Don't Look Back / Не оглядывайся

Каждая секунда на счету. Она слышит, как кто-то из преподавателей зовёт её по имени. Возможно, это Макгонагалл, она не уверена. Она уже сворачивает за угол, мчится по коридору к ближайшей лестнице. Времени нет. Совсем нет. Она это знает. Но всё равно должна попытаться. Слепой страх Малфоя бьёт по ней, как огненный удар, растекается по венам. Он полностью её захватывает. И так же ясно, как она понимает, что времени не хватает, она понимает и другое — выбора нет. Ему нужно волчье зелье. Ноги сами несут её, почти без участия разума. Прямо к пустой стене, за которой скрывается Выручай-комната. Она делает дрожащий вдох, закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться. Мне нужно волчье зелье. Больше всего мне нужно волчье зелье. Волчье зелье. Волчье зелье. Она удерживает эту мысль, не давая ничему другому прорваться, чтобы комната не могла ошибиться. Чёрные кованые завитки уже должны были проступить на камне. Впусти меня. Мне нужно войти. Впусти. Она распахивает глаза. Стена остаётся прежней. — Что ты делаешь? — вырывается у неё. Ладони ложатся на холодный камень. — Впусти меня. Ничего. Пульс отдаётся в висках. Горячая боль вспыхивает в ладони, когда она с силой ударяет по стене. — Впусти меня! — Гермиона? Она резко оборачивается. С другого конца коридора к ней бежит Невилл. — Я… — Он добегает до неё и останавливается, тяжело дыша. — Я почувствовал запах волчьего зелья в Вестибюле. Что… что происходит? Сейчас не время для подробных объяснений, которых он ждёт. — Мне нужно сварить ещё. Немедленно. — Она снова поворачивается к стене и ударяет по камню ладонью. — Но я не могу попасть внутрь. Она меня не пускает. Я не… — Сколько тебе нужно? — Что? — Для зелья. Сколько стеблей тебе нужно? В его голосе звучит что-то такое, что заставляет её позволить себе надежду. Она оборачивается к нему, глаза чуть расширены. — Три стебля. Невилл вдруг засовывает руку в карман брюк и вытаскивает крошечный холщовый мешочек на завязках — слишком маленький, чтобы в нём могло поместиться хоть что-то серьёзное. Она смотрит на него с недоумением, пока он не запускает руку внутрь и не вытаскивает оттуда фикус в горшке высотой около шестидесяти сантиметров, аккуратно ставя его к стене. Заклятие Незримого расширения. — Они не совсем свежие, — говорит он, уже по локоть роясь в мешке. В какой-то момент он, кажется, натыкается на что-то острое и морщится. — Я… ай… я срезал их сегодня утром, но я… вот. Вот они. Он достаёт стеклянную банку и поднимает её между ними. И вид фиолетовых лепестков — словно первый полноценный вдох за долгие часы. Невилл откручивает крышку и пересчитывает медленно увядающие стебли. — У меня… эм… четыре? Да. Четыре. Ей хочется его поцеловать. Вместо этого она забирает банку и обнимает его за плечи, крепко прижимая к себе. — Спасибо. — Я мог бы… я могу помочь, если ты... Но она уже мчится по коридору, на ходу прокладывая путь к кабинету Зельеварения — так, чтобы не проходить мимо Большого зала. — Здесь тебе безопаснее! — бросает она через плечо, прижимая банку к груди, как спасение. Каждая секунда на счету.

