Don't Look Back / Не оглядывайся

Разрыв. Так давным-давно это назвал Эдриан. Сам акт — разорвать связь. И она почти ничего не знает об этом понятии. Только то, что слово звучит правильно. Разрыв — это когда ломается и рвётся, когда расползается по шву. Когда уничтожает. И сейчас она сама, словно разлохмаченный край ткани, оставленный в той комнате. Одна. Его запах ещё долго держится на её коже после того, как он уходит, остаток того сладкого тепла, которое он почему-то решил у неё отнять. Наступает ночь. Она не спит. Лежит и смотрит в расписной потолок, а слёзы медленно стекают к вискам. Она снова и снова возвращается мыслями к тем нескольким коротким мгновениям, пытаясь понять, могла ли всё изменить. Может быть, если бы она обвила его ногами, удержала, потянула вниз вместе с собой на кровать, смогла бы прижаться ближе. Спрятаться и уткнуться лицом в изгиб между его шеей и плечом. Доказать. Я не боюсь. Разве ты не видишь? Я не боюсь. Она могла бы сказать ему правду, если бы он позволил. Сказать, что в хищном взгляде чудовища она не увидела ничего от него. Что никогда ещё так ясно не чувствовала разницу между ними. Что с этим можно справиться. Что об этом можно говорить. Что через это можно пройти, если только он согласится пока просто держать её. Раньше ей и в голову не приходило тянуться к таким вещам, тем более к кому-то вроде Малфоя. Желание, чтобы тебя просто держали, прежняя она сочла бы признаком болезненной зависимости. Но он уже держал её однажды, и она знает: этого она не забудет никогда. Тёплое давление его груди у неё между лопаток. Тесное кольцо его рук, не небрежное и не показательно грубое, каким он, возможно, собирался его сделать, а крепкое и неотступное, как замкнутая цепь, удерживающая её рядом с ним. Она отдала бы всё, чтобы почувствовать это снова, прямо сейчас. Пусть всего на несколько минут. Это было бы надёжнее любых швов. Сильнее любого заживляющего бальзама. Но вместо этого, как зависимой, ей приходится переживать свою первую ломку. Её палочка лежит на прикроватной тумбочке — постоянное, болезненное напоминание на краю зрения. Она даже не помнит, как он положил её туда. Помнит только выражение его глаз, когда он уходил. Он назвал её по имени. Она не может сказать, когда именно начала ждать этого. Но теперь понимает: она надеялась, что он однажды сорвётся. Что все-таки скажет ей это. Она только не думала, что он произнесёт слова так. Пусто, безжизненно и холодно. И она не припомнит, чтобы когда-нибудь спала так плохо. Не ходи за мной, Гермиона. Проходит почти неделя, прежде чем она решается попробовать. Или, возможно, мысль об этом приходила ей и раньше, просто только сейчас она находит в себе смелость. Может быть, она боится, что в ответ услышит тот самый голос, что насмехался над ней все те долгие часы в темноте. Тот, что спрашивал, знает ли она, каково это, когда с тебя сдирают кожу заживо. И это не так уж нелепо. Но, может быть, дело вовсе не в этом. Может быть, её настоящий страх проявляется позже — в ту секунду, когда она шепчет вслух, тянется к нему. — Ты… Ты здесь? Она боится тишины. В этом и есть горькая правда. — Пожалуйста. Ответь мне. Пожалуйста. И в ответ — только тишина.

