. Она садится. — Лимонный леденец? — Нет, спасибо, профессор. Дамблдор удобно устраивается в кресле и смотрит на неё с той же мягкой, но непроницаемой внимательностью. — Как вы поживаете? — Хорошо, сэр. Она понимает, что вопрос не так прост, как звучит, но не знает, насколько глубоко он намерен зайти. — Успеваете по занятиям? — Разумеется, сэр. Он тихо смеётся и поднимается. — Глупо было спрашивать. Фиолетовая мантия мягко шелестит, когда он подходит к одному из высоких книжных шкафов, тянущихся вдоль стены. — Что ж, мисс Грейнджер, не стану ходить вокруг да около. Я уделил некоторое время чтению о парамурах. У неё перехватывает дыхание. Возможно, разговор о Кэти Белл был бы проще. — Это область, в которой я не могу назвать себя знатоком, — продолжает он, — и я счёл необходимым восполнить пробелы, чтобы лучше понимать, с чем вы столкнулись. — Я… — она сцепляет пальцы, чувствуя неловкость. — Не уверена, что мне вообще можно помочь, профессор. Его улыбка становится мягче. — Разумеется, произошедшее нельзя обратить вспять. Вы — парамур. И им останетесь. Из его уст это звучит как приговор. — Однако это не означает, что я не могу предложить поддержку. — Он поправляет очки. — Полагаю, мистер Пьюси и мистер Лонгботтом уже оказали вам некоторую помощь. Переживать подобное в одиночестве непросто. Я бы не хотел, чтобы вы чувствовали себя одинокой, мисс Грейнджер. Она не сразу находит, что ответить. — Спасибо, сэр. Он снимает с полки книгу и перелистывает её, продолжая говорить. Та самая, что одалживала ей Тонкс — обложку она узнаёт сразу. — Больше всего меня тревожит, — произносит он, загибая угол страницы, — противоречивость сведений в имеющихся источниках. Насколько я понимаю, природную магию следует уважать и принимать, а не бояться её. — Природную магию, сэр? — Магические явления, не вызванные заклинанием, а рождающиеся из самой магической природы существа. Парамуры по своей сути — явление естественное. Их связь — то, что мы, ведьмы и волшебники, не в силах до конца постичь. — Но… — она слегка хмурится. — Разве оборотни действительно считаются естественными, сэр? Их состояние возникает после укуса, а не по воле природы. — Совершенно верно. Его глаза вспыхивают — ему явно нравится ход её мысли. — И всё же где-то должен был появиться первый. Полагаю, природа хотела, чтобы оборотень существовал. Так же, как хочет, чтобы существовали вы, мисс Грейнджер, — парамур. — Боюсь, я не совсем понимаю, профессор. — Простите. — Он негромко смеётся и возвращается в кресло. — Я нередко говорю окольными путями. Суть в следующем: природная магия — самая чистая из всех. Её не следует подвергать сомнению. Парамуры, насколько я успел понять, долгое время были окружены дурной славой. Я не хочу, чтобы вы повторяли ошибку авторов этих книг — чтобы начали считать себя чем-то вроде… изъяна. Это не ошибка. Это звучит одновременно и излишне, и совершенно в духе профессора Дамблдора — найти время лишь для того, чтобы убедиться, что она принимает собственную судьбу. — Я больше не думаю об этом как о проклятии, — говорит она, глядя на свои руки на коленях — и это правда. — Проблема была не столько в самой связи, сколько в том, с кем меня связали. — Ах да. Когда она поднимает глаза, в его взгляде сочувствие. — Мистер Малфой. Возможно, это прозвучит не слишком уместно, но у меня всегда была слабость к иронии. Со стороны так рассуждать легко. Она сдерживается, чтобы не фыркнуть. — Однако я искренне убеждён, что в мистере Малфое куда больше, чем кажется на первый взгляд. Я бы посоветовал лишь одно — проживать это день за днём и оставить место для того, чтобы он сумел изменить ваше мнение. — Он уже изменил, — вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать. Улыбка Дамблдора становится шире, почти лучистой. — Прекрасно. Он мягко хлопает ладонями, и её взгляд невольно вновь останавливается на его почерневших пальцах. — Мне очень приятно это слышать. Насколько мне известно, нет никого более подходящего для того, чтобы справиться с подобным, чем вы. Продолжайте поступать так, как поступали до сих пор, и знайте: я всегда рядом, если вам понадобится поддержка или просто собеседник. И это всё? Его слова ясно дают понять, что разговор окончен. Она осторожно поднимается на ноги, всё ещё удивлённая. Он не останавливает её, пока она не подходит к двери. — О, мисс Грейнджер… — Да, сэр? — Позвольте дать вам ещё один совет, если вы не сочтёте его навязчивым. Она оборачивается. За считаные мгновения выражение его лица меняется. Прежняя мягкая приветливость исчезает; взгляд становится серьёзным. — Вас ждёт долгая дорога, несомненно полная непростых решений. Ставьте связь выше всего остального. Делайте всё необходимое, чтобы защитить её и взрастить, ибо она не собьёт вас с пути.