***

Зелье варится на тридцать минут дольше положенного, и к тому моменту, когда над котлом начинает подниматься плотный белый дым, она уже искусала губы до крови. Малфоя трясёт — он тяжело дышит, скорчившись у стены где-то в Визжащей хижине. Она чувствует каждое его движение. Каждый рваный выдох. Но мысли у него спутаны, распадаются на бессвязные обрывки. …никогда… …не знаю… …а если я… Жестокий свет луны уже начинает наползать на горные вершины. Она видит его в окнах кабинета, и от этого у неё дрожат руки, когда она переливает зелье в пустую фляжку, снова и снова шепча: — Я успею. Успею. Я успею. А может, и нет. Стоит ей выйти из кабинета — уже готовой бежать, на пределе сил, — как она сталкивается с Эдрианом Пьюси и двумя преподавателями. Дамблдором и Макгонагалл. — Мисс Грейнджер, — начинает профессор Макгонагалл, мягко протягивая к ней руки, но паника накрывает её мгновенно. — Нет. Нет, вы не можете. Пожалуйста. Не надо. — Она пятится назад, но Эдриан уже оказался у неё за спиной, перекрывая путь. — Мисс Грейнджер… — теперь говорит Дамблдор. Его голос мягок, но руки подняты в том же успокаивающем жесте. — Постарайтесь сохранять спокойствие. — Я… нет, вы не… вы не понимаете. — Она качает головой, отступает, пока не упирается в дверь кабинета Зельеварения, и прижимает фляжку к груди, вдруг уверенная, что её попытаются отобрать. — Вы не понимаете. — Я прекрасно осведомлён о ситуации, — спокойно отвечает Дамблдор. — Мистер Пьюси немедленно сообщил мне. Можете быть уверены: мистер Малфой надёжно заперт в Визжащей хижине. Сами слова режут слух, в них есть что-то жестокое. Недоверие и возмущение искажают её лицо. — У него нет волчьего зелья. Как вы можете... — Волчье зелье — это вспомогательное средство, мисс Грейнджер, — говорит профессор Макгонагалл. — Не необходимость. Мистер Малфой просто перенесёт превращение так же, как и прежде. — Просто? — повторяет она, в ужасе. — Волчье зелье — это обезболивающее, успокоительное. Седативное средство. Вы правда считаете, что он должен пройти через это без всякого обезболивания? Что это вообще за... — Вы возмущены, дитя, — и это вполне объяснимо, — Дамблдор делает осторожный шаг к ней. — В своих исследованиях я встречал описания подобных симбиотических ощущений между парамурами. Однако, возможно, вас утешит следующее: не зафиксировано ни одного случая, когда парамур ощущал бы боль самого превращения. Известно, что связь её блокирует... — Вы думаете, я переживаю за себя? — резко бросает она и делает шаг к нему. Она не слышит собственного тона. Не осознаёт, с кем говорит. В её сознании есть только Малфой — один, беззащитный, заполняющий собой всё пространство мыслей. — Я должна ему помочь. Я… у меня нет выбора. Я... Эдриан перебивает её, становясь ближе с другой стороны. Она чувствует, как её будто загоняют в кольцо. — Малфой сам мне сказал. С ним всё будет в порядке. Это не то, с чем он не справится. — Он никогда не проходил через это так, — шипит она. — Не так. И всё же, даже произнося это, она отчаянно ищет в связи хоть что-то. Любой признак, который убедил бы её, что он не захлёбывается в собственном страхе. Ничего. Более того, теперь она почти не чувствует его вовсе. — Мисс Грейнджер, — голос Дамблдора становится твёрже, достаточно, чтобы вернуть её внимание. — Ваше волнение понятно. Однако как директор школы я обязан оградить вас от возможной опасности. Боюсь, в данный момент вы ничем не можете помочь мистеру Малфою, разве что постараться сохранить спокойствие. Следующие несколько часов, какими бы тяжёлыми они ни были для него, всё равно пройдут. В отношении мистера Маклаггена будут приняты дисциплинарные меры, и мы сделаем всё возможное, чтобы подобное больше не повторилось. Запас волчьего зелья будет подготовлен для... — Волчье зелье нужно варить свежим, — вырывается у неё. Дамблдор снова поднимает ладонь — мягко, но непреклонно, — заставляя её замолчать. — Мы примем все необходимые