Don't Look Back / Не оглядывайся

У неё с собой ничего нет: ни книг, ни зелий, ни принадлежностей для алтаря. Ничего — только собственная решимость. И она говорит ему об этом. Я проведу тебя, — мягко отвечает волк, и на мгновение ей кажется, будто он стоит у неё за спиной. Тёплое присутствие. Призрачные ладони, медленно скользящие по её бёдрам. Призрачный подбородок, касающийся её плеча сзади. Сохранить ясность мысли в таких условиях уже испытание, но у неё есть вопросы, на которые она обязана получить ответы. — Что это даст? — Она прочищает горло и заставляет голос звучать твёрдо. — В этот раз , правду и без загадок. Она научилась ненавидеть загадки. Сейчас мы — две половины одного целого, — отвечает он без колебаний. — Связь между парамурами вечна, и многие предпочитают не углублять её. В менее сложных, менее нестабильных союзах достаточно простых ритуалов и взаимной привязанности, чтобы ощущать полноту. Твой Малфой сделал это невозможным. Он наносит удары по основанию нашей связи каждый час. Каждую минуту. Ему нельзя доверять её судьбу. — И что это изменит? Погружение — это обмен жизненной силой. Подношение плоти, частицы тебя, как доказательство преданности своему парамуру. Совершённое однажды, оно не может быть обращено вспять. Совершённое однажды, мы перестаём быть двумя половинами одного целого. Мы становимся одним целым и существуем только вместе. Медленный, неровный выдох срывается с её губ. — В… в каком смысле? Я буду сильнее чувствовать его? Тебя? Эти ощущения станут… Нет, Гермиона. Она прикусывает кончик языка, вглядываясь в темноту и ожидая слов, к которым, она уверена, не готова. Ты станешь сильнее, чем когда-либо прежде. Почувствуешь живую вибрацию — жизненность, которой никогда не знала. Так же, как и он. Так же, как и я. Твоя жизненная сила выйдет за пределы человеческой природы. Но чтобы сохраниться, этой силе потребуется подпитка. — …Подпитка? — эхом повторяет она. Тебе придётся черпать силу из нас. А нам — из тебя. — Я не… что… что это значит? Питаться? Вам придётся… — Она тяжело сглатывает. — Что, пить мою кровь? Волк тихо гудит. Почти смеётся. Из всех способов подпитки я бы не назвал этот своим любимым. — Тогда какой твой любимый? Часть её сжимается от страха услышать ответ, но он, как и прежде, не колеблется. О, быть внутри тебя. У неё перехватывает дыхание; по нервам прокатывается внезапная тёплая волна. Питаться каждым твоим вздохом. Каждым криком. Думаю, нам хватило бы на недели одних только звуков, которые ты издаёшь, когда теряешь себя. Она заставляет себя выдохнуть. Делает вид, будто спокойна, но выходит плохо. — Ну… это… — в горле пересыхает. — Это звучит не так уж страшно. Нет, не страшно. В его голосе — едва заметная улыбка. Я не могу придумать ничего лучше на свете. Тепло разливается по ней с его стороны связи, словно он позволяет себе на мгновение утонуть в этой мысли. А потом... Но пути назад нет. Когда всё будет завершено, ты больше не будешь делать каждый вдох в одиночку. Наверное, после этого ей стоило бы испугаться сильнее. Но она обнаруживает, даже прислушавшись к себе, что её по-настоящему тревожит только одно. — Малфою… разве не нужно согласие? На всё это? Ей трудно поверить, что он когда-нибудь согласился бы. Мысль о том, что Малфой добровольно станет зависеть от неё до конца жизни, кажется почти смеш... Он уже дал его. Мысли обрываются. — Что? Погружение считается завершённым только тогда, когда его проходят обе половины связи. А твой Малфой уже сделал это. Всё рассыпается. Растерянность вспыхивает внутри, как лесной пожар. — Что? Когда? Я не… когда? Парамур, у нас почти не осталось времени... — Пожалуйста, — выдыхает она. — Мне нужно знать. Пожалуйста. Он замолкает. Мягко вздыхает. Посмотри на свою руку. Её глаза расширяются, она отчаянно пытается привыкнуть к темноте, торопливо задирая рукав. Она едва различает мерцание шрамов, словно приглушённый свет в тёмной воде. Это не обычная магия, — говорит он. — Твой Малфой потребовал цену за твоё спасение. И вот она. — Я не понимаю… — выдыхает она, рассеянно проводя пальцами по отметинам. Вместе мы отдали тебе часть нашей жизненной силы. Ею были запечатаны твои раны. Погружение Малфоя завершено, как бы отчаянно он ни пытался вести себя так, будто этого не было. Она больше не может сдерживаться — разворачивается и тянется к палочке. — Incendio. В камине в углу комнаты вспыхивает огонь, и янтарный свет ложится на шрамы, позволяя разглядеть их отчётливо. Это кажется невозможным. Невероятным. Она даже не в силах представить это — Малфоя, добровольно отдающего нечто подобное. Голос её звучит глухо, дыхание сбивается, сама мысль оглушает. — Ты отдал часть своей жизни… мне? С радостью, — тихо отвечает он. — Но Малфой... Я испытываю многое, когда речь заходит о твоём Малфое, — признаётся волк. — И большая часть этих чувств далека от доброты. Но ты должна знать: в тот миг он не колебался. Грудь болезненно сжимается, будто вокруг чего-то оголённого и пустого смыкается кольцо. Вопрос остаётся, Гермиона. Отдашь ли ты часть своей жизни? Чтобы спасти нас? И, глядя на шрамы, мерцающие в свете огня, она чувствует, как слово срывается с губ так же естественно, как её собственное имя. — С радостью.

