Don't Look Back / Не оглядывайся

Она представляла это иначе. Когда белизна тускнеет до серого, а серое проваливается в чёрное, когда почва уходит из-под ног, — она понимает: всё кончено. Но смерть она представляла иначе. В каком-то смысле всё выглядит правильно. Чисто и светло. Под ногами стелется тонкая прозрачная дымка. Свет сверху мягкий и рассеянный. Нет боли. Нет ни холода, ни жара. Нет телесного ощущения. И всё же что-то не так. Покоя нет. Она делает вдох, если вообще ещё способна дышать, и осторожно идёт вперёд. Почти сразу становится ясно: под ногами не твёрдая земля. Вода тихо касается щиколоток, едва колышась и тревожа туман. Мелководье спокойного, бесконечного озера. Она наклоняется и протягивает руку, чтобы разогнать дымку и увидеть, что под ней. Но руки не её. И отражение, которое смотрит на неё из воды, тоже не её. Это Малфой. Свет вспыхивает за её спиной в тот самый миг, когда с губ срывается вздох. Но едва она оборачивается, темнота вновь поглощает её. Темнота, которая остаётся с ней на время, измерить которое она не в силах.

***

Боль приходит раньше сознания. И чем отчётливее проступает каждый очаг боли, чем сильнее ноет всё тело, тем меньше она верит, что действительно умерла. Когда ей наконец удаётся открыть глаза, свет уже просачивается сквозь ресницы, и она почти уверена, что увидит Больничное крыло. Но это не оно. Эту комнату она видела всего раз или два за все годы в Хогвартсе, по счастливой случайности, оказавшись в нужном месте в нужное время. Спальня старосты Гриффиндора.Она понимает это по пологу четырёхстолбной кровати, на которой лежит: гриффиндорские цвета, но ткань куда богаче — плотный бархат. И по самой кровати — она вдвое шире той, к которой она привыкла. Её взгляд медленно опускается к очертаниям ног под простынёй. Левая нога ноет и с каждым вдохом непроизвольно напрягается. Правая рука горит. Из её горла вырывается слабый, нечленораздельный звук. Она щурится, вглядываясь в мягкий утренний свет, льющийся из окон. Почти сразу в поле зрения появляется мадам Помфри — её лицо постепенно обретает чёткость. Гермиона уже приходила в себя под её присмотром, но это было давно, еще на втором курсе, когда её едва не убил Василиск. И даже тогда выражение лица у целительницы было спокойным и уверенным. В таких руках легко было чувствовать себя в безопасности. Мадам Помфри способна исцелить почти всё. Но сегодня её лицо напряжено. Взгляд внимательный, оценивающий и, что тревожнее всего, немного неуверенный. И это совсем не утешает. Как и её слова. — Ты понимаешь, кто я? Гермиона с усилием вытягивает голос из пересохшего, саднящего горла. — Мадам Помфри. — Ты понимаешь, где находишься? — В Хогвартсе. — Ты помнишь, что с тобой произошло? Подобрать слова невозможно. Ни одного подходящего. Она лишь устало смотрит на колдомедика и кивает. Мадам Помфри садится ближе к изножью кровати. В одной руке у неё флакон бадьяна, в другой — чистая ткань. — Тогда скажу прямо. Движения её быстры и точны. Она откидывает простыню с ног Гермионы и начинает наносить средство туда, где та не может видеть. На бёдра, думает Гермиона, хотя ощущения притуплены. — Тебе невероятно повезло остаться в живых — и даже я не совсем понимаю, как тебе это удалось. Слова будто проходят сквозь неё, не задерживаясь, и вместо них остаётся лишь последнее, что она способна вспомнить. Лес. Чёрные, перекрученные силуэты деревьев. Ярко-алая кровь — её собственная. И взгляд Малфоя. Дальше только тьма. — Восстановление займёт время, — говорит мадам Помфри. — Ты выходишь из состояния переохлаждения. Сильная кровопотеря. Несколько сложных переломов и сотрясение мозга. Она даже не помнит, когда ударилась головой. — Как… как я вернулась в замок? Глаза мадам Помфри на мгновение поднимаются, затем вновь опускаются к её ранам. — Тебя принесли. В груди болезненно сжимается что-то, к ранам не имеющее отношения. — Малфой. — Это не вопрос. Мадам Помфри кивает, снова смачивая ткань бадьяном. — Упрямый мальчишка. Колотил в дверь моего кабинета, пока не разбил руки в кровь, а потом почти без слов опустил тебя к моим ногам. — Значит, вы знаете, кто он. Недовольное фырканье. — Догадаться было несложно. За годы работы я научилась различать раны. Такие, как у тебя, оставляет только одно... — Это не его вина. Теперь она смотрит на Гермиону прямо, бровь слегка приподнята. — Кто говорил о вине? Никто. Но догадаться нетрудно, чья она. Мадам Помфри закупоривает флакон с бадьяном и исчезновением убирает ткань. — Я тщательно осмотрела тебя на предмет укусов. С учётом твоего состояния трудно говорить с полной уверенностью, но я почти убеждена, что заражения нет. К этому времени признаки уже проявились бы. Гермиона тяжело выдыхает и пытается приподняться. Вопросов слишком много, один уже готов сорваться с языка, но мадам Помфри решительно укладывает её обратно. — Нет. Тебе необходим покой. Ещё несколько дней, по крайней мере, если решать мне. Сейчас ты должна думать только о выздоровлении. Она не успевает спросить, что именно означают «несколько дней». Ложка зелья Сна без сновидений уже касается её губ, и сил сопротивляться нет. Снова — в темноту.