***

Ночь перед полнолунием. Она отмечает даты в блокноте и в этот раз следит за ними особенно внимательно — первое полнолуние после ритуала. Будет ли оно другим? Лучше? Хуже? Она лежит в постели и думает, теряя ощущение времени. Малфой этого не упускает. Ты не спишь, да? К голосу волка она уже привыкла. К его — нет. От него она вздрагивает, тело под одеялом невольно напрягается. Да. Ты ведь понимаешь, что когда начинаешь всё это прокручивать, именно мой желудок сводит узлом? Она тихо фыркает и снова расслабляется. Что ж, извини за то, что существую. Благодарю. Она закатывает глаза и не замечает, как переворачивается на бок и вдруг перестаёт ёрзать. Малфой выдерживает паузу, прежде чем снова заговорить. Чего Дамблдору от тебя понадобилось? Как ты... Я видел, как ты заходила к нему. И, скорее всего, слышал её путаные мысли, понимает она. Он просто хотел убедиться, что со мной всё в порядке. Зачем? — голос Малфоя сух. — Ты что, обращаешься в безмозглое чудовище в полнолуние? Она вздыхает. Он давал мне советы. Говорил, чтобы я не воспринимала связь как проклятие. Не всё в этом мире направлено лично против тебя, Малфой. Он это пропускает мимо. И по-прежнему без обвинения в покушении? С Кэти всё в порядке. Это нельзя назвать покушением. Тогда попыткой сделать невесть что. Привилегии Гриффиндора всё ещё действуют? Она фыркает в подушку. Иди спать, Малфой. На этот раз пауза тянется дольше. И почему-то совершенно ясно, что он всё ещё не уходит — остаётся в её мыслях, перебирая слова, решая, стоит ли их произносить. Надо что-то с этим делать. Обычно она спросила бы, что он имеет в виду. Но сейчас слишком легко уловить направление его мыслей. С тем, как мы себя ведём, кто-нибудь непременно всё поймёт. Не обязательно. Да, их поведение нелепо, но она почти уверена, что никто ни о чём не догадывается. Судя по тому, что она слышала — Гарри и Рон шепчутся так, что слышно на весь коридор, — большинство считает, что она подхватила какую-то разновидность «чёрной кошачьей лихорадки». Это хотя бы объясняет, почему она всё время теряет равновесие. Ты и так знаешь, что будет, если мы попытаемся разорвать связь. В его тоне слышится почти уязвлённость. Я не собираюсь её разрывать. Тогда что ты предлагаешь? Он медлит. Она начинает распускать край наволочки, не отрывая пальцев от ткани. Волк говорит, что поможет только одно. Малфой почти никогда не упоминает волка, если может этого избежать. Значит, для него это действительно тяжелее, чем для неё, хотя она и представить не может, как это возможно. И что же? По связи разливается общее смущение — горячее, как начинающаяся лихорадка. Малфой пытается задавить его раздражением. Ты прекрасно знаешь. Сохранять спокойствие трудно, когда понимаешь, что самые потаённые мысли могут в любой момент отозваться в его голове. И всё же она старается говорить ровно. Секс. Ладони Малфоя влажные, но голос он удерживает ровным. Если зацикливаться — станет только хуже. Мысль о том, что она занимает его разум, действует на неё почти одуряюще. По спине пробегает непроизвольная дрожь. Некоторые виды зуда усиливаются, если их чесать. На это у него не находится ответа. И что тогда? Она чувствует, как он переворачивается на живот, почти с раздражением уткнувшись лицом в подушку. Я не могу дышать, когда ты так делаешь. Мысль вырывается у него слишком быстро, слишком честно, чтобы он успел её остановить. Я не могу дышать, когда ты просто существуешь. Она тихо втягивает воздух, и он сразу начинает оправдываться. Я не это имел в виду. Ты понимаешь, о чём я. Я просто... Если ты переспишь со мной, тебе станет легче