***

Даже в магическом мире разбитое зеркало считается дурной приметой. Но этот ритуал запрещает использовать палочку. Такая священная кровная магия рождается изнутри, а не проходит через внешний проводник, объясняет волк — и в его голосе слышится почти сдерживаемое возбуждение, когда он наблюдает, как она берёт в руки тяжёлый латунный канделябр. Она подходит к зеркалу в полный рост у кровати, и её отражение так же крепко сжимает основание подсвечника. В её глазах что-то дикое. Отчаяние. Именно оно заставляет её замахнуться со всей силой, какая у неё есть. Стекло разлетается с оглушительным треском — осколки осыпаются на пол. Опускаясь рядом с ними на колени, она невольно думает: не с этого ли начинаются её семь лет несчастья? Из этого выйдет только хорошее, — уверяет он. Медленно вдохнув, она наклоняется вперёд и начинает раздвигать осколки, отделяя их друг от друга. Чем острее, тем меньше будет боли. Она находит длинный, тонкий кусок — при падении он превратился в опасное острие, — и волк одобрительно гудит. Теперь нужно устроить алтарь. Очевидно, они бывают самыми разными. Этот не требует ни особых трав, ни чёрных свечей, ни древних камней. Только подношения, как выразился волк, части её самой. Теперь она понимает, как Малфой обнаженный и без палочки, смог провести ритуал той ночью. Отодвинув кресло и диван, она освобождает большое пространство на полу у изножья кровати. Достаточное, чтобы сесть, скрестив ноги, так, чтобы за спиной ничего не было. Твоё первое подношение, подсказывает волк. Часть твоей одежды. И осколок стекла оказывается неудобной заменой ножницам, когда она пытается отрезать полоску от подола юбки. Хлопок крошится, цепляется, сопротивляется, но в конце концов ей удаётся отделить тонкий лоскут. Она аккуратно кладёт его на пол перед собой. Очень хорошо, — тихо произносит он. А второе? Прядь волос. Она отделяет локон от остальных, натягивает его и, не раздумывая, проводит по нему неровным краем стекла. Волк велит уложить его поверх полоски ткани — крест-накрест. Прекрасно. Следующий вдох выходит неровным. Он даёт ей мгновение собраться, прежде чем продолжить. И теперь — третье. Третье подношение — кровь. И она не знает, чего боится сильнее: боли или реакции Малфоя. Несколько минут назад, когда она смотрела на Карту Мародёров, он был на территории замка. Наверняка искал где-нибудь чудом выросший аконит. Но стоит стеклу коснуться кожи и время начнёт отсчёт. У них будет лишь короткий промежуток, прежде чем он её найдёт. Вот чего она боится. Теперь она уверена. Потому что она знает настоящую боль. Крик собственных лёгких. Глухой хруст кости. Пустоту, когда он развернулся и вышел за ту дверь. Что по сравнению с этим укол ножа? Детская игра. Мимолётная боль. Порез бумагой. Она не боится боли — она боится, что её остановят. Гермиона… В голосе волка впервые звучит тревога. Ты не… — Я не передумала, — говорит она, выпрямляя спину. — Нет. Я просто… — глубокий вдох. — Просто беру себя в руки. Кажется, он тоже делает глубокий вдох. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за это. Она кладёт левую руку на колено — ладонью вверх, пальцы раскрыты. — Не нужно меня благодарить. — И приставляет острие осколка к коже — к одному из последних участков, где ещё нет шрамов. — Просто забери эту пустоту. Клянусь. Острая кромка касается плоти, вырезая первый знак руны, о которой она никогда не слышала. Руна, означающая переплетение двух душ: изогнутая линия и вторая, пересекающая её посередине. Это напоминает песочные часы, положенные набок. И, возможно, это не случайно, потому