меры, уверяю вас. Изначально мистер Малфой выражал желание справляться со своим состоянием самостоятельно, однако теперь, полагаю, это уже не представляется возможным. Каждый дюйм её тела будто зудит от напряжения и от сомнений. От беспомощности. — Я не... — Ты сделаешь ему только хуже, — спокойно говорит Эдриан. Их взгляды сталкиваются. — Если пойдёшь туда. Ты не сможешь помочь. Только усугубишь ситуацию. Ты этого не знаешь, — хочет сказать она. Ты не знаешь, что между нами. Но слова так и не поднимаются к горлу. Дамблдор говорит уже мягче: — Полагаю, вам обоим не повредит хороший ночной отдых. Я могу попросить мадам Помфри приготовить снотворное зелье, если вы... — Нет. Резкость её голоса наконец доходит до неё самой, и она усилием воли берёт себя в руки. — Нет, благодарю. Дамблдор внимательно и непроницаемо смотрит на неё со спокойствием. — Хорошо. Утром я непременно навещу вас обоих. — Его взгляд переходит к Эдриану. — Не будете ли вы так любезны проводить мисс Грейнджер до её гостиной? От этих слов она чувствует себя несдержанным ребёнком, нуждающимся в сопровождении. Но ей больше нечего сказать. Ничего такого, что заставило бы их изменить решение. Сторона Малфоя в их связи растворяется — остаётся лишь глухой, ровный шум. Профессор Макгонагалл мягко сжимает её руку, когда она проходит мимо. Гермиона следует за Эдрианом по коридору подземелий. На мгновение она оборачивается через плечо, словно надеясь увидеть в лице Дамблдора отражение его истинных мыслей. Но выражение его лица остаётся непроницаемым. Фляжка в её руках кажется тяжёлой и бесполезной. — Ты слишком очевидна, — говорит Эдриан, когда они поднимаются по лестнице из подземелий. Он не смотрит на неё, настороженно оглядываясь, пока они проходят мимо Большого зала. — Твои чувства, твой гнев. Всё это написано у тебя на лице. Если хочешь сохранить эту историю в тайне, придётся научиться сдерживаться. — Мне не нужны от тебя наставления. — Тогда не давай повода их читать. У подножия Главной лестницы он замедляется, резко поворачивается на четверть оборота и широким жестом указывает ей идти вперёд, вынуждая пройти мимо него. — Если тебе кажется, что сейчас всё плохо, подожди, пока начнутся слухи. Полукровки и им подобные редко чувствуют себя в безопасности в магическом обществе. — Тебе-то об этом не знать, — тихо произносит она. Напряжённая пауза, последовавшая за этим, даёт понять, что он услышал. И, возможно, ей стало бы стыдно, если бы тревога не сводила желудок. Половину пути до гостиной Гриффиндора она думает о том, как вообще сможет заснуть. И, несмотря на сильное желание, не задаёт Эдриану ни одного вопроса. Не хочет знать, как именно Малфоя приковали. Каким он был в тот момент, когда Эдриан уходил. Какой взгляд стоял в его глазах. Половину пути до Гриффиндора она старается смириться с неизбежным. Но где-то на уровне четвёртого этажа их затихшая связь внезапно вспыхивает — резко, словно искра. И вдруг она слышит его отчётливо, ясно, без помех: Помоги мне. Носок её туфли цепляется за край ступени, и ей приходится ухватиться за перила, чтобы не потерять равновесие. Эдриан оказывается рядом, вопросительно приподнимая бровь. Грейнджер… Это сдавленный шёпот. Такой она от него ещё не слышала. В нём — отчаяние и страх. Грейнджер… помоги. Помоги мне. Пожалуйста. Её пальцы сильнее впиваются в перила, дыхание сбивается, будто лёгкие вдруг отказались подчиняться. — Что? — требует Эдриан. — Что такое? Секунд десять она колеблется, всматривается в его лицо, словно решая, сказать ли