Don't Look Back / Не оглядывайся

Его дыхание сбивается. Тело замирает, пальцы под её ладонью дёргаются, словно он не может решить, отдёрнуть руку или, наоборот, вцепиться. Сжать. Снять хоть часть того напряжения, которое она буквально ощущает между своими бёдрами. Но именно взгляд заставляет её отстраниться. Он умоляющий и беспомощный, и на мгновение — такой юный. До невозможности юный и неопытный, почти пугающе. Это должно быть его решение, понимает она. Она сделала всё, что могла, чтобы вывести его на цель. Натянула тетиву. Поставила руку. Указала направление, всё это время тихо подбадривая его. Но отпустить стрелу должен он сам. И ей кажется, что он это тоже понимает. Медленно она соскальзывает с его колен, убирает ладонь с его руки и изо всех сил старается не обращать внимания на его рваное дыхание, от которого у неё учащается пульс. Отталкиваясь ладонями, она отодвигается назад и возвращается на свою сторону кровати; в тишине слышен лишь мягкий шорох простыней. Отблески огня скользят по его лицу, пока он молча наблюдает за ней. Молча, но не без мыслей. что она подожди пожалуйста я всё, чёрт возьми, порчу брось меня не надо идиот, очнись и сделай уже хоть что-нибудь Молча он сам себя загоняет, грудь тяжело поднимается с каждым вдохом. И когда тишина растягивается слишком сильно, она всё-таки спрашивает: — Почему ты так меня боишься? Брови Малфоя сходятся, в этом движении упрямство и сомнение. — Я не боюсь… — бормочет он. я в ужасе Она делает вдох и задерживает его, стараясь уловить оттенок его мыслей. Понять, что это — обычные нервы или он действительно этого не хочет. Но затем что-то напряжённое и приторное разом прокатывается через неё, выбивая воздух из лёгких. Её взгляд невольно скользит вниз, она успевает заметить, как его рука напрягается, как он на долю секунды сжимает себя, а потом резко отпускает. Когда она снова поднимает глаза, он стонет, то ли потому, что его поймали, то ли потому, что это приятно. Скорее всего, и то и другое. Этого достаточно. Пальцы дрожат, она выдыхает ещё раз глубоко, прежде чем потянуться к верхней пуговице блузки. И уже в тот момент, когда расстёгивает её, понимает, что не должна нервничать, точно не из-за этого. Нет, они уже делали это. Он уже всё видел. Но теперь всё иначе. Это уже не просто способ добиться своего. Теперь это выбор. И они оба чувствуют, что значит эта расстёгнутая пуговица. Она ощущает это через связь и потому быстро расправляется с остальными, лишь бы не потерять решимость. Он смотрит, как она стягивает рубашку с плеч, так, как испуганная добыча смотрит на охотника, или это наоборот? Она не уверена, что когда-нибудь научится отличать голод от страха, когда дело касается взгляда Малфоя. Впрочем, это уже неважно. Его мысли выдают его с головой. уже сейчас? Чёрт такая мягкая что мне чёрт… Снять тонкий лифчик оказывается проще, чем она ожидала, и Малфой тихо выдыхает где-то в горле, когда она отбрасывает его в сторону. Она чувствует, как у него дёргаются пальцы. Она выдыхает и опускает ладони вдоль тела, стараясь не думать о том, как выглядит и что он думает. Стараясь не думать о том, каким холодным кажется воздух на обнажённой груди. Когда она говорит, в голосе уже меньше уверенности, нагота делает её уязвимой. — Ты точно не боишься? о, Мерлин Его кадык дёргается, когда он сглатывает, и он кивает, не отрывая взгляда от её груди, даже не пытаясь это скрыть. Она собирается с духом. — Тогда поможешь мне с юбкой? Жар прокатывается по нему, и связь заставляет её щёки вспыхнуть в ответ. — Что? — выдыхает он. Он знает, что она более чем способна снять её сама. И всё же понимает, что сейчас дело не в этом. Она переступает ногами по простыням, чуть откидывается назад на ладони и приподнимает брови. — Поможешь? разорву её к чёрту, если я возьму себя в руки она меня, блядь, проверяет Продираясь сквозь бурный поток собственных мыслей, он медленно подаётся вперёд. Поднимается на колени, и осторожно наклоняется над её бёдрами, тянется к поясу. — Иногда… — голос у неё срывается, и ей приходится прочистить горло. — Иногда молния заедает. да ни хрена она не заедает — Не