Don't Look Back / Не оглядывайся

Когда она открывает глаза, уже наступает ранний вечер. Тело тяжёлое, будто в руки и ноги насыпали песка — не повернуться толком, не вытянуться, словно матрас держит её, не отпуская. Кудри сбились и спутались; волосы тяжёлые, склеенные высохшим потом. Любое движение даётся с трудом. Мышцы ноют, глубоко и тянуще, будто после долгой лихорадки. Проходит несколько минут, прежде чем она решается медленно перевернуться на спину. И ещё столько же она просто лежит, глядя в полог над кроватью, пытаясь понять, было ли это на самом деле. Руны на ладонях, ещё не зажившие, отзываются глухой пульсацией. Да. Да. Да. Она не хочет поворачивать голову. Глухая, упрямая мысль подсказывает: он, наверное, уже ушёл. А зачем ему оставаться? Он... Взгляд сам цепляется за движение сбоку. Широкая тень. Медленный подъём грудной клетки. Такой же спокойный выдох. Плечо Малфоя. Он здесь. Тепло поднимается из груди свободно, без оглядки. Осторожно, сквозь ноющую боль, она переворачивается на другой бок — к нему лицом. Он спит. По крайней мере, дыхание ровное и глубокое. Лежит к ней спиной, и в отблесках ещё тлеющего камина проступают шрамы — грубые, изломанные, беспощадные. И вдруг ей хочется к ним прикоснуться. Так же, как он касался её кожи. Провести пальцами по неровной поверхности. Почувствовать её. Понять. Утолить странное, почти детское любопытство. Но прежде чем рука поднимается, взгляд натыкается на то, что не должно здесь быть. Его запястья привязаны к стойке кровати. Она резко хмурится; воздух перехватывает в груди. На миг кажется — показалось. Но стоит приподняться, и всё становится только отчётливее. Он свернулся на боку, почти подтянув колени к животу. А ремень — тот самый, что она помнит, как он швырнул через комнату, туго стянут вокруг запястий и закреплён на резной стойке балдахина. Настолько туго, что у неё самой начинают ныть руки. Так бывает, когда долго дёргаешься, пытаясь вырваться. Она не раздумывает. Поднимается неустойчиво на колени, через боль наклоняется к нему и принимается тянуть ремень, стараясь ослабить узел. Малфой шевелится. И к ней, сквозь сон, доносится его хриплый, осевший, будто сорванный и голос: — Не развязывай. — Это что такое? — сердито бросает она, возясь с узлом. — Как ты вообще умудрился затянуть его так? Кожаный ремень! Малфой, ты что... — Нет… это для твоего… Он осекается. Сонный вздох. В этот момент ремень соскальзывает со стойки, и его запястья тяжело падают на простыню. — Для твоего… Слово, похожее на «блага», тонет в подушке, но разобрать трудно. Он зарывается лицом глубже, и вздох переходит в глухой стон. Она недоуменно смотрит на него с раздражением несколько секунд. И только потом до неё доходит: она совершенно голая. Пусть это сейчас не имеет никакого значения, слишком многое уже произошло, она всё равно инстинктивно отползает на свою сторону кровати и подтягивает простыню к груди. Как будто ткань способна что-то изменить. Взгляд снова уходит к потолку. — И чем, по-твоему, мне от этого лучше? Простыни тихо шелестят, он поворачивается. Голос глухой, ещё вязкий от сна: — Всё время просыпался… уже обняв тебя… Она замирает. Сердце сбивается. Одеяло само машинально подтягивается к груди. Перед глазами вспыхивает картина: его рука лежит у неё на талии, подбородок касается плеча, дыхание скользит по коже. Мысль приходит без предупреждения. Тебе всегда нравилось то, что не следовало. Даже в её голове Малфой звучит устало. И потому это не пугает. Голос низкий, спокойный. Подслушиваешь? — отвечает она мысленно. Кажется, мы давно вышли за эти границы. Он прав. Тем более после этой ночи. Иногда люди становятся ближе после того, что их ломает. После беды. После того, что проходит по краю. С ними произошло нечто похожее. Не смерть, но достаточно близко к тому, чтобы оставить след. Удовольствие не может длиться бесконечно. Оно начинает болеть. А потом остаётся одна боль. В какой-то момент они уже не