правду. Но в его взгляде слишком много сомнения. И одного взгляда на фляжку, сжатую в её левой руке, достаточно, чтобы решение стало окончательным. Она отпускает перила и торопливо вытаскивает палочку из кармана юбки. Рука не дрожит, когда она направляет её прямо ему в лицо. — Stupefy, — тихо произносит она. Эдриан оседает на ступени, словно кукла с оборванными нитями. Помоги мне. Чёрт, пожалуйста… помоги. Голос Малфоя едва слышен, но от него у неё сводит живот, будто он кричит изо всех сил. Не раздумывая больше ни мгновения, она перешагивает через тело Эдриана и мчится к проходу Одноглазой Ведьмы. Я иду. Больно. Пожалуйста… больно. Пожалуйста. Эти слова настигают её в тот момент, когда она выбирается из подвала «Сладкого королевства». Она спотыкается, едва не падает, мчится через тёмный зал, на секунду забыв о магии. Чтобы открыть дверь снаружи, она разбивает стеклянную вставку, раня руку осколком — рукав рвётся, ткань цепляется за край рамы. В Хогсмиде в этот час пусто — уже почти девять. Луна светит ярко и безжалостно над крышами, когда она мчится к Визжащей хижине, снег хрустит под её ногами. Я почти на месте. Обещаю. Теперь она почти не чувствует его — только слышит его мольбу, и с каждым словом боль в груди становится глубже. Она не опоздала. Пока он способен говорить — не опоздала. И она отчаянно держится за образ: вот она склоняется к нему и вливает в него всё до последней капли волчьего зелья. Тёмный силуэт Визжащей хижины вырастает на вершине холма — в её обезумевшем восприятии он кажется огромным. Когда она протискивается между перекладинами покосившейся калитки, один из локонов цепляется за торчащий винт, но боль почти не ощущается. И в доме тихо. Ни крика. Ни воя. Только... Пожалуйста. Пожалуйста… помоги. Я здесь. Дверь на этот раз не заперта. Ей требуется всего несколько секунд, чтобы пересечь первый этаж, ветер свистит в щелях между досками. — Малфой! — зовёт она, взбегая по шаткой лестнице через ступень. — Малфой, я здесь! Ответа нет. Но она помнит, какая это дверь — в перекошенном коридоре за лестничной площадкой. Глубоко вдохнув, она распахивает её, заставляя себя быть готовой ко всему. Он там. На коленях в центре комнаты, цепи тянутся от его запястий к противоположным стенам — всё ещё человек. — Малфой… — выдыхает она. В этом больше облегчения, чем страха. Он поднимает голову. Волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. — Грейнджер. Луна ещё не добралась до окон второго этажа, но его глаза уже изменились. Привычного серого больше нет — темнота выползает из зрачков и паутиной расползается по белкам. — Помоги мне. Она подаётся к нему и опускается на колени, дрожащими пальцами пытаясь открутить крышку фляжки. — Открой рот. Открой, — уговаривает она, придерживая его за подбородок, когда он запрокидывает голову. — Вот так. Да. Хорошо. Ни одной капле нельзя пропасть. Она переворачивает фляжку над его приоткрытыми губами и встряхивает её дважды, пока не убеждается, что он выпил всё до конца. Он даже не морщится от вкуса. Почти никак не реагирует — только тихо выдыхает и закрывает глаза. И остаётся так надолго: лицо обращено к потолку, грудь тяжело вздымается. — Всё будет хорошо. Просто дыши. Дыши, — шепчет она, впервые с тех пор, как вошла, замечая собственное дыхание. — Спасибо, — наконец произносит он, когда всё замедляется и в комнате воцаряется тишина. Голос у него низкий, спокойный — совсем не тот хриплый, безумный шёпот, что звучал у неё в голове. Она облегчённо выдыхает, наблюдая, как он медленно разминает