***

В последнюю ночь, которую она проводит в спальне старосты школы, ей снова снится этот сон. Та же вода по щиколотку. Тот же чистый, мягкий туман. То же отражение, которое ей не принадлежит. Только на этот раз, когда она поворачивается к тому пронзительному свету, у неё есть несколько лишних секунд — достаточно, чтобы различить яркий силуэт человеческой фигуры. Живой источник света. Он протягивает ей руку — ей так кажется, — и в следующее мгновение всё видение рассыпается. А потом она просыпается. Продрогшая. Одна. Выписка мадам Помфри — дело утомительное в лучшем случае. И в то утро, когда её наконец должны отпустить, в спальне старосты школы собирается небольшая толпа. Мадам Помфри хлопочет над её всё ещё заживающей ногой. Над рукой, состояние которой по-прежнему вызывает сомнения. Не раз вполголоса делится своими опасениями с Дамблдором, наблюдая, как Гермиона проходит по комнате, осторожно перенося на ногу столько веса, сколько решается. — «Чёрная кошачья лихорадка» не вызывает хромоты, — в какой-то момент заявляет мадам Помфри, строго глядя на её заметно неровную походку. — Придётся изображать общую слабость. Гермиона кивает так же, как кивает всякий раз, когда мадам Помфри перечисляет длинный список микстур и мазей: это — дважды в день, это — только на ночь… это, и это, и ещё вот это… От одного перечисления начинает кружиться голова. Профессор Макгонагалл не раз предлагает продлить постельный режим ещё на неделю, исключительно из заботы. Но Гермиона не в силах объяснить словами, насколько невыносима для неё эта изоляция. Она лишь качает головой, широко раскрывает глаза и каждый раз тихо повторяет: — Нет. Пожалуйста, нет. Поэтому они вновь проходят её версию событий, выверяя каждую деталь. В ночь полнолуния ей стало плохо. Она выбежала из Большого зала в Больничное крыло, а оттуда её отправили в Св. Мунго. Ей ничего не известно об академическом отстранении Маклаггена. Ничего — о каком-либо столкновении с Малфоем. Любое совпадение — случайность. Её шрамы предстоит скрыть заклинаниями Glamour продвинутого уровня. Макгонагалл обучает её этим чарам, и впервые ей приходится встретиться со своим отражением, пока они тренируются перед зеркалом в полный рост. Тёмно-лиловые полосы на задней стороне бёдер напоминают зарубки. Отметки счёта. Словно кто-то использовал её кожу, чтобы досчитать до десяти. Но куда сильнее её поражает пустота в собственных глазах. Полное отсутствие жизни. Сколько бы она ни щипала себя за щёки, краска к ним не возвращается. Мадам Помфри вежливо называет это усталостью, но Гермиона почти уверена, что дело в связи. Или в её отсутствии. — Будьте терпеливы к себе, — говорит профессор Макгонагалл на прощание, прежде чем они с мадам Помфри выходят из комнаты. — Выздоровление нельзя ускорить. Гермиона улыбается так искренне, как только способна. Благодарит и оборачивается к Дамблдору, удобно устроившемуся в кресле у камина. До сих пор он был необычайно молчалив, словно терпеливо ждал своей очереди. И, подходя к очагу, она перебирает в голове возможные исходы: новые правила, долгие нравоучения и наказания. Или, что, пожалуй, было бы труднее всего вынести, ещё один спокойный, мудрый разговор о том, как ей следует существовать в роли парамура. Она больше не чувствует себя парамуром. Но когда она садится напротив, и он поднимает на неё свои спокойные глаза, становится ясно: ни одно из её предположений не сбылось. Сначала он спрашивает о простом. Как она себя чувствует. Не тревожит ли её возвращение к занятиям. Получила ли она коробку «Берти Боттс» со всеми вкусами, которую он отправил. И вдруг, словно выждав положенное время, он светло улыбается и произносит: — Мне надлежит ещё раз напомнить вам о серьёзном риске, на который вы пошли, и предостеречь от любых дальнейших нарушений. Гермиона непроизвольно сводит брови. — Я не намерен этого делать. — Его улыбка остаётся прежней. — Боюсь, вам