дышать, Малфой? У неё самой перехватывает горло, когда он сглатывает. Между ними опускается тяжёлая тишина. Она чувствует, как он перекручивает её слова. Слышит в них насмешку, которой не было. Обещаю, я не смеюсь над тобой. Он отвечает резче. И с чего бы тебе насмехаться? Ты сама ведь не была ни с кем. У неё вырывается короткий, почти изумлённый смешок. Боюсь, это только всё усложнит для тебя, Малфой, но я не девственница. Тишина становится оглушающей. У него хрустят костяшки — он сжимает и разжимает пальцы. Ты лжёшь. Наши сознания переплетены. Ты знаешь, что я не лгу. В животе у неё поднимается что-то едкое, неприятное — это идёт от него. Кто? — требует он. Разве это важно? Уизли? Его температура растёт, кулаки сжимаются так, что, кажется, перекрывают кровь. Поттер? Маклагген? Она не ожидала, что сама мысль вызовет у него такую бурю. Скажи мне, — резко бросает он. И когда она молчит, в голосе появляется отчаяние. — Пожалуйста, не делай этого. Малфой… Хотя бы скажи, был ли это кто-то из них. Я не обязана тебе отвечать. Это был кто-то из них? Его сердце колотится так быстро и неровно, что она сама начинает покрываться потом. Нет. Она уступает, только чтобы унять этот бешеный ритм. Нет. Ни один из них. Словно у него спадает жар. Она чувствует, как он делает глубокий, выравнивающий дыхание вдох — и разжимает кулаки, побелевшие от напряжения. Несколько минут они лежат в тишине, наступившей после. Всё ещё немного оглушённая, она даёт ему прийти в себя после того, что только что произошло. Позволяет его сердцу вернуться к привычному ритму. Странно, что она вообще знает, каким он должен быть. Знаешь… девственность — довольно условное понятие. Она и сама не до конца понимает, как сделать собственные мысли мягче, но надеется, что они прозвучат именно так. Каждый опыт разный. «Первый» не обязан быть самым важным. Малфою требуется ещё секунда-другая, чтобы окончательно взять себя в руки. Тебя растили не в моей семье. Чистокровные назначили бы цену девственности, если бы могли. Меняли бы её на услуги. От этой мысли у неё сводит желудок, и горечь проступает сама собой. Они бы и меня уничтожили, как вредителя. Ответ обрушивается, как удар хлыста. Так быстро и так резко, потому что голос не один. Наслаивается. Он и волк говорят вместе. Любой, кто попытается, — покойник. Она никогда прежде не слышала, чтобы они говорили в унисон. По крайней мере, не осознавала этого. И, судя по растерянному отголоску, который приходит к ней по связи сразу после, Малфой тоже. Часть её хочет сказать ему, что метка на его руке говорит об обратном. Но она принимает мгновенное решение — не даёт ему зацепиться за это, выбирая сосредоточиться только на тепле, разливающемся в груди. Спасибо, Малфой. Он явно стремится сменить тему. Даже если новая почти так же опасна. Ну? И что ты предлагаешь с этим делать? От его формулировки у неё дёргаются брови. Она фыркает. Это ты так просишь девушку переспать с тобой? А чего ты ожидала? Ну, не знаю. Она переворачивается на другой бок, разглядывая узор полога. У волка, знаешь ли, с речами получше. Может, тебе стоило спросить у него. Она чувствует, как у Малфоя сужаются глаза. Взгляд наверняка хищный. Поэзия — не по моей части. Попробуй. Это телепатический эквивалент того, чтобы встретить этот взгляд в упор. Подняться на носки, как тогда, в пустом классе, и оказаться у него прямо перед лицом. Но Малфой так просто не клюёт. Что, чтобы выставить себя идиотом? Нет. Я не собираюсь становиться на колени и умолять тебя, Грейнджер. Я не хочу, чтобы ты меня умолял. Он снова теряет самообладание. Тогда какого чёрта ты вообще