искали экстаза — они держались друг за друга, чтобы не рассыпаться. И одно слово не отпускает. Искупление. Они расплатились: потом, слезами и кровью. Между её бёдер глубоко и тяжело ноет. И поверх этого — отголосок его боли, который она чувствует так же ясно. Она осторожно приподнимает край одеяла — и видит алые следы на белой простыне. — Прости… — говорит он в подушку, всё ещё не поворачиваясь. Он уже проснулся. — Ничего, — тихо отвечает она. — Это не твоя вина. И только теперь, когда тишина становится почти осязаемой, она замечает то, на что прежде не смотрела. То, что раньше было скрыто. Она медленно переворачивается на бок, чтобы разглядеть внимательнее. — Твои волосы… Ночью они были мокрыми от пота — как и её собственные. А теперь, высохнув, легли мягкими светлыми завитками. Свободными. Явными. Их уже не спрячешь. Он напрягается мгновенно. Освобождённой рукой тянется к голове, проводит пальцами по волосам — будто хочет пригладить, вернуть всё как было. — Где моя палочка? Где… сейчас, я всё исправлю. Где она?.. — Нет, — резко говорит она, не задумываясь. — Не надо. Не трогай. Она перехватывает его руку и осторожно отводит в сторону. За столько лет она привыкла видеть его волосы идеально прямыми — такими же строгими, как он сам. И сейчас трудно поверить, что это настоящее. Что в нём есть что-то мягкое. Не выверенное. Когда-то он смеялся над её кудрями. — Знаю, — глухо отзывается Малфой, глядя в стену. — Знаю. Он не отдёргивает руку, когда её пальцы касаются его головы, но плечи напрягаются. — Дай мне палочку. Завитки на ощупь мягкие, тёплые. — Как я раньше этого не замечала?.. — Потому что я никому не показывал. И не собирался. Я их ненавижу. Пальцы его сжимаются в кулак. Голос сухой, сдержанный. — На них наложены чары. Чтобы этого не было. Не понимаю, почему они слетели. Она замирает. Один светлый завиток обвивается вокруг её пальца. Взгляд опускается ниже — к переплетению шрамов на её предплечье. — Мои тоже исчезли, — тихо говорит она. — Если уж об этом. Он кивает в подушку и поднимает ладонь, чтобы она могла видеть её из-за его плеча. — И мои. Сначала взгляд невольно цепляется за Тёмную метку — резкую, чёрную, слишком заметную на левом предплечье. Но показывает он не её. Когда она заставляет себя смотреть на раскрытую ладонь, всё становится ясно. Руна. Та же самая, что и у неё. Песочные часы, чётко различимые в отсветах камина. Дыхание перехватывает. Знать — одно. Увидеть — совсем другое. Это было доказательство. Он спас её. Малфой усмехается коротко и сжимает пальцы, скрывая знак. — Я пытался разобраться с этим в одиночку.  — Перестань так думать. Она тяжело опускается на подушку и смотрит на его спину — на шрамы, пересекающие лопатки. — Я сама пошла за тобой той ночью. Это был мой выбор. Ты меня предупреждал. На вдохе кожа натягивается, шрамы будто расползаются шире, на выдохе снова сходятся. — Малфой, посмотри на меня. Он молчит. Потом, после паузы: — Если повернусь… снова к тебе потянусь. Их это пугает по-разному. Для неё одна только мысль проходит по коже тёплой волной. Его — сжимает изнутри. — И что? Он закрывает глаза и вспышкой возвращается образ: их тела, сплетённые так тесно, что не вздохнуть; жар, удовольствие, боль — всё разом, без передышки. Ты правда думаешь, что это было нормально? Она вытесняет картину, заставляя его услышать её. Малфой, это был срыв. Мы слишком долго держались. Всё, что мы в себе давили, прорвалось разом. Плотину сорвало. Так не будет каждый раз. — Ты не можешь этого знать. — Малфой, — твёрдо повторяет она. — Посмотри на меня. Он упирается, сколько хватает сил. Плечи напряжены. Она почти чувствует, как он будто вжимается в матрас, словно собственным весом пытается удержать себя от движения. Но всё равно медленно поворачивается. И в полумраке камина его усталые глаза находят её. Он устраивается на другом плече, теперь между ними не больше тридцати сантиметров. Лицо спокойное, отстранённое. Если бы не