***

По мягкому, тёплому свету она понимает: уже вечер. И на этот раз рядом нет строгого силуэта мадам Помфри. Невилл сидит у её кровати, склонившись над стопкой пергаментов на коленях и перебирая листы. Ему требуется почти целая минута, чтобы заметить её взгляд, и, когда он наконец поднимает глаза, несколько листов выскальзывают из его рук. — О… Гермиона. Привет. Привет… — Он поспешно откладывает бумаги, придвигает стул ближе и почти без паузы спрашивает: — Как ты? Как себя чувствуешь? Сильно болит? Но не даёт ей ответить — слова уже срываются дальше. — Слушай, я… позволь мне… Мне так жаль. Прежде чем ты что-нибудь скажешь, просто знай это. Я...Я понятия не имел, что парамуры могут… ну, ты понимаешь. Я бы никогда не дал тебе волчье зелье, если бы... — Невилл… — Она тянется к нему здоровой рукой и накрывает его ладонь своей. — Перестань. — Я... — В этом нет твоей вины. — В этом она, по крайней мере, уверена. Откашлявшись, она снова пытается приподняться, опираясь на изголовье. — Это… ах… Она втягивает воздух сквозь зубы, когда боль вспыхивает в ноге, и продолжает через стиснутые зубы: — Это моя вина. Я знаю. Невилл тут же тянется к флакону бадьяна на прикроватной тумбочке, но она качает головой. — Могу я… помочь? Может, позвать мадам... — Да, — выдыхает она, наконец устраиваясь прямо, несмотря на то что Невилл болезненно морщится, а его руки дёргаются, будто он готов её поддержать. — То есть нет. Нет, не нужно звать мадам Помфри. Но да — ты можешь помочь. — Как? — Ответь на мои вопросы. Помоги мне разобраться во всём этом, пожалуйста. Я слишком многого не помню. Невилл энергично кивает и придвигается ещё ближе. Она собирается начать с самого простого. Правда собирается. С того, когда и как всё произошло. Но какое-то внутреннее чувство подсказывает: она не услышит ни слова, пока не узнает... — Где Малфой? — И только произнеся это вслух, она понимает, насколько это правда. — Я совсем его не чувствую. Невилл, надо отдать ему должное, понимает, насколько это деликатно. Его голос мягкий, осторожный. — Он… думаю, в порядке. Он в замке. Профессор Дамблдор предложил ему на время уехать, но, кажется, он решил… ну, с вами обоими это выглядело бы странно. В порядке. Она мысленно перебирает это слово, пытаясь понять, что за ним скрывается. — Он был ранен? — Нет, я так не думаю. Он... — Он злился на меня? Голос Невилла становится неуверенным. — Я правда не знаю, Гермиона. Я видел его только один раз. Когда Дамблдор собрал нас, чтобы обсудить, что будет дальше. — Дальше… — повторяет она, вглядываясь ему в глаза. Невилл лишь пожимает плечами. — Думаю, нам нужно договориться о версии. Чтобы у всех была одна и та же, когда начнут задавать вопросы. Она несколько секунд смотрит на него рассеянно, будто не сразу понимает смысл сказанного, затем отводит взгляд. Впервые по-настоящему оглядывает комнату. — И какая же это версия? Её взгляд скользит по окнам с ромбовидными переплётами, по камину в углу, по изящному дивану рядом. Вся эта роскошь предназначена для старосты школы — а она ею не является. В этом году староста — когтевранка, значит комната просто пустовала. — Эм… ну… — Невилл неловко чешет затылок. — Вообще-то, я к этому руку приложил, но мы…но мы… э-э… решили остановиться на «чёрной кошачьей лихорадке». Слухи уже ходили, и когда я упомянул об этом Дамблдору, он решил, что лучше использовать то, во что и так верят, чем выдумывать что-то новое. По версии, тебя отправили в Св. Мунго на лечение. Поэтому мне пришлось… ну… позаимствовать это у Гарри. Он поворачивается, снова шуршит пергаментами и, обернувшись, протягивает ей Карту Мародёров. Её брови приподнимаются сами собой. — Он думает, что просто её где-то потерял. Я просто… решил, что будет не слишком удобно, если