хочешь? Хочу, чтобы ты попросил меня нормально. Хочу предложение без твоего обычного яда. Малфой фыркает и начинает массировать лоб, словно у него от неё разболелась голова. Она знает — не разболелась. Почему ты всегда всё усложняешь? Боюсь, ты по-прежнему двигаешься совсем не в ту сторону. Да чтоб тебя… Ну же, Малфой. Попроси нормально. Я знаю, ты можешь... — Я, чёрт возьми, не могу, — внезапно срывается он, громче, чем когда-либо раньше. — Не могу попросить тебя «нормально», ты понимаешь? Потому что если я скажу, что хочу быть милым — я совру. А ты, как сама сказала, сразу это почувствуешь. Я не хочу делать с тобой красивые, аккуратные, поэтичные вещи — что бы там ни шептал волк. Я не хочу быть вежливым. Я, если честно, хочу трахать тебя до боли. Горячий румянец вспыхивает у неё на щеках, дыхание вдруг становится коротким. Сложно удержать равновесие между странным ощущением победы, она всё-таки заставила его это произнести, и потрясением от того, что он на самом деле хочет. Вот видишь? — требует он. — Совсем не то, на что ты рассчитывала, да? Она делает самый глубокий вдох, на какой способна, переворачивается на спину — ей внезапно становится слишком жарко. На этом этапе нет смысла притворяться. Ты чувствуешь то же, что и я, Малфой. Проверь сам. Это мгновенно заставляет его замолчать. Потому что невозможно, чтобы он не чувствовал. Как кровь стремительно разгоняется по её венам. Как предательски сжимается низ живота. Как бёдра непроизвольно смыкаются. Мне больше нравится, когда ты говоришь прямо. И если… если это то, чего ты хочешь, — думаю, я могла бы тебе это дать. Когда? — вырывается у него, почти срываясь. Слишком резко, слишком напряжённо, чтобы это было осознанно. Она позволяет улыбке медленно расползтись по губам, а румянец становится только ярче. Найди меня после полнолуния. Посмотрим, правда ли это помогает унять зуд. Предвкушение Малфоя ощущается почти физически, как разряд тока. Она чувствует, как он резко втягивает воздух и замирает, одновременно с облегчением и с изумлением, будто до последнего не верил, что она действительно согласится. Восторженное одобрение волка накрывает следом — гулким эхом, усиливающим это чувство.

***

Малфой решает пойти на ужин в ночь полнолуния. Зимой, когда луна поднималась слишком рано, она замечала: ближе к вечеру он запирался у себя и больше не выходил. Но сегодня у него есть примерно час, прежде чем она начнёт медленно выползать из-за горного хребта. Она старается не смотреть на него слишком откровенно. Но предвкушение добралось и до неё, и мысли снова и снова возвращаются к их договорённости. Эта ситуация совсем не похожа на ту, что была с Виктором. С ним не было связи. Не было связывающего сверхъестественного элемента. И уж точно не было общей истории. Не такой, как у них с Малфоем. И даже тогда она нервничала рядом с Виктором. Сейчас же ей кажется, что с Малфоем она и вовсе оцепенеет. Но странное чувство — эйфория от общей тайны. Не той, что она носила в себе последние месяцы, со всеми её сложностями и опасностями. Эта тайна ощущается иначе. В ней нет прежнего удушья. Она кажется безопасной. Захватывающей. И она изо всех сил старается, чтобы всё это не просачивалось напрямую к Малфою по их связи. К счастью, есть серьёзное отвлечение, которое не даёт ей окончательно зациклиться. На ужин действительно приходит Кормак Маклагген. Это первый раз, когда она видит его с той ночи во дворе. В последующие недели он почти не появлялся — возможно, давая лицу зажить. А может, просто прятался от собственного унижения. Но теперь он вернулся. Чуть искривлённый нос — единственное