придётся простить меня, мисс Грейнджер. Похоже, я был с вами не до конца откровенен. — Простите, сэр… в чём именно? В этот момент он достаёт из кармана мантии небольшой бархатный мешочек на шнурке — размером с ладонь. Кладёт его на колени и продолжает: — У меня были сомнения, вправе ли я возлагать такую тяжесть на столь юные плечи. Но после событий прошедшего полнолуния считаю, что поддерживать видимость дальше было бы несправедливо. Из мешочка он извлекает маленькую стеклянную сферу. Если бы не прошлый год, возможно, она не узнала бы её сразу. Но после того как перед ней рухнула стена высотой около девяти метров из таких же сфер, она узнаёт пророчество мгновенно. И то, как бережно Дамблдор держит его в своей иссохшей, угасающей руке, — посылает холод вдоль её позвоночника. — Несколько недель спустя после начала семестра мне довелось стать свидетелем рождения этого пророчества, — говорит он. — Профессор Трелони, как вам известно, нечасто демонстрирует свои способности широкой публике. Ещё месяц назад она, пожалуй, фыркнула бы в ответ на подобное замечание. Но теперь не может отвести взгляда от пустой стеклянной сферы. От всего, что она в себе заключает, покоясь в ладони Дамблдора. — Так случилось, что во время нашего ежегодного пересмотра учебной программы профессор Трелони впала в транс, и именно поэтому мне известно содержание этого пророчества. — Он неожиданно протягивает сферу к ней, и она вскидывает на него глаза — широко раскрытые, полные неверия. — Как вам известно, мисс Грейнджер… пророчества открываются лишь тем, для кого предназначены. Его рука тянется дальше, и в этом жесте — окончательность. — И это — для вас. В конце концов, выбора у неё нет. Профессор Дамблдор позволяет стеклянной сфере выскользнуть из своей ладони в её. И в тот миг, когда холодное стекло касается её кожи, почти неестественно тяжёлое, внутри вспыхивает призрачное голубое сияние. Голос Трелони звучит надломленно. Словно ей не хватает воздуха, и каждое слово даётся с усилием, как последнее, произнесённое перед внезапной смертью.

Взгляни на ту, что стоит в тени избранного. Она — та, от которой никто не ждал подобного, — отныне держит судьбу Тёмного Лорда в своих руках.

Кровью связанная навечно с оружием, созданным им самим, она станет ножом в его спине. Неразрывная связь — это связь, способная положить конец войнам.

Гермиона едва не роняет сферу. Захлёбывается вдохом и, как только голубое сияние гаснет, поспешно возвращает её в ладонь Дамблдора. Пальцы дрожат. — Что… — Мисс Грейнджер, прошу вас, выслушайте меня очень внимательно, — спокойно говорит Дамблдор. — Я не намерен вас пугать. Но ваша роль изменилась. Слова Трелони всё ещё звенят у неё в голове. — Моя… моя роль? Директор мягко улыбается и чуть откидывается в кресле, словно давая ей возможность перевести дух. — Вам знакома игра в шахматы? Насколько мне известно, мистер Поттер и мистер Уизли весьма её любят. — Я… я не… не совсем. Сэр, что я только что увидела? Что это было?.. Он осторожно прячет пророчество обратно в карман мантии. — Если представить эту жизнь шахматной партией, думаю, будет справедливо сказать, что на протяжении многих лет я принимал вас за другую фигуру. Загадки. Слишком много загадок. Сейчас она едва способна осмыслить всё это. — Сэр… Но Дамблдор продолжает, не позволяя ей перебить: — Гарри, разумеется, та фигура, которую мы не могли позволить себе потерять. Король — и им он остаётся. Я же полагал, что вы — слон или конь. Возможно, даже ферзь, призванный его защищать. Я ошибался. — Профессор… Он вновь подаётся вперёд и смотрит на неё так пристально, что взгляд кажется почти физически тяжёлым, как потолок, если бы тот внезапно обрушился вниз. — Вы вовсе не фигура, мисс Грейнджер. Вы — сама шахматная доска. И от этого взгляда слова застревают у неё в горле. — Без вас не будет партии. Если предсказание профессора Трелони сбудется, эта война начнётся и