шею из стороны в сторону. Постепенно он опускает подбородок. Глаза всё ещё закрыты. — Спасибо, — повторяет он. И добавляет: — Милая девочка, — голос вдруг становится мягким, почти бархатным. — Я знал, что ты придёшь. Она замирает, брови сходятся. Малфой открывает глаза. Теперь они не тёмные. В каждом зрачке — узкая светящаяся белая линия, словно тонкий разрез. Вытянутые, как у кошки. Горло будто сжимается, по спине пробегает холод. Она замирает. — Это… не ты? — тихо, осторожно произносит она. Может быть, после полнолуния он… другой. Лицо Малфоя искажается при этих словах. Он щурится, уголок губ медленно ползёт вверх. — Не я… — повторяет он, словно пробует мысль на вкус. — А это уже интересно. И вдруг он смеётся. Гермиона резко отшатывается, теряет опору и поспешно поднимается на ноги. — Нет, нет… — почти ласково тянет он, склоняя голову набок и не сводя с неё взгляда. — Не уходи. Всё сильнее она понимает, что совсем не узнаёт его голос. — Малфой, — резко окликает она, пытаясь вырвать его из этого состояния. — Хватит. Хватит — скажи мне, что происходит. Он лишь смотрит на неё снизу вверх, странно улыбаясь. Взгляд пустой. — Я так рад, что ты пришла. — Малфой. — Представь, если бы ты не пришла… Сердце начинает колотиться. Она отступает ещё на шаг, пытаясь достучаться до него через связь. Малфой. Малфой, послушай меня… — Как мне было бы грустно… — продолжает он. Его руки соскальзывают с бёдер и упираются в пол по обе стороны от тела, сжимаясь в кулаки. Цепи звякают, когда он подаётся вперёд. — Скажи, милая… а каковы на вкус твои внутренности? Резко вдохнув, она разворачивается и бросается к двери — но та тут же захлопывается прямо перед её лицом и запирается. Беспалочковая магия. — Не уходи. Нет, пожалуйста, не уходи. Я не хочу, чтобы ты это пропустила. Она судорожно хватается за палочку, снова и снова произносит отпирающее заклинание. Но каждый раз дверь тут же запирается вновь, ладонь соскальзывает с ручки, кожа становится влажной от пота. — Ну же… посмотри на меня, — говорит то, что теперь обитает в теле Малфоя. — Ты же не хочешь это пропустить. Лунный свет врезается в комнату. За её спиной натягиваются цепи — и что-то ломается с глухим, страшным треском. Она резко оборачивается и прижимается спиной к двери, одной рукой всё ещё сжимая ручку. Малфой согнут почти пополам, позвоночник выгнут так, будто его переламывают изнутри. Дыхание рвётся из горла сиплыми, звериными толчками. Ладони распластаны по полу, пальцы дрожат, жилы вздуваются под кожей. Лунный свет падает на него, и пальцы начинают выворачиваться. Суставы щёлкают один за другим. Ногти темнеют, утолщаются, вспучиваются, будто их выталкивает что-то изнутри. Доски пола трескаются под нажимом. Она моргает — и это уже не ногти. Когти. Изогнутые, плотные, почти чёрные. Они растут прямо на глазах, раздирая дерево, входя в него с глухим скрежетом. Раздаётся новый влажный, ломкий треск. Его тело дёргается так резко, что цепи взвизгивают. Позвоночник будто перестраивается, кости двигаются под кожей, выступают буграми. Рукава рубашки рвутся с сухим хрустом. Швы расходятся, ткань не выдерживает. Плечи расползаются шире. Бицепсы вздуваются. Кожа темнеет, густеет, словно под ней набухает чужая плоть. Цепи натягиваются до предела. Она не может пошевелиться. Тело её каменеет, пока она смотрит, как человек исчезает по частям. Всё происходит за считанные секунды. Малфой кричит — всего раз. Сдавленный, захлёбывающийся крик обрывается на полуслове, будто его заглатывает что-то изнутри, и в следующий