заедает, — фыркает он, опуская глаза, пока дрожащие пальцы находят ту самую молнию. ты меня мучаешь чёрт возьми да перестань уже трястись Каким-то образом ему всё же удаётся ухватить бегунок достаточно крепко, чтобы потянуть вниз — металлические зубцы расходятся вдоль внешней стороны её бедра мучительно медленно, и этот звук кажется самым громким во всей комнате. Она вдыхает, он выдыхает — и оба замирают намертво в тот миг, когда молния доходит до конца. Рваная пауза, и Малфой словно встряхивает себя. Поддевает пальцами край ткани и начинает стягивать юбку по её бёдрам. Сердце колотится в груди, будто ускоряясь с каждым сантиметром, и когда юбка опускается до колен и он наконец освобождает её, она невольно тянется к его мыслям за... пожалуйста, нет… От этого у неё сбивается пульс — таким внезапным и сокрушительным звучит это отчаяние. И когда она встречается с его взглядом, всё ещё прикованным к её только что обнажённой коже, она видит там не голод и не страх. Мерлин, что я хуже, чем нет. Чёрт возьми, нет — Малфой… — запинаясь, выдыхает она, инстинктивно тянется к нему рукой, но он словно её не слышит. И без всякого предупреждения вдруг хватает её за талию и, используя силу, переворачивает на живот. Она ахает в подушку, в которую утыкается лицом, и сразу же приподнимается на локтях. Но он не прижимает её. Вообще ничего не делает, вопреки тому возбуждённому толчку в животе, который она успела почувствовать. Просто зависает над ней, глядя на заднюю поверхность её бёдер. Она забывает о неловкости, даже оставаясь только в трусиках, когда кончики его пальцев скользят по шрамам. По тем самым, которые она уже ощупывала сама, знает каждый их изгиб. Тем, которых он ещё не видел. Её чары, должно быть, рассеялись. — Малфой, — снова шепчет она осторожно, пытаясь взглянуть на него через плечо. — Не... — Они так плохо зажили. Голос у него хриплый, сломанный. И даже чувствуя, как ярость внутри него сворачивается, направленная не на неё — на себя, она невольно задумывается. Тяжело сглотнув, она опускает подбородок на подушку и смотрит в изголовье кровати, словно спрашивая у темноты: — Ты думаешь, они уродливые? Ярость вспыхивает сильнее, почти ненависть, но обращённая внутрь. Мерлин, помоги мне нет, я больной чудовище Её пальцы сминают наволочку. — Что с тобой? — тихо спрашивает она. Он медленно выдыхает через нос, будто силой удерживает себя в руках. — Я не хочу говорить это вслух. И внезапно её тревога уступает место любопытству. Инстинкт берёт верх. Тогда не говори. Они давно так не общались и по тому, как он напрягается, ясно: он и забыл, что они могут. Скажи мне. О чём ты думаешь. Его пальцы замирают, во второй раз проходя по её шрамам. Это мерзко, — наконец отвечает он. И почему-то это её ободряет. Ты и раньше говорил мне мерзости. Не раз. Не такие. Она удерживается от желания обернуться. Малфой. Я хочу знать. Он выдыхает неровно. Пальцы медленно спускаются к краям шрамов и там замирают — тёплые. Это… это не я. Это чёртов паразит. Я знаю. Это волк. Но я… Она ждёт. Старается не задерживать дыхание. Первое, что всплыло у меня в голове, — гордость. — Гордость? — повторяет она без выражения. Какой-то изуродованный инстинкт пытается убедить меня, что эти шрамы — знак того, что ты принадлежишь мне. Её пальцы сжимаются в наволочке. Он прав, она должна была бы испытать отвращение. Она помнит ту белую, ослепляющую боль от когтей так, будто это было вчера. И вряд ли когда-нибудь забудет. Эти шрамы — след выживания. След свободы, по крайней мере от смерти. А не собственности. И всё же первые слова, которые она произносит: — Зачем тебе для этого шрамы? Его прикосновение исчезает. — Что? — почти неслышно. Она говорит проще, не вдаваясь в раздумья: — Как ты сам сказал, я только что связала наши тела. Тебе не нужны шрамы, чтобы считать меня своей. У него в голове будто соскальзывает игла с пластинки, и одни и те же слова начинают повторяться снова и снова. своей. своей. своей Она надеется, что он не слышит тех же слов, крутящихся в её собственной голове, и прочищает горло. — Если бы всё зависело от меня, я бы не принадлежала никому. Но эта магия сильнее