он увидит тебя там, где тебя быть не должно. А когда ты встанешь на ноги, карта может случайно обнаружиться под каким-нибудь диваном. Она рассеянно проводит пальцем по одному из потёртых уголков. Невилл прочищает горло. — Хочешь оставить её у себя? — Да. Он ободряюще улыбается, по крайней мере стараясь. Но улыбка не касается глаз, и она замечает, как его взгляд снова и снова опускается к простыне, закрывающей её ноги. — Я ещё не смотрела, — тихо говорит она. В голосе — усталое смирение. — Всё очень плохо? Он слишком поспешно качает головой, запинаясь. — Нет — нет, не так уж. Не… не настолько. Мадам Помфри всё повторяла, что могло быть куда хуже. Он подаётся вперёд, когда она начинает стягивать простыню. — О… нет, может, тебе… может, не стоит... Его голос обрывается на беспомощном вздохе, когда она полностью сдёргивает простыню. Та соскальзывает с кровати и падает белой грудой на пол. — О… Какая-то часть её хочет поёжиться при виде собственных ран — но это чувство почти гаснет. Прежде всего она смотрит на повреждения с неожиданной, почти клинической отстранённостью. Возможно, это сотрясение. Левая нога потемнела до густого фиолетово-чёрного цвета; самый тёмный участок — на бедре, ниже оттенок постепенно светлеет к голени. Видно, где кость сломалась. Сломалась или её раздавило? Так или иначе, отёк не оставляет сомнений, а мадам Помфри зафиксировала ногу в магической шине. Она осторожно шевелит пальцами, и почти испытывает облегчение, когда по ноге прокатывается волна боли. — Постарайся не двигать её, — мягко говорит Невилл. — Просто проверяю, работает ли. Правая нога пострадала куда меньше — в основном царапины от колючек да синяки. Но когти разодрали кожу на задней поверхности бёдер — если её спутанная память её не обманывает. Она невольно думает о том, какими останутся шрамы. — По-моему, мадам Помфри сказала, что правую лодыжку ты всего лишь подвернула. Её взгляд лениво скользит к повязке. — Мм, — только и отвечает она. Ей хочется увидеть руку. Невилл тут же напрягается, заметив её попытку пошевелиться, и прижимает остатки простыни к матрасу, не позволяя ей освободить руку. — Эм… Гермиона, подожди минуту, ладно? Мне нужно... — Дай мне посмотреть. — Тебе лучше... — Невилл. В её голосе впервые звучит твёрдость, и он замирает, глядя на неё с тревогой. — Дай мне посмотреть. Он медленно ослабляет хватку и позволяет ей вытянуть руку из-под простыни. Это не то, чего она ожидала. По реакции Невилла можно было подумать, что руки могло не остаться вовсе, что боль была лишь фантомной. Но правая рука на месте. Просто… — Что сделала мадам Помфри? — тихо спрашивает она, медленно поворачивая руку, чтобы рассмотреть со всех сторон. Это не обычные шрамы. Глубокие разрывы, оставленные когтями чудовища, не стянуты ни швами, ни коркой заживления. Нет привычного блеска мази или следов магического скрепления. Вместо этого плоть, срастаясь, словно соединена чем-то чуждым. Полупрозрачная, почти перламутровая плёнка заполняет рваные раны, тянется вверх и вниз по руке, повторяя рисунок её собственных вен. Такой лечебной магии она ещё никогда не видела. — Мадам Помфри этого не делала, — тихо и осторожно говорит Невилл. — Судя по тому, что она сказала Дамблдору, она и сама не понимает, что это такое. Когда с тебя смыли кровь, рука уже была… — Он неопределённо кивает в её сторону и замолкает. — Все предполагают, что это сделал Малфой, но он об этом ни слова. Её глаза широко раскрываются. — Малфой это сделал? Невилл виновато пожимает плечами. — Никто точно не знает. Я думаю… ну, мне кажется, профессор Дамблдор надеялся, что ты что-нибудь вспомнишь. Когда почувствуешь себя лучше. Она молча качает головой, взгляд снова притягивают рубцы. — Гермиона… — теперь в голосе Невилла слышится