что на середине второй линии она ощущает слабое напряжение чужих мышц. Малфой напрягается. Она чувствует, как он встряхивает руку. Когда боль не исчезает, она ощущает, как ярость и страх сталкиваются — как две волны, сошедшиеся в шторме. Мгновение спустя он уже в движении. Возможно, бежит. Она не может быть уверена. Связь затянута туманом. Он знает, — предупреждает волк. Он идёт. Она лишь кивает, заканчивая вторую линию, пока кровь собирается в центре ладони. Отложив осколок, она осторожно сжимает руку в кулак и поднимает его над двумя первыми подношениями. — Он не успеет. С резким выдохом она сжимает кулак изо всех сил и наклоняет его, позволяя крови стекать. Жжение почти не ощущается. Она едва замечает его, сосредоточенная на том, как густая рубиновая кровь впитывается в ткань. Просачивается в тёмные пряди волос. Теперь — слова заклинания. Его голос выдёргивает её из странного оцепенения. Она моргает, чуть откидывается назад и снова берёт осколок. Как он объяснил, ту же руну нужно вырезать на другой ладони. Левой рукой. Линии выходят неровнее, разрез получается резче и глубже. Рука дрожит, хватка неустойчива, стекло входит в кожу сильнее, чем она рассчитывала. Темп Малфоя будто удваивается. — Напомни слова… — шепчет она, наблюдая, как кровь выступает на коже, пока испачканный осколок выскальзывает из её пальцев. Она помнит текст, но достаточно одного неверного звука и ритуал сорвётся. Она не имеет права ошибиться. Здесь я прижимаю кожу к земле. — Здесь я прижимаю кожу к земле. — Медленно она соединяет ладони перед собой, раскрывая их, как подношение. Кровь из обеих рун смешивается — неглубокая алая чаша в её руках. Здесь я склоняюсь. Я отказываюсь от себя. — Здесь я склоняюсь. Я отказываюсь от себя. — С этими словами она наклоняется вперёд, опуская локти на пол. Поза мольбы. В твоей тени я преклоняюсь перед всем сущим. Здесь — во плоти. Здесь — в уверенности. Она повторяет, а затем продолжает уже без подсказки, слова всплывают сами, будто выжженные в памяти. Ибо эта кровь — моя кровь и моё приношение. Эта кровь — моя кровь, и она — твоя. С последним словом она склоняет голову, касаясь лбом прохладного дерева пола. Волк позволяет тишине протянуться дольше, чем нужно, и только потом тихо, почти благоговейно произносит: Прекрасно. Но что должно произойти дальше, она не знает. Его объяснение было расплывчатым, слова, допускающие слишком многое, и времени расспрашивать не осталось. Твой Малфой должен принять твоё приношение. Она хотела спросить как. Хотела спросить, что делать, если он откажется, а сейчас это кажется наиболее вероятным. Эти вопросы снова поднимаются к горлу, пока она стоит на коленях, а кровь просачивается сквозь пальцы и капает на пол. Но она боится нарушить тишину. Боится сбить ритм. Когда вырезанные руны впервые начинают пульсировать, ей приходится признать, в какое положение она себя поставила. Положение, идущее вразрез со всем, во что она верит. Она стоит на коленях, словно в жуткой молитве , перед Малфоем. Перед Малфоем, который уверен, что ей там и место. Что она ниже и нечиста. Перед Малфоем, которому она теперь предлагает свою «нечистую» кровь. Она ждёт, те долгие пять или шесть минут, пока он её ищет. Ждёт, что её накроет унижение. Но чувство унижения не приходит. А он приходит. С волной ярости. Дверь она оставила незапертой, хотя он и не проверяет — заклинание, которое он бросает, едва не срывает её с петель. Её тело вздрагивает от грохота, удержаться невозможно, даже несмотря на то, что она чувствовала его приближение. И требуется неожиданная твёрдость, чтобы