их связь, она бы ничего не увидела в этом ровном взгляде. Но она видит. вот она сейчас… губы распухли… это я сделал?.. чёрт… Её брови сами приподнимаются. И спокойствие на его лице ломается, слишком явным становится смущение. — Не слушай эту чепуху, — резко выдыхает он, зажмуривается и с силой проводит тыльной стороной ладони по глазам. Щёки у него порозовели. — Трудно не слушать. — Просто… прошу. Она пользуется моментом и осторожно придвигается ближе, пока его глаза закрыты. Настолько, что может опереться щекой о край его подушки. — Я постараюсь, — тихо говорит она. Он распахивает глаза — неожиданная близость застаёт врасплох. Он хочет отодвинуться, но словно не может заставить себя. Гермиона тянется вперёд и бережно кладёт кончики пальцев ему на лоб, разглаживая напряжённые складки. — Ты хоть немного спал? Дыхание у него становится неглубоким. Взгляд следит за каждым её движением. Он оценивает и просчитывает, держит в уме возможную оборону. — Почти нет. — Я тоже. Её пальцы скользят ниже, будто сами по себе, повторяют линию его носа. Она чуть удивляется тому, что он позволяет. — Или если и спала… то совсем этого не чувствую. На мгновение между ними разрастается тишина. Малфой, кажется, теряет ход мыслей, разглядывая её лицо, они словно глохнут застывая, не проходят по связи. Потом он осознаёт, что задержал взгляд, моргает и смотрит вниз. — Это безумие. Слова выходят на выдохе, будто давно искали выход. Тёплый поток его дыхания касается её ладони. — Что именно? — Всё. Всё это. Прошлая ночь. То, что мы сделали. Её пальцы ложатся ему на губы, останавливая. Она не хочет слышать то, что, как ему кажется, сейчас следует сказать. То, что навязывает прошлое. Она хочет запереть эту часть его мыслей. И больше туда не возвращаться. И единственное, что приходит ей в голову, вопрос. — Насколько сейчас мои ощущения для тебя доступны? — тихо спрашивает она. — В эту минуту. Брови сходятся на переносице, губы двигаются под её пальцем. — Что? — Ты чувствуешь, что со мной происходит? — Физически? — Да. Он на секунду задумывается, снова поднимая на неё взгляд. Пытается понять, к чему она ведёт. — Думаю… да. Скорее всего. А что? — Скажи, что я сейчас чувствую. Его взгляд дёргается. Он почти уверен, что это ловушка. — Нет. — Она проводит пальцами по мягкой линии его подбородка. — Я не пытаюсь тебя подловить. — Я не… — он качает головой. — В каком смысле? Ты о чём? — Мне сейчас тепло или холодно? Её пальцы замирают чуть выше его ключицы, и она чувствует, как он сглатывает — мышцы на горле напряжённо сокращаются. — Тепло, — отвечает он после короткой паузы. — А руны… — она начинает выводить круги по его коже, следя за тем, как он реагирует. — Какая из них жжёт сильнее? На этот раз он отвечает сразу: — Левая. — Хорошо. Она на долю секунды поднимает взгляд — их глаза встречаются, и тут же снова опускает его. — А боль? — тихо спрашивает она. — Я сейчас чувствую боль? Он прислушивается — по нервам проходит едва заметная дрожь, странная вспышка удовлетворения. Ему требуется время, прежде чем он отвечает. — Ты… чувствительная. Разбитая. Теперь она встречает его взгляд и не может скрыть улыбку в уголке губ. — Да, — спокойно говорит она. — Именно. Но это из тех болей, что остаются после хорошего. Думаю, ты это понимаешь. Он снова сглатывает, забывая, что собирался сказать. — Я не про это, Малфой. Про настоящую боль. Что ты находишь? — Я… — он теряется, всматриваясь ей в глаза, и только спустя долгую паузу признаётся: — Ничего. Там пусто. — Странно, правда? — её рука опускается. — У меня неделями была постоянная боль — с той самой ночи. Иногда нога болела так, что я едва могла вдохнуть, когда переносила на неё вес. Даже спать было больно. Стыд накрывает его почти сразу, она ощущает это по связи, и понимает, что сейчас нельзя застревать на этом. — А теперь будто этой боли никогда и не было. Впервые за долгое время я чувствую себя здоровой. Внешне его взгляд нарочито