закончится вами. Снова это слово. Война. Она слишком многое пережила рядом с Гарри, чтобы не понимать, о какой войне идёт речь. О той, что зрела десятилетиями. О войне за судьбу всего магического мира. Но в её представлении это всегда была война Гарри. Война, в которой она готова была сражаться рядом с ним, когда придёт время, но не война, в центре которой стояла бы она сама. Та, что разразится с её помощью или без неё. Гарри — Избранный. — Возможно, — произносит Дамблдор. Ей требуется мгновение, чтобы осознать: последние слова она сказала вслух — ошеломлённым, едва слышным шёпотом. — Его пророчество гласит, что именно он должен победить Лорда Волан-де-Морта. — Он произносит имя спокойно, словно в нём нет ни силы, ни страха. — Но вы, в глазах судьбы, та, кто делает это возможным. Вы и мистер Малфой. В этот момент его глаза вспыхивают, будто изнутри разгорается пламя. — Сэр… — выговаривает она наконец, и голос предательски ломается, когда привычная картина мира начинает рассыпаться. — Пожалуйста… я не понимаю, что вы хотите сказать. Дамблдор бережно,с осторожностью, берёт её за руку. Сначала ей кажется, что он просто хочет её успокоить. Но нет, он поворачивает её ладонь, мягко разворачивает запястье, словно желая рассмотреть кожу внимательнее. Будто способен увидеть те странные, полупрозрачные шрамы даже сквозь наложенный Glamour. — Простите меня, — говорит он тихо. — Я часто забываю о вашей юности, сталкиваясь с таким острым умом. Суть моих слов такова: вы жизненно важны для исхода этой войны. Впереди вас ждут серьёзные испытания — решения, которые вы, возможно, не захотите принимать, но будете обязаны. Ваша связь с мистером Малфоем каким-то образом стала ключом к гибели Лорда Волан-де-Морта. И именно поэтому вы должны сделать всё, что в ваших силах, чтобы её сохранить. Как я уже говорил вам прежде, поставьте связь превыше всего остального. Слёзы сами собой наполняют ей глаза. — Но как, сэр? Я ничего из этого не понимаю… — Я тоже, дитя моё. — Он мягко сжимает её ладонь. — Я тоже. Но прошу вас не сосредотачиваться на том, что нам пока недоступно понять, и обратить всё внимание на саму связь. — Связь разорвана. Слова звучат безжизненно ровно, словно вырвались сами по себе, даже когда слёзы уже текут по её щекам. Дамблдор тихо цокает языком, и в его глазах загорается знакомый, чуть лукавый блеск. — Разорвана? — повторяет он спокойно. — В это мне верится с трудом. Она всхлипывает и высвобождает руку, чтобы вытереть лицо. — Он меня закрыл и не пускает. Улыбка директора не меркнет. Он поднимается и разглаживает складки на мантии. — Разве вы не были первой на своём курсе, кто освоил Отпирающее заклинание? Гермиона поднимает на него взгляд; влажные, слипшиеся ресницы — Да, сэр. — Мм, — тихо откликается он, направляясь к двери. — В таком случае, мисс Грейнджер, я нисколько не сомневаюсь, что вы найдёте способ открыть её снова.

***

Невилл ждёт её у выхода из потайного хода, когда она наконец заставляет себя выйти, и его мягкая улыбка совсем не похожа на улыбку Дамблдора. В ней нет двойного дна и ничего скрытого. И она понимает, что тогда, давным-давно, была права. Она действительно доверяет ему больше, чем кому бы то ни было. Поэтому, когда он спрашивает, чего хотел Дамблдор, она, не колеблясь, говорит правду. Пересказывает всё, что смогла удержать в памяти из пророчества, пока они идут к Большой лестнице. Завтрак станет её возвращением к остальным. Но сейчас это почти не тревожит её. — Пророчества могут ошибаться, — говорит Невилл, морщась. — Они могут дать сбой. — Не понимаю, как здесь может быть ошибка. — В моём случае она была, — отвечает он, поправляя ремень сумки, когда они выходят на площадку третьего этажа. Она резко переводит на него взгляд. — В твоём? — Ну… скорее в Гаррином. Не знаю, говорили ли тебе, но пророчество, из-за которого Тот-Кого-Нельзя-Называть пришёл за Гарри, когда тот был младенцем… — Его голос