сохранить позу и не поднять голову. Мгновение звенящей тишины, Малфой замирает в дверном проёме. Она и слышит, и чувствует его выдох. И затем... — Что за херня здесь происходит? Волк успевает вмешаться прежде, чем её успевают задеть слова Малфоя. Не обращай внимания. Найди его пульс. Она тяжело сглатывает и медленно выдыхает, лбом почти касаясь холодного пола. Чувствуешь? Да. Он мчится как сердце, готовое разорваться. — Грейнджер, — резко бросает Малфой. — Что это? Посмотри ему в глаза. В голосе волка нет просьбы, только требование. Волк произносит это почти как торжественный приговор. Словно именно этот взгляд станет последним ударом. Когда она отрывает лоб от пола, ей кажется, что так и будет. Она смотрит на него сквозь выбившиеся пряди, сквозь ресницы, и ярость, искажавшая его лицо, исчезает в одно мгновение. Сглаживается, будто её смывает невидимая сила, оставляя его оглушённым. Его пульс просто замирает. Или она теряет его через связь. Она видит, как дёргается кадык, как приоткрываются губы, как веки тяжело вздрагивают, будто он пьян или оглушён. Палочка в руке, опущенной вдоль тела, предательски дрожит. Протяни ему. Когда она поднимает ладони к нему, они дрожат не меньше; кровь срывается и стекает по запястьям. Она не может отвести взгляд. — Вот, — шепчет она, потому что не находит других слов. Не знает, как назвать то, что предлагает. Но потрясение в его глазах говорит ей, что он уже понял. И через мгновение он подтверждает это. — …Зачем? Слово вырывается почти беззвучно. В нём отчаяние и неверие. Чтобы спасти твою жизнь, — рычит волк. И по тому, как Малфой резко напрягается, ясно: он слышит его. Неблагодарный... — Чтобы поблагодарить тебя, — перебивает она, выпрямляясь на коленях. Протягивает ладони ещё ближе. — За то, что спас мою. Его взгляд почти невольно скользит к шрамам на её руке, теперь они прорезаны свежей кровью. Брови едва заметно дёргаются, всего на долю секунды, будто сама мысль о благодарности его задевает. Будто он не в силах её принять. Он не считает, что заслуживает благодарности, — говорит волк. — Как и я. — Заслуживаешь, — твёрдо произносит она. В её голосе нет сомнения. Малфой вновь смотрит ей в глаза, широко раскрытые, и она кивает, поднимая ладони ещё выше. — Заслуживаешь. Он резко мотает головой, будто стряхивает наваждение. Челюсть сжимается, скулы выступают резче. И из него вырывается короткий, натянутый горький смешок, словно чужой. — А, вот как. Что, оно тебе нашептало? С каждой секундой кровь в её ладонях редеет. Подсыхает. Просачивается между пальцами. И паника прорывается в её голосе. — Что? — Это чудовище у нас в головах, — резко бросает Малфой. — Что оно тебе сказало? Сказало, что это один из тех безобидных ритуалов? Что всё это ничего не значит и легко прощается? — Он не чудовище. — Она изо всех сил старается говорить ровно, хотя мышцы в руках начинают дрожать от напряжения. — Ты должен это знать. И он не лгал. Малфой делает шаг вперёд, весь на взводе, и указывает на пол. На алтарь, залитый кровью. — Ты вообще понимаешь, что это значит? — Да. — Что это будет. — Да. Он замирает. Лицо его словно разрывает изнутри, ярость и сомнение сменяют друг друга, не находя равновесия. — Да, — повторяет она уже тише. — Я понимаю. И я предлагаю это тебе. Малфой будто спотыкается о собственную уверенность, лихорадочно ищет, за что зацепиться. — Предлагаешь… мне, — глухо повторяет он. — Да. — Ты? Упрямая всезнайка, которая никогда не принимает помощи ни от кого. — Он качает головой. — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты добровольно