нас обоих. Она больше не может лежать так, открытая, и снова пытается подняться на локтях. — Нам просто выпала такая карта. Ладонь Малфоя внезапно ложится ей на поясницу. Жёсткая. Тёплая. Он нажимает сильнее и да, теперь он удерживает её. Наступает тяжёлая, невыносимая тишина. Она слышит, как в висках глухо стучит кровь. — …Малфой? — шепчет она. Давление его ладони вдруг смягчается — пальцы расправляются и ложатся ей на поясницу. Теперь это уже не удерживающее прикосновение. Скорее изучающее, будто он пытается что-то наметить на её коже кончиками пальцев. Что именно — она не понимает. Насколько ей известно, там нет никаких шрамов. — У тебя веснушки, — неожиданно хрипло говорит Малфой. Как будто отвечает на вопрос, который услышал у неё в голове. — Вот на что я смотрю. Я не знал, что у тебя есть веснушки. Она тоже не знала. Обычно она не разглядывает собственную поясницу в зеркале. — Ты... — Мне они нравятся, — тихо говорит он, перебивая её. Румянец всё равно поднимается к щекам, но, как ни странно, ей хочется рассмеяться. Потому что это глупо, почти нелепо: первый раз, когда он признаётся, что ему в ней что-то нравится, происходит вот так. И впервые не в приступе ярости и не обрывками через связь. Настоящий комплимент и именно такой. — Ну… — она всё-таки смеётся. Не удерживается. — По крайней мере, хоть что-то. Малфой не смеётся. Его ищущее прикосновение замедляется. Становится ленивым, почти пьяным; пальцы тянутся по её коже. — Есть и другие вещи. — …Правда? — она звучит не так спокойно, как хотелось бы, и когда его пальцы вдруг скользят по резинке её белья, а ладонь смело ложится на ягодицу, она с трудом успевает подавить удивлённый писк. Его прикосновение тёплое и живое. Покалывает, будто по коже проходит электрический ток. А потом он убирает руку, как делает всегда, резко втягивает воздух и внезапно теряется. Она чувствует, как паника накрывает его через связь. Чувствует, как его пальцы путаются в волосах, когда он откидывает их со лба. — Я… — он запинается, и стыд слышен в каждом слове. — Я понятия не имею, что делаю. Его мысли — сплошной водоворот метаний и самобичевания ни на что не гожусь думает, что я жалкий если сделаю не так Она собирает глубокий вдох и закрывает глаза. Если бы он пользовался связью так, как должен, он бы знал: «жалкий»– последнее слово, которым она могла бы его назвать. Очевидно, эта связь работает слишком односторонне. Уткнув подбородок в подушку, она выпускает воздух и сосредотачивается. Мысли посылать проще, чем образы, но она знает, что это возможно. Она уже делала это раньше, случайно. Собравшись, она раскрывает сознание навстречу связи, настолько широко, насколько может. И старается думать только о том, чего хочет сейчас. О том, что было бы приятно. О том, о чём попросила бы его, если бы смогла подобрать слова. Она представляет, как он убирает её волосы за плечо, обнажая кожу между лопатками, воображает, как его ногти задевают её кожу в этом движении. Представляет, как он наклоняется ниже, как тёплое дыхание касается её спины. Представляет, как его губы находят пульс на её шее. Как от этого у неё перехватывает дыхание. Как по телу пробегает дрожь. Молчание Малфоя, его неподвижность, подсказывают ей, что получилось. — Это… этого ты от меня хочешь? — шепчет он спустя мгновение. На долю секунды её охватывает странная робость, и она просто кивает в подушку, вместо того чтобы произносить это вслух. Она и так уже сказала достаточно. Он резко выдыхает, словно принимает решение. чёрт с ним. — Это не про меня, Грейнджер. — Рука, на которую он опирается, смещается ближе к изголовью, его тень накрывает её, когда он подаётся вперёд. — Мне не свойственна нежность. Слова доходят до неё слишком поздно. Уже после того, как его ладонь проходит вверх по её позвоночнику — не ласково, а с нажимом, и пальцы путаются в её волосах. Он не отводит их за плечо, как она представляла. Он собирает её кудри в кулак у затылка, вес его руки вдавливает её лицом в подушку, и её вдох тонет в ткани. Дышать приходится носом. И даже если он наклоняется так, как она воображала, нежные губы не находят её пульс. Это делают