неловкость, будто он не уверен, вправе ли спрашивать. — Ты правда… бежала всю ночь? Их взгляды резко встречаются. Он сглатывает. — От Малфоя? Странная, мгновенная защитная реакция заставляет её напрячься. — Я бежала от оборотня, — говорит она, поднимая подбородок. — От существа, которое меня не узнавало. Невилл не из тех, кто склонен видеть в людях худшее. Она не ожидает, что он станет возражать,и всё же... — Гермиона, он… — его лицо болезненно морщится. — Ну, он, по сути, разорвал тебя на части. Я бы подумал, что ты.. — А кто потом собрал меня обратно? — резко перебивает она. — Ты сам это сказал. Невилл тут же умолкает. Щёки заливает румянец, взгляд опускается к коленям. Ей требуется несколько секунд, чтобы остыть; сжатые кулаки постепенно разжимаются на простыне. Она вспоминает, с кем говорит. — Прости… Я просто… Он качает головой и натягивает слабую улыбку. — Всё нормально, правда. Я понимаю. Ты многое пережила. Потом он поворачивается и тянется к стопке пергаментов. — Я принёс тебе записи с уроков. И несколько заданий, если захочешь чем-нибудь заняться, пока восстанавливаешься. Профессор Макгонагалл сказала, что за прошедшую неделю ты освобождена от всего, но я подумал, что тебе, возможно, всё равно захочется. — За прошедшую неделю? Он чуть морщится. — Да… эм… прости, я думал, ты знаешь. Ты долго не приходила в себя. — Он поджимает губы, будто не хочет произносить следующее. — Я… переживал, что ты вообще не проснёшься. Она тоже. Выдохнув, она заставляет себя слабо улыбнуться в ответ. — От меня не так-то просто избавиться.

***

Дни, что следуют, постепенно сливаются друг с другом. Профессор Дамблдор и профессор Макгонагалл навещают её, но Малфой заметно отсутствует, как и любое ощущение его присутствия. Связь никогда ещё не казалась ей такой пустой. Профессор Дамблдор произносит нечто вроде заготовленной речи. По сути — лекцию. Он просит не понимать его превратно. В той ситуации связь не должна была становиться для неё единственным ориентиром. Она рассеянно кивает и не запоминает ни слова. Профессор Макгонагалл хлопочет вокруг неё — маленький ураган тревоги и строгого неодобрения. Чуть ужаснувшаяся и чуть впечатлённая, как всегда. А мадам Помфри появляется и исчезает, словно тень. На третий день после пробуждения Гермиона просыпается и замечает на прикроватной тумбочке небольшой свёрток. Почерк в приложенной записке настолько ужасен, что ей требуется больше полуминуты, чтобы разобрать всего несколько предложений. Не стоит оглушать людей на лестницах. Мажь шрамы. Эдриан Это, пожалуй, самая близкая к настоящей улыбке реакция с тех пор, как прошла полная луна. Она разворачивает свёрток и находит баночку размером не больше её ладони. Запах странный — резкий, землистый. Травяной. И по нему ясно: мазь вряд ли одобрена официально. Она прячет баночку от мадам Помфри и пользуется мазью только по ночам. Шрамы не светлеют, но уже через день-другой боль притупляется, становится терпимой. Это один из самых одиноких отрезков её жизни. Невилл приходит, когда может, но надолго не задерживается. И это невольно напоминает ей первые недели в Хогвартсе — тогда она была совершенно одна. Единственная постоянная компания — Карта Мародёров. Ей приходится освоить немного беспалочковой магии, чтобы заставить чернила проявиться, палочка по-прежнему не найдена. И день за днём она наблюдает, как ученики живут своей обычной жизнью, и завидует этой простоте. Видит, как Рон тренируется на квиддичном поле. Видит, как Гарри следует за профессором Слизнортом. Видит, как таблички с именами Эдриана и Невилла не раз пересекаются в теплицах. Она не выдерживает и нескольких минут, прежде чем снова начинает искать Малфоя. Она тянулась к нему мысленно столько раз, что давно сбилась со