решишь зависеть от кого-то, от меня, до конца жизни? Она говорит только то, что приходит само. — Я твой парамур. И когда она в последний раз протягивает ладони — так далеко, как позволяет тело, воздух вырывается из его груди тяжёлой волной. Плечи опускаются. Почти мучительно видеть, как непозволительно легко рушится его решимость. Он не способен сопротивляться тебе и прекрасно это знает. Твоя кровь пахнет амортенцией. Она не уверена, верит ли в это, пока он внезапно не отворачивается и не захлопывает дверь. Почти полминуты она смотрит ему в спину, на то, как она медленно поднимается и опускается с каждым глубоким вдохом. Его ладонь распластана по дереву, и на краткий миг ей кажется, что он прижимается к нему лбом. Слышит, как последний выдох глухо ударяется о поверхность. Затем, пробормотав запирающее заклинание, он оборачивается к ней. Палочка небрежно выскальзывает из его руки и с глухим стуком падает на пол. Её сердце снова начинает колотиться, теперь уже не от паники. Прими. Вот сейчас он должен принять. Но как? Как это происходит? Он вообще знает, как... Малфой опускается перед ней на колени, и её мысли обрываются. Его глаза оказываются на одном уровне с её взглядом, до краёв наполненные болью и сомнением. Но руки, сжимающие её запястья, удивительно уверены. И эта мучительная гримаса постепенно смягчается, превращаясь почти в заботу, пока он смотрит на неё. Смотрит так, будто пытается передать мысль, которую не в силах облечь в слова. А слова, которые он всё же произносит, совсем не те, что она ждёт. — Я поклялся, что не стану. — Шепчет почти неслышно. Это мольба, похожая на его собственную молитву, и вместе с тем признание поражения. — Я дал себе обещание. Чёрт бы тебя побрал. Она не успевает даже подумать, что ответить, как он рывком притягивает её ладони к себе, разводя их у своего лица. Кровь льётся по его щекам, по губам. По подбородку, на грудь, пропитывая рубашку. У неё вырывается приглушённый вдох; она не может отвести взгляда, когда он прижимает её ладони к своей челюсти и медленно проводит ими по коже. Размазывает алое повсюду. Закрывает глаза, склоняет голову и принимает, не дрогнув. В её ошеломлённой тишине волк тихо выдыхает — хриплый вздох облегчения. И затем произносит слова, от которых у неё перехватывает пульс. Не бойся. У неё хватает времени лишь на короткий, резкий вдох, и в следующий миг это обрушивается. Мир уходит из-под ног, и притяжение перестаёт существовать. В одно мгновение хватка Малфоя на её запястьях исчезает, и следом исчезает она сама. Падает. Вверх. Или вниз? Понятие направления растворяется. Остаётся лишь ослепительный, невозможный свет, вспыхивающий в комнате, и всепоглощающее ощущение свободного падения. Её тело выгибается, невесомые конечности тянутся в пустоту, пока некая сила полностью завладевает ею. Свет исходит от неё, если мутное зрение не обманывает. Сияние под кожей. И что бы это ни было, оно наполняет её теплом. Теплом. Безопасностью. Состраданием. Силой. Тем ощущением, когда впервые смотришь в глаза любимого. Водой для пересохшего горла. Щекочущим предвестием смеха и электрическим разрядом вдоль позвоночника перед экстазом. Сахаром на языке и обезболивающим в венах. Подъёмом, рядом с которым все прочие меркнут. И в этот миг, если бы ей дали выбор, она бы предпочла никогда не возвращаться. Но законы природы требуют своего. Смутно она чувствует, как чьи-то руки находят её талию, хотя осознать что-то ещё не успевает. Всё, что поднимается, должно опуститься, и притяжение возвращается в тот самый момент, когда всё рушится в темноту.