зубы. Укус жёсткий, карательный, и её короткий вскрик боли тонет в подушке, когда она чувствует это ещё и с его стороны через связь. Напряжение в его кулаке, сжатие его челюстей — концентрированное отражение его злости. Того, что его слишком долго доводили до предела. И она уверена: след, который он оставит, продержится неделями. Она делает единственное, что приходит в голову — подаётся навстречу. Вжимается в него, сопротивляясь его большему весу, пытаясь приподняться на локтях. И либо ему это нравится, либо бесит, потому что рука, сжимавшая её волосы, отпускает их и скользит вперёд, сомкнувшись у неё на горле. Её голова оказывается откинутой ему на плечо, удерживаемая его хваткой, и она чувствует странный всплеск возбуждения, проходящий через него, когда он ощущает, как мышцы её горла сокращаются под его ладонью, когда она сглатывает. Это поднимает тревожный сигнал где-то на задворках её сознания. Потому что, как бы ни начинало казаться ей, что ей это может нравиться, если он сразу войдёт во вкус причинять боль, у неё есть чувство, что она так и не узнает, на какую нежность он вообще способен. И паника заставляет её вернуть контроль. Она переносит вес на бок и свободной рукой хватает его за запястье, сжимая изо всех сил и оттаскивая его пальцы от своего горла. — Я… полагаю, так тебе проще, да? — выдыхает она, ловя воздух. А когда получается, выворачивается под ним и перекатывается на спину, чтобы посмотреть ему в лицо. — Делать вид, что ты жестокий. Сбитый с толку и взвинченный, он смотрит на неё сверху тяжёлым, горячим взглядом. — Ты боишься показаться уязвимым, — продолжает она, и тяжёлое движение её обнажённой груди постепенно выравнивается. Шея пульсирует там, где он её укусил. — Но это отговорка, Малфой. Никто не смотрит. Мышцы на его руках напрягаются, пока он удерживает себя над ней, и она впервые замечает, как сильно у него отросли волосы — пряди падают на лоб. Длиннее, чем она когда-либо видела. — Кто-то всегда смотрит, — выдыхает он, хмурясь и вглядываясь ей в глаза. Гермиона качает головой, и лёгкая улыбка сама появляется на губах. — Не сейчас. Она ловит себя на том, что у неё, должно быть, странная одержимость его ртом — пальцы снова тянутся к его губам. Она осторожно проводит по ним и шепчет: — Я попросила об одолжении. — Что это значит? — Я отправила его прочь. Его — волка. Как бы ты его ни называл. Брови Малфоя сходятся ещё сильнее; теперь он ищет ложь в её взгляде. — Что? — Мы одни. — Её большой палец проходит по его нижней губе — не нежно, сухо. Ещё одно последствие волчьего зелья. — По крайней мере, пока. — Как тебе удалось заставить его уйти? — в голосе неверие. Он будто даже не замечает её прикосновения. Может, заметит поцелуй. — Я вежливо попросила, — выдыхает она, мягко беря его за подбородок и притягивая его рот к своему. И сначала целует только она. Он снова застывает — холодный, напряжённый, словно способен расслабиться лишь тогда, когда всё под его контролем. Но когда её язык настойчиво прокладывает себе дорогу между его губ, его руки начинают дрожать. Ещё несколько движений языка и они окончательно сдаются, заставляя его опуститься на неё. Приглушённый стон вибрирует у него в горле; тело тёплое, сладко тяжёлое, когда он наваливается всем весом, и ей остаётся лишь молиться кому бы то ни было, чтобы он снова не отступил. Она не думает, что смогла бы это пережить. Он умеет целоваться. Очень хорошо умеет. Всегда умел — решает она, перехватывая его нижнюю губу зубами. Даже их первый поцелуй — тот катастрофический, болезненный, слишком ранний — был не плох с его стороны. Он мог отстраниться и оставить её с унижением от того, что она промахнулась мимо его рта. Мог укусить её или оттолкнуть, да хоть заткнуть ей рот. Малфой вполне был бы на это способен. Но вместо этого он позволил ей толкнуть себя. Позволил ей сделать вид, будто это она оказалась внизу, и принял выражение мальчика, застигнутого врасплох. Не мальчика, которого от неё тошнит. В тот момент это значило всё — и только сейчас она по-настоящему это понимает. Малфой вдруг говорит прямо ей в губы — она целовала его в каком-то тумане, лениво, рассеянно: — Тот поцелуй? — требует он. — Вот о чём ты сейчас думаешь? Его губы медленно скользят вдоль её челюсти, и она с трудом удерживает тихий, довольный вздох, поднимающийся в горле. — Не знаю… просто вдруг вспомнилось. Он снова находит то самое истерзанное место, где бьётся пульс — болезненность отзывается в них обоих, и останавливается. Несколько долгих секунд он дышит горячо ей в кожу, и она смотрит вверх, на сильный изгиб его плеча. — Это… он правда ушёл? — тихо спрашивает он, и с каждым вдохом его грудь прижимается к её. — Да. Малфой сглатывает. — Надолго? — Не знаю… — её пальцы сами выводят маленькие круги по ткани у него на спине. — Скорее всего, только на эту ночь. Он тяжело выдыхает ей в плечо. — Чёрт. И, чувствуя, как в нём снова поднимается тревога, она предлагает то, чего на самом деле не хочет предлагать, потому что лучше уж ничего не делать, чем сделать неправильно. — Нам не обязательно… Малфой. Мы можем ничего не делать. Можем просто… — она запинается, прочищает горло, чувствуя, как внутри всё сжимается, но стараясь этого не показать. — Просто полежать. Ты мог бы поспать. Я знаю, ты давно не... — Я не хочу спать. В груди у неё вспыхивает ожидание, но она всё равно даёт ему ещё один выход: — Тебе не обязательно оставаться. Я не… я не стану тебя удерживать. Ты можешь уйти, если... — Я не хочу уходить. На этот раз он говорит прямо ей в кожу — шероховатые губы задевают синяк, который он оставил. И она буквально чувствует, сколько сил ему стоит это признать. — Но я не знаю, что делаю. Я не понимаю, с чего начать, что делать с тобой, как вообще… Я не хочу... — Малфой… — шепчет она, позволяя пальцам утонуть в его волосах, пока по венам разливается тёплая, вязкая радость. — Успокойся. Есть что-то трогательное, почти опьяняющее, в том, что он боится ей не угодить. Но когда его пульс ускоряется и он начинает тонуть в собственных мыслях, её вдруг накрывает поток образов через связь. Воспоминания. Обрывки цвета. Движущиеся картинки. Журнал с кричащей обложкой, поспешно спрятанный, когда отец стучит в дверь. Вычурные позы и нереальные ожидания, впечатывающиеся в юное сознание, пока он листает страницы под простынями при свете палочки. Пара, увиденная однажды в переулке: женщина, прижатая лицом к грязной стене, выкрикивающая фальшивое удовольствие, пока мужчина берёт её сзади в таком жёстком и быстром ритме, что это не может быть ничем, кроме боли. Вот и всё, что он знает о сексе. — Малфой? — снова зовёт она, пальцы скользят с макушки к виску, пока его лицо всё ещё уткнуто ей в шею. — Всё то, о чём ты сейчас думаешь… — она мягко выводит круг чуть выше его уха. — Это не имеет значения. Он шумно выдыхает ей в кожу. — Я не лежу здесь в ожидании, что ты будешь часами трахать меня под десятками нелепых, неудобных углов, засыпая оргазмами. Он почти смеётся. Почти. — Это не матч по квиддичу. — Слова идут легко. Потому что они правдивы. — Здесь не выигрывают и не проигрывают. И мы… — её пальцы снова запутываются в его волосах. — У нас с тобой всё иначе. Не так, как у тех людей, о которых ты думаешь. Потому что мы — парамуры. Если даже просто держать тебя за руку ощущается как откровение, то я даже представить не могу… Она не заканчивает мысль. Просто оставляет её висеть между ними, как несказанную фантазию. — Как откровение… — повторяет он спустя мгновение, глухо, у её кожи. Она кивает, и он поднимает её руку, высвобождая из своих волос, и прижимает к подушке рядом с её головой, переплетая их пальцы. — Вот так? — спрашивает он. Его губы скользят по её плечу медленнее, растягивая каждое слово. Почти поцелуй с каждым звуком. — Тебе нравится вот это? Он сильнее сжимает её руку. — Д-да… да, нравится. Он размыкает пальцы, проводит кончиками по её раскрытой ладони, медленно, вдоль линии жизни, а затем снова скользит между её пальцами — движение неожиданно интимное, будто он нарочно подтверждает её слова. Руны, вырезанные на её коже, всё ещё чувствительны и едва затянулись. И он, должно быть, ощущает тот импульс, который проходит через неё. Должен чувствовать, как у неё сжимаются бёдра — на мгновение забывая, что его бёдра уже