счёта, и каждый раз натыкалась на тишину. Словно он воздвиг глухую стену поперёк их связи, и всё, что ей остаётся, упираться в неё лбом. Это — максимум, на который она теперь способна. Постепенно его распорядок становится ей привычен. Он просыпает завтрак, идёт на занятия, торопливо ест в обед, снова идёт на занятия, пропускает ужин — и всё повторяется. Он ни с кем не разговаривает. Она ни разу не видит, чтобы он задержался в гостиной Слизерина. Ни разу — чтобы свернул в сторону или исчез в Выручай-комнате. Единственные отклонения — походы в кабинет Зелий. Наверное, поэтому так резко и тревожно бросается в глаза, когда в пятницу на закате его табличка вдруг начинает смещаться к самому краю карты. Мародёры отметили лишь границу Запретного леса, и уже через несколько секунд после того, как она замечает его имя, оно исчезает среди деревьев. Зачем возвращаться туда? Она не может придумать ни одной причины, по которой сама когда-либо согласилась бы вернуться. Ни одной — если бы это зависело от неё. Но Малфой остаётся там не меньше часа. Она смотрит на тонкую линию леса, пока не начинают саднить глаза, и чувствует, как в груди тревожно отбивает ритм сердце. Разве ты не знаешь, как опасно бродить по лесу одной? Дыхание перехватывает. Она старалась не думать о чудовище, но его слова возвращаются — холодным, отчётливым эхом. Память сохранила даже интонацию, несмотря на боль и помутнение. В детстве страшно, когда за тобой гонятся монстры. Этот страх она переросла давно. А теперь она вспоминает свою самонадеянность, как легко когда-то отмахнулась от такого страха. Будто он был выдумкой. Ничего реальнее она не чувствовала. Малфой внезапно появляется у самого края карты, и она едва его не пропускает — солнце уже скрылось за горами, и чернила темнеют вместе с сумерками. Он идёт быстро: табличка скользит к замку вдвое быстрее, чем когда он уходил. Она так сосредоточена на нём, пытается понять, что он делал в лесу, что не замечает, как расстояние между его именем и её собственным стремительно сокращается. Не замечает, пока не видит, что он поднимается по лестнице на седьмой этаж. Этой лестницей пользуются только гриффиндорцы. Она ведёт к коридору Полной Дамы и дальше к скрытому проходу за гобеленом, где расположены комнаты старост. Судя по направлению его чернильных шагов, Малфой выбирает именно этот путь, и сердце начинает колотиться, когда его имя сворачивает налево задолго до портрета Полной Дамы. Значит, он знает, где она. Иначе он бы не свернул к гобелену с гувернанткой и её скучающими учениками. Значит, он знает, где она. И идёт сюда. Наконец. До неё вдруг доходит: времени почти не осталось. Он вот-вот окажется у двери. И вместо того чтобы думать о разговоре, который им неизбежно предстоит, она вдруг начинает переживать о том, как выглядит. Вряд ли хорошо. Она избегает зеркал, а мыться тяжело и утомительно. Всё наспех, через силу. Под глазами наверняка тёмные круги, кожа бледная. Волосы — сплошной спутанный клубок. Но сейчас она ничего не может изменить. Разве что надеяться, что сумерки скроют худшее. Она выпрямляется, опираясь на изголовье. Ладони начинают потеть, сжимая края Карты. Малфой — в трёх шагах. В двух. В одном. Её взгляд устремляется к дверной ручке, и она задерживает дыхание. Ничего. Его следы на карте едва заметно смещаются, под дверной щелью скользит тень. А потом — необъяснимо — она видит, как те же следы разворачиваются. Тень под дверью уменьшается: он уходит по скрытому проходу. Она не успевает себя остановить. Из её горла вырывается короткий, испуганный звук. Она отбрасывает простыни, карта слетает на пол. Шину с ноги сняли два дня назад, но ходить легче не стало. Мадам Помфри строго запретила переносить на неё вес. Она очень быстро понимает