***

Впервые за недели,а может, и за месяцы, она просыпается по-настоящему отдохнувшей. Ни ломоты. Ни боли. Ни тяжести в теле. Только комната, медленно обретающая очертания. По-видимому, ещё глубокая ночь. Всё та же спальня старосты Гриффиндора. В углу мерцают осколки разбитого зеркала, ловя отблески огня из камина. Под ней мягкий матрас. Она моргает, пока расплывчатые края не становятся чёткими. Малфой смотрит на неё. Он сидит у изножья кровати, прислонившись к столбику балдахина, подтянув колени к груди. Его непроницаемый взгляд медленно скользит между её глазами, когда она приподнимается на локтях. Крови на его лице нет, если только эта часть ритуала не привиделась ей. Но нет. Через секунду её взгляд падает на миску у его бедра, наполовину наполненную водой. В ней тряпка, насквозь пропитанная кровью. — Что произошло? — тихо спрашивает она. Сев, она замечает, что её ладони тоже чисты. Лишь запечатанные, затянувшиеся руны напоминают о случившемся. Малфой долго молчит. Лицо его бледно; последствия аконита всё ещё читаются в резком угле челюсти. Осунувшийся, почти истощённый. — Всё завершено, — наконец произносит он. И когда остатки сна окончательно рассеиваются, она впервые за долгое время ощущает его полностью. Его напряжение, расползающееся по ней, как туман. Тяжесть в его груди. Сомнение, глухо пульсирующее в мыслях. — Мы связаны плотью, — говорит он хрипло. — Теперь, чтобы выжить, нам необходимо присутствие друг друга. Навсегда… Это первая его мысль, донёсшаяся до неё за долгое время. Она не улавливает её оттенка до конца, но догадывается. — Ты жалеешь. Его усталый , прямой взгляд резко поднимается на неё с беспощадной честностью. — Я боюсь. Гермиона откидывается к изголовью кровати, выравнивая их взгляды. — Ты собирался нас разорвать. Я сделала то, что должна была. С его губ срывается усталый, лишённый всякого веселья смешок, короткий и сухой. — Ты оставляешь нож в ране… или вытаскиваешь его? Какая нелепость. — Что? — резко отзывается она. — Ты считаешь себя ножом? Он качает головой, едва заметно. И взгляд его темнеет. Нет. Он имеет в виду её. Твой парамур — дар. Не смертельная рана. Глаза Малфоя сужаются, когда звучит голос волка. И тебе следует быть благодарным, что она вырвала поводья нашей связи из твоих жалких, неуклюжих рук… — Не надо, — перебивает она. — Пожалуйста. Нам… нам нужно двигаться дальше. Вперёд. Не назад. Ещё один горький выдох. — Назад больше нет. — Его голос становится глуше. — Уже нет. Ты разве не помнишь? Перед её внутренним взором вспыхивают строки ритуала. Не подлежит отмене. — Это навсегда. Теперь мы полностью связаны. Под поверхностью его слов пульсируют резкие, необработанные мысли. Как мы вообще могли зайти так далеко. Хуже, чем когда-либо. Мог бы просто протянуть руку, коснуться её, но тогда я... — Малфой… — шепчет она, не в силах сдержаться. — Ты когда-нибудь перестанешь? Он опускает взгляд. — Перестану что? — Сопротивляться. Он смеётся снова, так натянуто, что смех почти ломается. — Нравится, как ты это произносишь. Будто это какая-то мелочь, от которой я могу просто… — он щёлкает пальцами, — избавиться. Вот так. — Голова с глухим стуком касается стойки кровати. Он замолкает надолго, прежде чем продолжить. — Постарайся вспомнить, что меня растили, чтобы я тебя ненавидел, Грейнджер. Всё в тебе. Я вырос с убеждением, что проиграть маглорождённой, что угодно, заметь… спор, состязание, чёртову карточную игру — это пятно на фамилии. И, разумеется, самой умной в нашем году оказалась ты. Ты стала воплощением этого страха. Я не смогу передать тебе выражение лица моего отца, когда он узнал, что я второй в классе. Второй после грязнокровки. Её руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Челюсть напрягается. — И что? Мне теперь тебя жалеть? — Ты должна слушать, — срывается он, глаза чуть сужаются. — Хоть иногда, не только себя. Он тянется к шее, растирает её ладонью. Она чувствует, он вспотел. Чувствует, как под пальцами собирается влага. Взгляд его упрямо прикован к пологу над ними, словно он не в силах посмотреть на неё. — Ты не понимаешь, каково это, столько лет тебя ненавидеть… а потом вдруг начать в тебе нуждаться. Раньше твои чувства ничего не значили. От меня ждали равнодушия — и я был равнодушен. А теперь это какая-то извращённая насмешка, дойти до того, что я ощущаю это тоже. Дойти до того, что, увидев тебя в лесу… вот такой — разорванной… Слова застревают. Он будто давится ими. Потом резко выталкивает