между ними. — А что ещё тебе нравится? — спрашивает он, теперь уже на выдохе. Она сжимает его руку в ответ, глаза сами пытаются закрыться, пока его губы тянутся к её уху. А её закружившийся разум выдаёт какую-то чепуху. — Я… мне нравится греческая мифология, — запинается она. — И стрекозы, и натюрморты. Никто вообще не любит натюрморты, но мне нравятся. И ещё мне нравятся книги — такие старые, что переплёт уже развал... Малфой громко стонет ей в ухо, раздражённо. — Чёрт побери, Грейнджер, клянусь, ты используешь любую возможность, чтобы всё мне усложнить. Я не про картины с фруктами в мисках спрашиваю. Я спрашиваю, как ты — та, у которой, чёрт возьми, есть опыт, любишь, чтобы с тобой обращались в постели. — Нежно, — отвечает она, не задумываясь ни секунды. И не может удержаться, прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. Во всём этом есть что-то до абсурда смешное. Что-то сюрреалистичное, ироничное — и при этом невероятно трогательное. — Клянусь жизнью моей матери… Мне нравится, когда меня подбадривают, — говорит она ему через связь, потому что вслух это просто невозможно произнести. Мне… мне нравится поддержка. И когда говорят приятные вещи. Малфой наконец отрывается от её шеи, поднимается на один локоть и смотрит на неё сверху. Потом, после затянувшейся паузы, произносит: — У Грейнджер, значит, тяга к похвале… Говорит это так, будто ему искренне интересно; взгляд перебегает с одного её глаза на другой. — Я… — она прочищает горло, чувствуя, как теплеют щёки. — Ну да. И что, это так удивительно? — Вообще-то пугающе точно, — он усмехается, впервые за долгое время по-настоящему. — Любимица учителей любит, когда её хвалят. В ней поднимается возмущение. — Может, ты и не знаешь, но эту «любимицу учителей» почти никогда не хвалят, даже лучшие друзья. — Язык опережает мысли. — Так что прости, если мне хочется, чтобы мужчина, который меня трахает, говорил мне что-нибудь приятное по ходу дела. Малфой отшатывается, словно она выдохнула ему дым в лицо; брови взлетают вверх, и смех срывается с губ. — Чёрт возьми, Грейнджер. — Он качает головой, поражённый. — Кажется, это уже мой фетиш. — Что? — требует она. — Ты. Когда говоришь всякую жесть. — Его выражение становится чуть темнее. — И этим своим красивым ртом. Тот маленький возбуждённый толчок внутри трудно приглушить, особенно учитывая, что он никогда раньше не называл в ней ничего красивым вслух. Но она старается не позволить этому слишком вскружить ей голову. — Не говори так только потому, что я сказала, что мне это нравится. Его улыбка медленно выравнивается. — То есть тебе нравится похвала, но мне нельзя тебя хвалить? Она выдыхает: — Не если ты не имеешь это в виду. Одна светлая бровь приподнимается. — И откуда тебе знать, что я имею в виду, а что нет? Ответа у неё нет. Она только моргает, удерживая самообладание. Малфой фыркает: — Мы так никуда не придём, Грейнджер. Ты такая же сложная, как и я. И что ты предлагаешь? Напоить меня Сывороткой правды, а потом трахнуть? Она уже собирается по инерции фыркнуть в ответ, но останавливается на полпути, неожиданно всерьёз обдумывая его слова. — Если подумать… это могло бы быть… В голове тут же выстраивается длинный список всего, что ей в себе физически не нравится, и она поспешно меняет тон. — Нет. Нет, вообще-то это плохая идея. А вдруг ты.. Малфой резко накрывает её губы своими — и остаток фразы погибает на месте. Впервые она благодарна за то, что её заставили замолчать: он, пожалуй, вкуснее любой победы в споре и, Мерлин, ей нравится, как его язык обвивается вокруг её. — Тогда скажи ещё что-нибудь, что тебе нравится, — говорит он, когда отрывается, чтобы вдохнуть. — Что-то, что мне действительно можно с тобой делать. Это почти ловушка, потому что мысль тут же уносит её к единственному другому опыту, и внутреннее чутьё подсказывает: Малфою совсем не понравится, если в его голове вдруг возникнет Виктор Крам. Нет. Она отводит мысли в сторону. Выбирает более безопасный путь и думает о том, что представляла себе, оставаясь одна. О безликом, безымянном мужчине из своих фантазий. Ну, для начала, он был не полностью одет. — Сними