срывается; он прочищает горло и смотрит себе под ноги. — Это было то же самое пророчество, из-за которого Беллатриса Лестрейндж напала на моих родителей. Рождённый теми, кто трижды бросал вызов Тёмному Лорду, рождённый на исходе седьмого месяца. Это мог быть любой из нас. — Он пожимает плечами, стараясь держаться, хотя в глазах уже появляется стеклянный блеск. — Но Избранный — Гарри, не я. У неё болезненно сводит живот — так же, как тогда, на четвёртом курсе, когда урок о Непростительных заклятиях буквально разорвал его изнутри. — Я… Невилл, мне так жаль. Он отмахивается. — Всё нормально. Я справился. Просто… пророчества могут ошибаться. Вот и всё. Они уже в Вестибюле. Нога ноет после бесконечных лестничных пролётов, и тревога накрывает её внезапно, как только в поле зрения появляются тяжёлые золотые двери. Неосознанно она тянется к Невиллу и сжимает рукав его мантии, застывая на месте. Он прикусывает губу и мягко тянет её вперёд, с ободряющей полуулыбкой. — Постарайся не переживать, ладно? Гарри и Рон… думаю, они верят в эту историю. По крайней мере, в большую её часть. — Я не о них переживаю. Она знает, что он тоже по ту сторону этих дверей. Видела его на карте перед тем, как выйти из спальни старосты. И ей ненавистно, что именно карта дала ей это знание. Ненавистно, что она не чувствует его, хотя между ними всего одна стена. Ещё несколько недель назад его присутствие отзывалось бы в её венах, как собственный пульс. Его жизненная сила прорывалась бы сквозь стену, словно боевой клич. Теперь — ничего, только пустота и онемение. Ей страшно увидеть это в его глазах. — Просто сядь рядом со мной, хорошо? — Невилл мягко ведёт её вперёд ещё на пару шагов. — Не будем спешить. — Да, — кивает она. — Да. Но голос звучит тихо, неуверенно, и они проходят через двери раньше, чем она успевает почувствовать себя готовой. Дальше всё расплывается. Все силы уходят на то, чтобы не смотреть в сторону слизеринского стола — удерживать взгляд на друзьях. Гарри и Рон тут же окружают её, засыпают вопросами, ответы на которые она давно выучила. О письмах — в Св. Мунго их, должно быть, потеряли. О болезни — наверное, заразилась от кого-то из учеников. Когда разговор понемногу стихает и ей наконец удаётся сесть, она изображает искреннее удивление, услышав об отстранении Маклаггена. Лгать им оказывается легче, чем она ожидала. И до самого момента, когда она неизбежно даёт слабину, всё идёт по плану. Но если в тех книгах о парамурах есть хотя бы доля правды, вторая половина её души сидит через весь зал, и бороться с этим притяжением можно лишь какое-то время. Когда разговор уходит в сторону и ей больше не за что зацепиться вниманием, её взгляд срывается — и находит его. Глаза у него налиты кровью. По тому, как он вздрагивает и поспешно отводит взгляд, она понимает: он, возможно, наблюдал за ней уже давно. Есть странное утешение в том, что он выглядит таким выбитым из равновесия. И вместе с тем почти невыносимая боль. Он кажется ослабевшим, измождённым — совсем не таким, каким был ещё несколько недель назад. Ей не мерещится этот влажный блеск на коже. Эта безжизненная бледность лица. Он болен — тяжело болен. И если бы она могла чувствовать его, хотя бы слабый отголосок, она бы поняла, что с ним происходит. Но связь застыла. Смотреть на него — всё равно что видеть плоское изображение, как когда-то, прежде чем мир сдвинулся с оси. Будто что-то внутри окончательно замерло. И ей хочется закричать. Вернуться к прежней жизни не выходит. Она вдруг осознаёт: где-то по пути её привычным ритмом стал Малфой. И теперь без него всё кажется неправильным. Она ненавидит его за это. И вскоре единственным, чего она ждёт, становится уход за шрамами — лечение и сокрытие. Потому что шрамы — единственное доказательство того, что всё это было. Что между ними действительно существовала связь. Карта Мародёров давно должна была «найтись» где-нибудь под диваном, как