через силу: — Я никогда не чувствовал себя таким хрупким. Раньше ранить тебя было легко. А теперь меня мутит от одной мысли. Она чувствует, как злость медленно уходит. Оседает. — Это не… не что-то простое. Не то, с чем можно просто перестать бороться. Малфой качает головой, не отрывая взгляда от потолка. — Я хочу тебя. Моя семья, моё воспитание — всё во мне говорит, что я не должен. Связь говорит обратное. Бесконечно напоминает, что хочу. Но то, что живёт во мне… На его челюсти дёргается мышца. — То чудовище, с которым ты столкнулась… Ты знаешь, на что оно способно. Что уже сделало… — Малфой.. — Оно говорит мне: нельзя. Никогда. Он всё-таки смотрит на неё опустошёнными глазами. — Поэтому я принял волчье зелье. Она сглатывает ком. — Оно бы тебя убило. Со временем, нас обоих. Я должна была тебя остановить. Он усмехается коротко, почти беззвучно. — Связав нас навечно? — Ты сделал это, чтобы спасти мне жизнь. Я — чтобы спасти твою. Око за око. Он медленно моргает. Уголок губ с горечью приподнимается. — И теперь мы оба слепы. Где-то глубоко внутри неё шевелится странный импульс. Может, из-за этой усмешки. Из-за его сонных глаз. А может, всё к этому просто давно шло. Она осторожно вытягивает ногу. Босая ступня медленно скользит по алым простыням к нему, сокращая расстояние между ними. — Я вижу достаточно. Он напрягается. Не телом, она чувствует это через связь. И внезапно его мысли становятся громкими, почти оглушительными. она что чёрт нет, я… а если волк… только не так… не так Она замирает. Сердце подхватывает его учащённый ритм. И в короткий, ясный момент решается. Ты здесь? Пауза. Его дыхание становится тяжелее. Если она всё делает правильно, он её не услышит. Почему от твоего тона мне не по себе? Ответ приходит не сразу. В нём сухая насмешка. И заметная настороженность. Ты говорил, что не знаешь, как меня отблагодарить. Она ощущает, как внутри её сознания он глубоко вдыхает. Будто готовится. Я могу предложить способ. С его стороны на неё накатывает тяжёлая, противоречивая неуверенность. Он понимает. Чувствует, куда ведут её мысли. Ты, должно быть, слишком высокого мнения о моей выдержке… В этом — боль. Ты хочешь укрепить связь. Залечить разрыв между вами. Завоевать его доверие — половина дела. Пауза. И ты предпочтёшь его… не меня. Малфой отчаянно вглядывается ей в глаза, наверняка ловит мельчайшие тени, пробегающие по её лицу. — Что ты ему говоришь? — требует он, и всплеск его тревоги прокатывается по её собственным нервным окончаниям. Она глубоко вдыхает, подбирая нужные слова. Я хочу, чтобы вы были одним целым. Я уже отдал ему Почтение. Уже позволил взять то, что однажды было моим. Его голос поднимается. И ты просишь меня… Да. Пожалуйста. Ещё раз. — Что ты делаешь? — спина Малфоя выпрямляется, напряжённая, словно он готовится к атаке. Пожалуйста, — умоляет она, изо всех сил стараясь удержать концентрацию. — Грейнджер, — рявкает Малфой. Пожалуйста. Ради связи. — Грейнджер. Пожалуйста… И вдруг она чувствует, как его присутствие резко сжимается — исчезает разом, словно потушенное пламя, оставляя после себя только острое жжение зависти и боли. Воздух выбивает из лёгких, плечи невольно опускаются. — Что ты сделала? — выдыхает Малфой, и его страх вспыхивает у неё в груди, грозя захлестнуть её собственную решимость. Собравшись, она наклоняется вперёд. Перемещается на колени — а затем медленно опускается на четвереньки. Малфой замирает; глаза едва заметно расширяются, когда она ведёт ладони по матрасу к нему. И какие бы последствия ни принёс этот ритуал, сейчас он приносит лишь тепло. С каждым сантиметром, который она преодолевает, зрение становится яснее. Тело — сильнее. Решимость — острее. — Что ты... Она останавливается, когда её руки оказываются по обе стороны от его бёдер, а их носы почти соприкасаются. Говорит тихо, так говорят с напуганным зверем: — Я попросила об одолжении. Она уже видела это раньше, и всё равно каждый раз это захватывает. Холодная оболочка Малфоя, его показное равнодушие держатся ровно до первого слабого места. Стоит застать его врасплох и маска соскальзывает. Жёсткость исчезает, и под ней остаётся что-то уязвимое и опасно притягательное. — Что… — он запинается, моргая и изо всех сил стараясь не смотреть на её губы. — Какое одолжение? Какой-то инстинкт заставляет её перенести вес на одну руку. Движения медленные, почти одурманенные, пока другой ладонью она тянется к его лицу. — Просто одолжение, — шепчет она, проводя пальцами