миг перед ней уже не человек. Одежда разорвана, тело искривлено. Существо медленно поднимает голову и смотрит на неё. Длинная серебристая морда оттягивает губы, обнажая клыки, с которых капает слюна. Клыки — длиной с её пальцы, не меньше. И, не сводя с неё светящихся глаз, тварь поднимается во весь рост. Дыхание у неё перехватывает. Волк Люпина был не выше человека. Худой, почти болезненно тонкий. Этот — накрывает её своей тенью. Мышцы задних лап перекатываются под кожей, когда он выпрямляется, вставая на задние. Передние конечности слишком длинные, непропорциональные, свисают по бокам, и даже стоя во весь рост, когти всё равно скребут по полу. Из пасти валит густой, горячий пар. Он дышит тяжело и не отрывает от неё взгляда. И вдруг голос — тот самый, принадлежащий Малфою и в то же время чужой, — заполняет её голову. Я чую твою кровь, детка. По спине пробегает холод, волосы на затылке встают дыбом. Длинный влажный язык медленно скользит по клыкам — и этого достаточно, чтобы страх вернул подвижность её телу. Она резко разворачивается к двери и направляет палочку на замок. — Bombarda! Дверь вырывает с петель, она падает на пол с грохотом, и, прорываясь наружу, она слышит только смех у себя в голове. Дыхание рвётся, короткое, неровное. На лестнице подворачивается нога, она оступается и падает у самой нижней ступени, но тут же, не давая себе осознать боль, отталкивается ладонями и вскакивает на ноги. И когда она уже добегает до входной двери, она слышит их оба звука одновременно. Шёпот зверя — тягучий, почти певучий: Я иду за тобой. И цепи, вырывающиеся из креплений в стенах. Крик застревает в горле, и она вылетает наружу, в холод. Склон под Визжащей хижиной коварен — снег скользит под ногами, она едва удерживается. Под забором приходится протискиваться, она сдирает кожу на руке, занозы впиваются в ладонь. Она побежит через Хогсмид. По главной дороге — к замку. Будет бежать, пока лёгкие не начнут гореть. Она найдёт способ... И тогда из тени первого переулка впереди неё выползает оно. Впереди. Невозможно — и всё же. И то, как оно движется — крадучись, плавно, перетекая с лапы на лапу, то опускаясь, то поднимаясь вновь, — заставляет желудок болезненно сжаться. О, малышка… я гораздо быстрее тебя. Оно перекрывает ей дорогу — между ними не больше пяти метров. Остаётся только путь вправо. Запретный лес. Ты собираешься убегать от меня? — спрашивает чудовище, острыми, как бритва, когтями вычерчивая в снегу мелкие завитки, будто обдумывая её. О, прошу. Скажи, что побежишь. Загнанная добыча вкуснее. Ноги снова подводят её, будто вмерзают в землю. Она стоит, не в силах двинуться, и вынуждена смотреть, как зверь медленно склоняет голову то в одну сторону, то в другую. Волки не умеют улыбаться. Этот — умеет. — Если… — выдыхает она, голос срывается в жалкий всхлип. — Если ты… если ты причинишь мне боль… тебе… тебе тоже будет больно… Длинный язык снова скользит по клыкам. Глаза сужаются, будто он выбирает, куда ударить. Живот. Горло. Она не знает. Я очень на это надеюсь. Я этого жажду. Холод прокатывается по её телу, и вдруг зверь резко бросается вперёд — ложный выпад. Он играет. Когда она вздрагивает и втягивает воздух, эта жуткая улыбка становится шире. Беги. Её ноги дёргаются в снегу. БЕГИ! Крик вспыхивает в её голове в тот же миг, когда зверь запрокидывает морду и воет в ночь. Она пятится, спотыкается, резко поворачивает вправо с оборванным криком — и бросается в тёмный лес. Он этого и добивался. Ловушка — густые деревья, путаница троп, отсутствие