задумывал Невилл, но она не может заставить себя расстаться с ней. Теперь она понимает, как Гарри стал одержим. Малфой, возможно, способен подавить связь, заглушить её, но над этим у него нет власти. Он не может запретить ей наблюдать за ним поздними ночами, когда она не спит. Смотреть, как его имя парит над тем местом, где он лежит в спальне мальчиков Слизерина. Почти неделю это единственный их контакт. Одна её часть слишком упряма и горда, чтобы сделать первый шаг. Другая — слишком напугана, чтобы идти к нему самой. Особенно когда мысль об отказе кажется пугающе вероятной. Но Малфою становится всё хуже, а её решимость тает с каждым днём, и к тому моменту, когда Эдриан Пьюси берёт дело в свои руки, ей уже кажется, что они оба наполовину лишились рассудка. Пятница. Первая пятница после её выписки. Она возвращается из Совятни; письмо, отправленное Тонкс, скорее мольба, чем просто весточка. От неё давно нет новостей, и это единственный человек, который, как ей кажется, способен понять то, что она чувствует. Нога почти зажила, но иногда ноет, чаще всего после нескольких лестничных пролётов. Она останавливается у стены возле Совятни, чтобы перевести дух, слегка согнувшись и растирая бедро, когда он её находит. — Ну, — произносит Эдриан, появляясь словно из воздуха и прислоняясь к стене напротив. Без приветствия, впрочем, она его и не ждала. — Это была твоя идея? Она уже привыкла скрывать боль — инстинктивно выпрямляется при звуке чужого голоса. Но, увидев его, опускает плечи, и дыхание вырывается тяжёлым выдохом. — Что? — Волчье зелье. — Он проводит рукой по тёмным кругам под глазами. — Полагаю, это твоя затея. Короткая пауза. Затем тихий, усталый выдох. Ей надоело винить себя. Ей не нужно, чтобы кто-то делал это за неё. — Я сделала то, что считала правильным. — Она скрещивает руки на груди и смотрит на него прямо. — Ты сам сказал, что моя обязанность — облегчать его боль. Как парамура. — Я также сказал тебе никогда не пытаться устроить Разрыв. Что, у тебя избирательный слух? Её глаза сужаются. — Если хочешь говорить о Разрыве, говори с Малфоем. Я этого не хотела. — Ты поощряешь это своим Волчьим зельем. Никто не должен был... — Что именно такого ужасного я попыталась сделать? Да, я не успела. Но если бы успела, сомневаюсь, что кто-то стал бы... Эдриан резко фыркает, вскидывая брови. — Мерлин. Ты даже не понимаешь, да? — Чего? Он смеётся, затем поднимает взгляд к небу, качая головой, словно она чья-то неудачная шутка. — Ты куда менее проницательна, чем я думал. — О чём ты говоришь? — Малфой принимает Волчье зелье. И не только перед полнолунием. Каждый день, иногда по два раза. Пожалуй, самый безрассудный и опасный способ устроить Разрыв из всех, о которых я слышал. Я решил, что это твоя идея. Она почти физически чувствует, как из лёгких уходит воздух. Словно его вырвали одним рывком, и все разрозненные странности последней недели внезапно складываются в одно. — Ч-что?.. — её голос едва различим. — Ты должна была заметить. Он выглядит как мертвец. Разве ты этого не чувствуешь? Она резко качает головой и прижимается спиной к стене, чтобы удержаться на ногах. — Я… я ничего не чувствую. Всё… всё будто онемело. На лице Эдриана на мгновение мелькает удивление, но он быстро берёт себя в руки. — Тогда он использует Волчье зелье, чтобы полностью подавить связь, — говорит он ровно. — Это его убьёт. И тебя со временем, скорее всего, тоже. К чёрту гордость. Её уже не волнует, будет ли это выглядеть как уступка. — Что мне делать? — Теперь ты хочешь моего совета? В ней вспыхивает злость. — У тебя есть что сказать по делу? Или ты пришёл только затем, чтобы стало ещё хуже? Эдриан остаётся невозмутим. — Ему нужно перестать его принимать. И точка. Иначе у вас обоих нет будущего. — С чего ты взял, что он меня послушает? Эдриану даже не нужно закатывать глаза — это слышно в его голосе. — А кто сказал, что его нужно просить?