с себя одежду, — требует она, слова смазываются о его губы и язык. Первый всплеск его нетерпения проходит по связи рваными обрывками. хорошо да это я могу да Он резко отстраняется и начинает рвать на себе рубашку, забыв про пуговицы, сдирая её через голову целиком. Ремень что-то ломает, когда он швыряет его через комнату — что-то хрупкое и, судя по звуку, дорогое. И уже через мгновение он снова между её бёдер — теперь между ними лишь бельё. Тонкие, бесполезные, невыносимые клочки ткани. Он смещает бёдра, опираясь ладонями назад, и это трение ощущается как растягивание перегруженной мышцы. — Вот это, — выдыхает она, не успев подумать. — Вот это — я… мне нравится. Малфой хмурится. — Что, просто… вот так? Он повторяет движение, тазовые кости скользят по её, и теперь связь будто просыпается от этого. На середине движения у него перехватывает дыхание, глаза зажмуриваются, челюсть сжимается. — Чёрт. Ладно. Теперь её накрывает отчаяние. Обвив руками его плечи, она тянет его вниз и прижимается лбом к его лбу. — Пожалуйста, можем мы просто… можем разобраться, как сделать всё идеально, потом? — дыхание сбивается, когда она поднимает одно колено, и он вдруг оказывается гораздо ближе. — Пожалуйста, я… я чувствую… Пустоту. Она вовсе не собиралась произносить это слово, тем более через связь, и уж точно не таким сорванным, почти фанатичным тоном, полным паники и желания до унизительной откровенности. Но это странным образом действует на Малфоя — он вдруг тоже перестаёт играть в игры. Она чувствует, как в нём что-то напряжённо собирается. Сосредоточенное. И это совсем не азартная игра. Это похоже на решимость. Будто он вдруг берёт это на себя. Будто считает, что теперь обязан довести дело до конца. И в этом есть что-то странно серьёзное и слегка пугающее. А потом он произносит слова, которых она никак не могла ожидать. Тихим шёпотом, с закрытыми глазами, носом касаясь её щеки. — Я сделаю так, чтобы это прошло. Никогда в жизни её не утешали слова сильнее. Никогда она не чувствовала такого облегчения. И когда его рука скользит между ними и медленно прокладывает путь вниз по её животу — к поясу последней вещи, что на ней осталась, ей кажется, что одного ожидания достаточно, чтобы сердце остановилось. Его пальцы дрожат, когда они ныряют под ткань, и дыхание сбивается, когда он проводит ладонью эти последние, решающие сантиметры, терпеливо дожидаясь, пока она чуть разведёт бёдра. Она задерживает дыхание, делая это, чувствуя себя так, будто готовится прыгнуть с обрыва. Он прикасался к ней раньше, но не так. Не после такого ритуала. Она не знает, чего ждала. Но когда его пальцы оказываются между её ног, когда она ощущает, насколько она тёплая и влажная, потому что чувствует это вместе с ним, у неё сбивается дыхание. Она замирает. Малфой втягивает воздух сквозь зубы. — Чёрт… — выдыхает он, замирая. — Раньше так не было.. — Ты с ума сошёл? — вырывается у неё. — Не смей останавливаться. Послушно Малфой усиливает нажим — губы сжимаются, как у мальчишки, которого поставили на место. Он не сводит с неё глаз, наблюдая, как выгибается её спина, когда кончик его пальца попадает в нужную точку. Смотрит так, будто заворожён. И как бы ей ни хотелось не отрывать от него взгляда, веки всё равно тяжелеют. — Пожалуйста, просто... Он вдруг вводит сразу три пальца. Слишком резко. Слишком внезапно. Из её горла срывается короткий, болезненный звук. Но почти сразу он понимает. Она видит это — как он чувствует её через связь, как шипит что-то сквозь зубы, почти извиняясь, и осторожно убирает один палец, оставляя два. Он выдыхает вместе с ней, когда она сжимается вокруг его пальцев — сразу слишком много и слишком мало. Терпения на это у неё надолго не хватит. Они слишком долго ждали, и она чувствует, как он пульсирует. Каким-то образом знает, что значит быть настолько мучительно твёрдым, что уже не понимаешь, куда себя деть. — Ещё нет, — шепчет Малфой, задыхаясь, угадывая направление её мыслей. Она открывает глаза, чтобы умолять его, — и видит зрачки, распахнутые до предела. Это не глаза волка. Это взгляд одержимого человека. Того, кто в шаге от передозировки. — У