направления. Но выбора у неё нет. Она ныряет под тёмный свод ветвей, не зная, выберется ли обратно. И почти сразу слышит за спиной тяжёлые, прерывистые шаги — они быстро сокращают расстояние. Лунный свет мелькает между стволами и кустами резкими вспышками, почти в такт её сердцу. Продираясь сквозь колючие ветки, она думает только об одном: сейчас её некому спасать. Никакая будущая версия самой себя не вырвется из темноты, не взвоет в луну. Это не тот бездумный зверь, к которому можно было быть готовой. Этот выбирает. Беги, беги, беги… — шепчет он, и в этом шёпоте слышится смех. Её нога цепляется за корень, и она падает лицом в мокрую землю. Здесь можно спрятаться. Не тогда, когда ты так пахнешь, — мягко предупреждает зверь. Сладко. Слишком сладко. Не тогда, когда я слышу, как кровь бьётся в твоих жилах. Но попробуй. Попробуй. В первые часы ей кажется, что это просто сон — слишком яркий и реальный. Что в любую секунду она судорожно вдохнёт и сядет в постели, вся в холодном поту. Если бы это случилось сейчас, она бы больше никогда ни о чём не просила. Никогда. Проходит ещё несколько часов, и она уже не сомневается: это не сон. Кровь, стекающая по пяткам из лопнувших мозолей, её собственная. Судороги в желудке, когда её выворачивает всухую, настоящие. Она даже не может остановиться, чтобы убрать волосы с лица. Волк охотится хладнокровно и методично. Он тратит драгоценные часы — драгоценные силы — и всё равно не ловит её. Намеренно. Он гонит её в колючие заросли, в пещеры, затянутые паутиной, держится достаточно близко, чтобы она слышала его дыхание. Иногда — достаточно близко, чтобы увидеть. Блеск глаза. Край когтя. Он царапает кору деревьев, путая её, лишая ощущения направления — левое становится правым, верх — низом. Он заставляет её играть по его правилам, и всё это время не перестаёт говорить, как сильно ему это нравится. Ты — моя добыча, маленькая. Моя награда. Я ждал так долго. Когда-то Гарри рассказывал ей о словах Василиска — угрозах на змеином языке, которые она не могла слышать. Она представляет, что они звучали примерно так. Позволь мне снять сухожилия с твоих костей, красавица. Я буду хорошим. Я буду осторожным. Я хочу увидеть, что у тебя внутри. Разве ты не знаешь, как опасно бродить по лесу одной? Лёгкие молят о передышке, будто готовы разорваться, металлический привкус крови не уходит из горла. Колени ободраны бессчётное количество раз, мышцы ног дрожат, почти не подчиняются. Не сдавайся. Нет — ещё не время. Ты ещё не кричишь так, как я хочу. Слёзы прочерчивают чистые полосы на лице, перепачканном грязью. Чудовище говорит, что не может дождаться, когда попробует их на вкус. Бесчисленное количество раз она пытается закричать, позвать на помощь. Горло разодрано до хрипа. Но этот лес не склонен к милосердию. Его обитатели скорее будут наблюдать, чем вмешаются. И Малфой её не слышит. Пожалуйста… пожалуйста, очнись. Пожалуйста, я умоляю тебя. Вернись. Вернись. Вернись. И именно в одну из таких мольб — спустя бесконечные часы этой ночи — волк решает, что достаточно проголодался. Глупая, маленькая… ты ведь правда веришь, что он тебе поможет? — мурлычет он, наблюдая, как она, шатаясь, выходит на знакомую поляну — ту самую, которую проходила уже сотни раз. Она знает здесь каждый камень, каждое дерево. Но так и не нашла край леса. Так и должно быть. Меня произвели на свет, чтобы охотиться на тебя. А тебя — чтобы быть съеденной. Она оступается и почти скатывается с холма, который ведёт к ручью. Раньше она уже сплёвывала туда