напоминание о работе волка. Похоже, вправлял сам. Мадам Помфри стала бы задавать слишком много вопросов. Он садится в стороне от большинства своих друзей, далеко на краю гриффиндорского стола, мрачно уставившись в тарелку. Малфой тоже это замечает, и она не упускает ту короткую вспышку ядовитого удовлетворения, что скользит по их связи. Жёсткая, почти хищная полуулыбка рассекает его лицо с другого конца Большого зала. С волком или без, он прекрасно знает, что именно он чуть не утопил Кормака Маклаггена в его собственной крови. И ей нравится, что ему это нравится. Без четверти шесть Малфой поднимается из-за стола — ровно тогда, когда она и ждала. Её почти тянет воспользоваться связью и спросить, не проводить ли его до Визжащей хижины. Но он выглядит достаточно спокойным: перекидывает сумку через плечо и на ходу делает глоток из фляжки, выходя из Большого зала. Поэтому она просто думает: Удачи, — и отпускает его. В ответ в его голосе звучит почти смешок. Не уверен, что мне нравится, как это прозвучало, Грейнджер. И он прав. Она сказала это слишком рано. Кормак вскакивает со своего места в ту же секунду, как видит, что Малфой сворачивает за угол. И становится совершенно ясно: он ждал. У неё всё внутри обрывается; воздух вырывается из груди резким толчком, когда она видит, как Кормак устремляется следом. Словно отражения друг друга, они с Эдрианом вскакивают одновременно — с разных концов зала. Но у неё нет ни секунды, чтобы порадоваться, что он тоже это заметил. Она уже бежит — огибает столы, распахивает золочёные двери, забыв, что кто-то может смотреть. Первый удар сбивает её с ног — боль разливается по левой стороне лица, вспыхивает ослепляюще ярко. Она едва удерживается, налетает плечом на стену сразу за выходом. В ушах звенит. Сквозь звон она смутно различает, как мимо проносятся шаги Эдриана. Пальцы судорожно ищут палочку. Она моргает, пытаясь прогнать жгучую пелену перед глазами, и, пошатываясь, бросается дальше по коридору — туда, откуда уже доносится крик. Кормак успевает ударить всего один или два раза — не больше. Уже через несколько секунд Эдриан бьёт его заклинанием Tempest, и тот валится на каменный пол, извиваясь, пока по рукам и ногам пробегают тонкие разряды. Но сейчас он — последнее, что её волнует. Она видит только Малфоя. Он стоит на коленях, опираясь на руки, и хрипло, отчаянно повторяет: — Нет… нет… нет… Пальцы растопырены в луже серебристой жидкости. И всего через мгновение, когда её взгляд выхватывает фляжку — отлетевшую на несколько метров по каменным плитам, — она чувствует запах. — Малфой… — выдыхает она, ошеломлённо. К этому моменту крики Кормака уже, без сомнений, слышны по всему коридору. Где-то в глубине замка хлопают двери, раздаются быстрые шаги — шум стремительно приближается. — У тебя есть ещё? — Нет, я… нет. И тут Эдриан хватает Малфоя за руки и рывком поднимает его на ноги. — Уходим. Сейчас. Пошли. Малфой сопротивляется, тянется назад, выворачивается, чтобы посмотреть на неё. Она снова каменеет. Стоит и беспомощно смотрит, как его уводят. — Ты… слушай меня, Грейнджер! Слушай! — кричит он, указывая на неё даже в тот момент, когда Эдриан сковывает ему запястья. — Не подходи ко мне. Держись подальше, слышишь? Держись от меня подальше! Мне плевать, что ты чувствуешь. Клянись мне, чёрт возьми... Эдриан затаскивает его за высокие двери во двор, и голос обрывается. С её губ срывается дрожащий выдох. Кормак тихо стонет, приходя в себя. Коридор заполняется учителями. Волчье зелье медленно впитывается в трещины камня. Она смотрит на серебристые следы — и понимает, что выбора у неё нет.