почему. Боль вспыхивает мгновенно — резкая, почти режущая. Ногу подламывает, удержаться на ней почти невозможно. Но сейчас для неё существует только дверь. И каким-то образом она преодолевает два или три метра до неё, почти падая, прежде чем успевает распахнуть створку. Высокая фигура Малфоя уже у самого конца прохода. За те несколько шагов, что она успевает увидеть до того, как он оборачивается на звук, его хромота становится очевидной. Он хромает на правую ногу. Какая бы преграда ни стояла между ними, её боль всё равно до него доходит. И только когда их взгляды встречаются, что-то меняется. Пустые глаза смотрят прямо на неё, и через глухую стену вдруг проходит то, что он так долго удерживал. Она ждала вины. Тревоги. Злости. Но не этой пустоты. Она переступает порог, тот самый который ей строго запретили пересекать, одной рукой упираясь в стену. — Что ты делаешь? Подожди… Ещё один неровный шаг, и она едва не спотыкается. Взгляд падает на пол. На палочку. Почти переломанную пополам. Он нашёл её. На мгновение её охватывает облегчение — знакомые очертания, словно к ней вернулась сама магия. Но это чувство тут же гаснет, когда она поднимает глаза и снова смотрит на него. Он ничего не говорит. Просто смотрит. — Ради этого ты пришёл? Он медленно моргает. Пусто и больше ничего. — Ты просто уйдёшь? Тебе даже не хочется меня увидеть? Она задевает палочку ногой, перешагивая через неё, и, пошатываясь, идёт к нему. Каждое движение отзывается в ноге острой болью, будто по коже проводят лезвием. — Я… я ждала… несколько дней… На середине прохода силы её подводят. Она тяжело падает на каменный пол, колени болезненно ударяются о камень. Перед глазами вспыхивает свет, зубы сжимаются, когда она пытается снова подняться. Когда ей удаётся приподняться, Малфой уже рядом. Меньше шага между ними. Он медленно опускается на корточки, оказываясь с ней на одном уровне. Её пульс сбивается, и связь вдруг оживает. Она чувствует его, слишком резко. Пот на лбу. Ненормальный жар в крови. Тяжёлый туман, затягивающий мысли. Нахмурившись, она приподнимается на коленях и тянется к нему. — Ты… тебе плохо, да? Что с тобой? Ты... Он перехватывает её запястье прежде, чем её пальцы касаются его щеки, и отводит руку в сторону. И, глядя в его глаза — пустые, ослабленные, — она слышит первое и единственное слово, которое приходит от него с тех пор, как прошла полная луна. Слово, пересекающее связь между ними. Разрушен. Разрушен. Разрушен. Разрушен. Разрушен. Разрушен… Эта сломанная, зацикленная мантра звучит без формы и конца. — Малфой… — выдыхает она и снова пытается дотянуться до него. Он движется слишком быстро. В одно мгновение подхватывает её и поднимает с пола. Одна рука — под коленями, другая — за спиной. Он держит её так, как никогда прежде. И это именно то, чего она так отчаянно хотела. И больше. И в то же время — ничего. Потому что в его прикосновении та же пустота, что и в глазах. Не говоря ни слова, он несёт её обратно в комнату. Даже когда она пытается сопротивляться. Даже когда шепчет — нет, нет, нет — и в отчаянии обвивает руками его шею. Даже когда умоляет не отпускать её. Он укладывает её на кровать так, словно не слышит. Словно не видит мольбы в её глазах и не чувствует, как её ногти впиваются в его кожу, когда он начинает отстраняться. — Не уходи. Не уходи. Не… Пожалуйста. Ни её голос, ни связь больше не могут до него дотянуться. Никакой перемены, никакого отклика — только то самое слово, которое она уже понимает: слышать его снова она не хочет. Разрушен. Разрушен. Разрушен. — Малфой, пожалуйста… Он останавливается лишь однажды — в дверях. Оборачивается вполоборота, так и не глядя на неё. Его тихий и сломанный голос звучит совершенно опустошённо: — Не ходи за мной, Гермиона.