кровь. Хочешь узнать, какой у тебя вкус? Может быть, удастся утопиться. Я скажу тебе, как только узнаю. Он ждал этого всю ночь. Из темноты он бросается на неё — рёв звучит, как крик умирающего человека. Она резко разворачивается, и в этом движении что-то подворачивается в щиколотке. Крик вырывается сам собой, она теряет равновесие и падает в мелкую ледяную воду, ударяясь спиной о камни. Палочка выстреливает беспорядочными заклинаниями — вспышки света, искры, всё, что приходит в голову, лишь бы оттолкнуть его. Но волк одним ударом когтей разрывает её руку — и она видит белёсый край кости. Палочка выскальзывает из пальцев. Мир плывёт и окрашивается в красное. Или это просто кровь. Кожа свисает с запястья лоскутами. Она переворачивается на живот и пытается ползти, но когти находят её бёдра, прорезая плоть длинными полосами. Крик остаётся беззвучным — голос исчез. Не уходи. Не уходи. Я только тебя нашёл. Голос звучит почти ласково — даже когда одна из огромных, наполовину человеческих рук сжимает её ногу так, что бедренная кость ломается. Этот звук она слышит отчётливо. Глухой треск — резкий, как выстрел маггловского ружья. Её собственный крик — уже потом. Если она потеряет сознание — умрёт. Она это знает. И она ползёт. Тащит за собой искривлённые, безвольные конечности, пытаясь вырваться из его ленивой хватки, пока он идёт следом. Он пойдёт к горлу, думает она, — когда решит, что игра окончена. — М-Малфой… пожалуйста… Смех снова разливается в её голове — вязкий, ядовитый. Пожалуйста… Вдруг когти впиваются в её спутанные, облепленные грязью кудри. Он использует их как рычаг и переворачивает её на спину. Нервы в ноге вспыхивают такой болью, будто в них вбивают ножи. Кровь бьёт из разорванных артерий на руке. Волк нависает над ней. Верхняя губа приподнята, клыки блестят в лунном свете. Вот и всё, — думает она, глядя на него. Сил кричать больше нет. Сил сопротивляться — тоже. Она смотрит в светящиеся, мёртвые глаза и пытается понять, чем заслужила такую смерть. Прости, Малфой. Мысль возникает сама собой — последнее, что она может ему сказать. Прости. Я… я пыталась. Правда. И в этот момент злые глаза вдруг дрогнули и моргнули — впервые за всю ночь. Это единственная заминка, которую она видит у этой твари, и она не похожа на игру. Грейнджер? Это невозможно. Она знает, что не может слышать голос Малфоя. Но даже эта иллюзия вырывает из неё последние остатки воли. Пальцы нащупывают камень. Она собирает последние силы и с размаху бьёт им зверя в челюсть. Звериный всхлип. Рёв. Она переворачивается на живот и, опираясь на крик собственной боли, поднимается на ноги. Сломанная нога волочится за ней, пока она, прихрамывая, выбирается из воды. Дважды она падает, слыша, как зверь приближается. Колючки и острые камни разрывают ей ладони. Тело молит остановиться. Волк воет, и она слышит, как его лапы отрываются от земли. Слышит прыжок, который должен положить конец всему. Она зажмуривается, готовясь к... Теплу. Теплу и свету. Яркому, пронизывающему даже сквозь распухшие веки. Теплу и тишине. Когда она снова открывает глаза, она уверена, что умерла. Иначе как объяснить рассвет? Но рука, которую она поднимает, чтобы заслониться от света, дрожит — вся в крови. Изрезанная, обезображенная. Пошатываясь, удерживаясь на одной здоровой ноге, она оборачивается, не сразу понимая звук утренних птиц — они перелетают с ветки на ветку над её головой, а ранний свет скользит по листве. Она поворачивается туда, где должен быть зверь. И не видит его. Только парня с ужасом в глазах.