по его рту. Оттягивает вниз нижнюю губу. У него перехватывает дыхание; он подаётся вперёд почти помимо воли, его нос касается её. — Я… — с первого раза слова не выходят. Он сглатывает. — Я с этой стороны кровати не просто так. Веки у него тяжелеют. — Правда? Каждый выдох греет подушечки её пальцев. — Да. надо чёрт возьми мне буквально придётся умолять, если я Его мысли подталкивают её ближе. Их лбы соприкасаются, её собственные глаза закрываются, и по губам расползается улыбка. Но внезапно всё темнеет и роскоши времени у неё больше нет. не могу неправильно. Я знаю, что всё испорчено испорчено, испорчено, я всё испортил Её рука медленно опускается. Вместо неё к его губам прикасаются её губы. Она выжжет это слово из его головы — губами, языком, зубами. Чем придётся. Она больше не позволит ему повторять его. Малфой резко вдыхает в поцелуй, всё тело напрягается, но самоконтроль уже рушится. Он держится из последних сил, и это почти жестоко. Между тем мгновением, когда их губы соприкасаются, и тем, когда он сжимает её бёдра и притягивает к себе на колени, проходит едва ли полсекунды. Боже… Мысль обрывается не словом, ощущением. Она никогда не чувствовала, чтобы тело так правильно ложилось в движение. Чтобы мышцы так естественно откликались. Чтобы вкус был таким. Малфой на вкус как спелый плод, который лопается под зубами, отдавая сладость и сок. Как то лекарство, которое мадам Помфри так и не смогла для неё сварить, тот самый последний толчок исцеления, после которого боль в ноге наконец уходит. Она перестаёт чувствовать жжение вырезанных рун на ладонях, когда прижимает их к его челюсти, притягивая его ближе. Требуя больше. И трение его тела между её бёдрами — первое облегчение, которое она ощущает за месяцы. За годы. Возможно, вообще впервые. Он что-то говорит, ей так кажется. Шепчет слова ей в рот, прямо на язык; она их не различает, но чувствует, как вибрирует его горло. — Что? — выдыхает она и отстраняется лишь затем, чтобы направить его губы ниже — вдоль линии её челюсти. Ещё ниже. К ложбинке под ухом. — Не глупи. Вот что он говорит, вперемешку с поцелуями. Каждый раз, когда его зубы отпускают её кожу. — Ты… мы… не глупи. Мы ведём себя глупо. Её ногти скользят по его затылку, пальцы запутываются в волосах, и она чувствует, как по нему пробегает холод. — Нет. Она качает головой и подаётся бёдрами вперёд, и они оба одновременно выдыхают. — Это правильно. Это — мы — боже, это правильно. Слова Малфоя не совпадают с тем, как он оттягивает ворот её рубашки, подставляя её плечо своим губам. — Есть другие способы подпитываться друг другом. Его зубы, должно быть, оставляют синяки. Господи, пусть оставляют. — Нам не обязательно это делать. Не стоит. Я не... И тогда она толкает его назад и это ощущается так, будто вырываешь резко и с насилием корни из земли. Их взгляды сталкиваются. Оба тяжело дышат. Его глаза лихорадочны, лицо налилось кровью — ещё мгновение назад он выглядел болезненно бледным, а теперь словно переполнен жизнью. — Ты не хочешь этого? — спрашивает она, заканчивая за него. В голосе появляется резкость, которой она не собиралась допускать. Паника накрывает его мгновенно, через связь это ощущается предельно ясно. — Я... Её кулак сжимается в его волосах. — Скажи, что ты этого не хочешь. Губы Малфоя приоткрываются, но слова не приходят. Грудь ходит ходуном. И, глядя на него, чувствуя, насколько он твёрд и насколько явно отозвался, она вдруг чувствует, как поднимается злость, которую считала давно погасшей. Она наклоняется ближе, губы почти касаются его уха, голос опускается до шёпота: — Соври мне ещё раз. Через связь вспыхивает что-то спутанное — смесь возбуждения и страха. Свободной рукой она перехватывает его ладонь и снимает её со своей талии. — Давай. Скажи это. чёрт, что она не должен почему я — Малфой? — её голос выжидающий. Спокойнее, чем она могла бы надеяться. — Я этого не хочу. Это всего лишь выдох, нервный и торопливый. Когда она выдыхает ему в ухо, он вздрагивает, и она даёт его словам осесть, прежде чем направить его зажатую руку вниз. Не между её бёдер — к нему самому. Раздвигая его пальцы, заставляет почувствовать собственные очертания сквозь ткань брюк. — И что же это? — спрашивает она. Малфой судорожно втягивает воздух; рука дрожит в её захвате. Жар проходит по нему волной. — Ложь, — выдыхает он. Она откидывается назад, позволяет их взглядам встретиться и видит в его глазах мучительное напряжение. Голод. И страх. — Докажи.