***

Профессор Макгонагалл сказала, что спальня старосты школы в её распоряжении, когда бы она ни понадобилась. Если негде уединиться, чтобы наложить Glamour и обработать шрамы мазями или если просто нужна передышка. Она идёт туда ждать. Почти всю субботу проводит, сидя на кровати по-турецки, готовясь к тому, что неизбежно случится. Если Невилл всё сделал, это может произойти в любой момент. Через час. Или через секунду. Ей не хотелось просить его. Для друга Невилл сделает почти всё и она прекрасно понимает, что воспользовалась его добротой. Но сама она не могла рисковать. Не под угрюмым взглядом Малфоя, который преследовал её в каждом помещении. За каждым приёмом пищи. И как она могла быть уверена, что сделала бы всё правильно? Нет, только Невиллу можно было это доверить. Невиллу, который сегодня на рассвете, вопреки своей мягкости, вопреки собственной природе, отправился уничтожать Волчье зелье. Если он выполнил её просьбу — почти мольбу, — Малфой войдёт в Выручай-комнату и обнаружит, что весь его запас уничтожен. И тогда он впервые за несколько недель останется без дозы. Стена, которую он выстроил, рухнет. Инстинкты, которые он так долго подавлял, вырвутся на свободу. Их связь вырвется из клетки, в которую он её запер. И, возможно, тогда волк... Парамур! Крик застревает у неё в горле. Рука сама взмывает к груди, сердце срывается в бешёный ритм. Почти стемнело. Она ждала его голос весь день, и всё равно ничто не могло подготовить её к тому, каким он окажется. Он звучит так слабо. Та густая, тёплая глубина надломлена и сдавлена. Ты в безопасности? Облегчение накрывает её с такой силой, что в нём не остаётся места сомнениям. Голос чудовища она не забудет никогда. Теперь она ясно слышит разницу — резкий, пугающий контраст. Это его голос. Тот, который она знает. Здесь нет чудовища. — Я… я в порядке, — выговаривает она, заставляя себя дышать ровнее. — Всё хорошо. Ты сильно ранена? Я чувствую тебя так слабо. — Я в порядке, правда. Но его слова заставляют её прислушаться к себе. Поискать то, чего не было так долго. Есть отголосок. Шёпот страха и паники. Крошечный осколок отчаяния. И всё это почти лишено силы. Я метался несколько дней, — хрипит он. — Тонул. Я тонул и не мог до тебя дотянуться. — Ты… ты в порядке? Даже ослабевший, волк издаёт короткий, горький смешок. Это не имеет значения. Я не заслуживаю твоего внимания. — Это имеет значение… Нет. Не тогда, когда я не смог тебя защитить. — Здесь нет… Твой Малфой травил меня, — внезапно рычит он. — Травил нас обоих. Терял драгоценное время, когда должен был быть рядом с тобой. — Ты сейчас здесь. — Она слышит, как в его голосе трещит сдерживаемое безумие. Чувствует глухую дрожь, проходящую по связи. — Всё… всё уже позади. Я не виню никого из вас. Должна. — Я не виню, я... Гермиона, я хочу только одного — говорить с тобой часами. Просить прощения. Ответить на каждый твой вопрос. Рассказать всё. Я сделаю всё, что потребуется, клянусь. Но сейчас, боюсь, у нас есть лишь несколько минут. Паника медленно поднимается по её позвоночнику. — Что? Твой Малфой найдёт способ снова меня заглушить. Даже сейчас он ищет другой выход. Если ему это удастся, я снова тебя потеряю. А я не могу этого допустить. — Я… — Она беспомощно всматривается в темноту. — Что я могу сделать? Мне придётся просить от тебя слишком многого. Возможно, это должно было бы её насторожить. Но она не колеблется. — Всё. Малфой может запереть меня, пока связь остаётся незапечатанной. Пока я связан только с ним. Если ты согласишься, ты способна это изменить. Её голос звучит почти шёпотом. — Как? Ты читала об этом однажды. Я нашёл тебя тогда. Ритуал, укрепляющий связь. Ритуал, который нельзя обратить вспять. Слова вспыхивают у неё перед глазами ещё до того, как он их произносит, и кровь отливает от лица. Погружение.