тебя сейчас такие же, — говорит он и в ту же секунду сгибает пальцы внутри неё. Мышцы живота сжимаются до боли, а из её рта вырывается звук, не совсем человеческий. — Пожалуйста. — Ты так сжимаешься… если уже сейчас тяжело, то... Мне всё равно, мне всё равно, пожалуйста, пожалуйста, мне всё равно… Она уже не помнит, как говорить. А он — как спорить. Он даже не пытается снять бельё — просто оттягивает его в сторону. И в тот миг, когда его ладонь сжимается вокруг себя, ей кажется, будто мир слегка кренится. — Я не… палочка… — начинает он. Он всё ещё мыслит слишком ясно, а значит, слишком много. А ей больше не хочется думать вовсе. — Контрацептив... — Парамуры не могут иметь детей. Малфой замирает. Ей хочется закричать. Она ненавидит себя за то, что произнесла это, потому что, если честно, ей всё равно. Ей было всё равно даже тогда, когда она впервые прочитала об этом в книгах. Для неё это не казалось потерей, хотя, возможно, должно было. Когда-то она даже спрашивала себя, не сломано ли в ней что-то, раз она никогда не представляла себя матерью. Но сейчас это последнее, о чём ей хочется думать. — Это безопасно, — выдыхает она, ногти впиваются ему в спину, оставляя замысловатые дорожки между лопатками. — Безопасно. Пожалуйста, просто... С глухим стоном Малфой отпускает то, что ещё удерживало его, и всё внутри него срывается. Он входит в неё — то ощущение, по которому она тосковала долгие, слишком долгие месяцы, и их чувства разом вспыхивают. Взрываются. Рассыпаются так, будто уже не собрать. Кажется, что кровь и нервы на мгновение размыкаются и сходятся заново; горячая, густая волна одновременно прокатывается вдоль их позвоночников. Малфой захлёбывается собственным звуком — хриплым, звериным, почти раненым. Она вообще не может издать ни звука. Рот раскрывается в немом крике, рука на его плечах тянет его ближе, чтобы уткнуться лицом ему в шею. Чтобы было во что вцепиться зубами — пусть даже в него. Если там и есть боль — ни один из них её не чувствует. Есть только давление. Переполненность. И ощущение завершённости, которого невозможно было бы достичь никаким иным способом. И снова мало. ближе ещё пожалуйста Малфой больше не спрашивает. Он просто подхватывает её, просовывает руку под спину, поднимает, откидывается назад, усаживая её к себе на колени так, чтобы они не разъединились ни на миг. Её бёдра он притягивает к себе до предела, насколько она вообще способна выдержать. И тогда она вскрикивает, потому что её собственный вес, давящий вниз, прижимает их друг к другу так остро и сладко, что это почти больно. Перед глазами уже плывёт. Свет вокруг — настоящий ли он или рождается под веками — она не знает. Остаётся только движение. Медленное. Ровное. Неотвратимое. Их тела будто давно знали этот ритм. Будто созданы были для него. Глупцы. Они были глупцами, что так долго отказывались. Она находит его губы — там, где можно дышать, — и пьёт его поцелуй, как воздух. Позволяет ему вести её, направлять, удерживать этот темп. Когда она пытается уловить его мысли, вместо слов — вспышки. Цветной, ослепительный шум внутри тебя позволь так… не могу внутри… Оргазм накрывает внезапно и невозможно понять, чей он. Он вспыхивает между ними, единый, общий, разделённый поровну. Несколько секунд это невыносимо красиво. А потом становится опасно. Потому что электрическая, оглушающая волна, поднявшаяся в ней, отзывается в нём и возвращается обратно. И снова. И снова. Слишком сильно. Слишком резко. Пока темнота не начинает подступать к краям зрения. Пока под веками не рассыпаются звёзды. Пока пот не стекает с его висков на её грудь. Это не просто удовольствие. Это расплата. За то, что они когда-то отвернулись от своей связи. И часами экстаз не отпускает их. Не даёт передышки. Они не могут остановиться. Не могут отстраниться. Всё заканчивается только с рассветом, когда мышцы отказывают, когда утренний свет просачивается сквозь окна. Слёзы высыхают на её щеках. Его голос сорван — он хрипел и просил то больше, то пощады. Они лежат, прижавшись друг к другу, на влажных от пота простынях — притихшие. Без прежней бравады. Связь показала свои зубы.