пустой. Словно он отказывается связывать одно с другим. — Это из-за тебя. Не надо. Мысль больно колет и его глаза тут же сужаются. Перемена такая резкая, что её почти передёргивает. — Малфой, это ты, — настаивает она. — Просто быть рядом с тобой. Теперь, когда мы приняли связь, мы... — Нет. Он резко садится, сбивая простыни. Обеими руками проводит по волосам и, опершись локтями о колени, наклоняется вперёд. — Я не хочу это слышать, Грейнджер. — Что именно? — она тоже приподнимается. — Про то, что теперь всё якобы в порядке, — огрызается он и в следующий миг уже перегибается через край кровати, нащупывая что-то на полу. — Что вдруг стало нормально то, что я был в паре секунд от того, чтобы разорвать тебя на куски. Что, потому что я сдался? Потому что трахнул тебя? Он отшвыривает простыни и резко натягивает брюки, не поднимая глаз. — И всё это, значит, просто исчезло? Что-то внутри у неё тяжело оседает. Наверное, какая-то наивная часть её надеялась, что теперь он больше не сможет говорить такие вещи. Не после такого сильного ритуала, как Погружение. Прижимая простыню к обнажённой груди, она подаётся вперёд, намеренно попадая в поле его зрения. — Почему ты единственный, кто этого не видит? Он уже тянет штаны вверх, челюсть сведена. — Для меня всё предельно ясно. Я знаю, что той ночью в лесу за мной гнался не ты. Я вижу разницу. Почему ты не можешь? По связи в неё хлещет расплавленная ярость, и Малфой уже на ногах. Он резко разворачивается к ней, упирается ладонями в матрас и наклоняется вперёд, оказываясь слишком близко. — Ну да, конечно, — шипит он, и глаза темнеют так, что серого в них больше не видно. — Может, потому что я слышал эти мысли так, будто они были моими. Может, потому что помню, как называл тебя деткой, малышкой. Он подаётся вперёд вместе со словами, почти угрожающе, и она против воли откидывается назад. —Маленькой девочкой. Помню, как спрашивал, какой на вкус твои мышцы. Помню, как мне нравился звук твоего крика. Сердце начинает гулко биться, дыхание сбивается, становится коротким. — Я помню, как чувствовал всё это, будто это были мои собственные желания, и при этом не мог сделать ничего. Я это помню. И вдруг неожиданно его взгляд смягчается. Совсем чуть-чуть. Она замечает, как расслабляется челюсть, как он разжимает стиснутые зубы. Его глаза скользят по её лицу. — И тебя я тоже помню. То, как ты меня боялась. Так, как сейчас, только в десять раз сильнее. — Я… — голос у неё срывается. — Я тебя не боюсь. Малфой резко зло выдыхает. Одним движением отталкивается от кровати и выпрямляется. — Мы ведь больше не можем врать друг другу, правда? Трудно осознать, как всё развалилось так стремительно. Ещё несколько минут назад он лежал рядом с ней, а теперь, в ярости, натягивает одежду. — Малфой… — Мы видим это по-разному, — говорит он, застёгивая ворот рубашки. — По-моему, мы ничего не исправили. Мы просто что-то накормили. — Малфой… — голос у неё дрожит. — Не… не уходи… Но, едва найдя палочку, он направляется к двери. И видеть, как он это делает, как снова поворачивается к ней спиной... что-то внутри обрывается. Нет. Не обрывается. Взрывается. И в ту же секунду это тянущее чувство в животе превращается в кипящую ярость, она теряет над собой контроль. Всего на миг. Короткий толчок. Сжатие, будто кулак сдавил сердце. Челюсть сводит, пальцы белеют и... Свет вырывается из неё, как дым из центра взрыва. Короткая, ослепительная вспышка. Предметы в комнате отрываются от поверхностей, зависают в воздухе на долю секунды и с грохотом падают обратно. Пол содрогается. Будто под ними проходит волна землетрясения. Малфой застывает на месте. — Я сказала — стой, — произносит она из самого эпицентра. Голос звучит иначе. Чуждо и неправильно. В этот странный, мимолётный миг он не принадлежит ей. Медленно он поворачивается. Так поворачиваются, когда на тебя наводят палочку. Глаза широко раскрыты, в них замер страх. Взгляд скользит по ней, словно он пытается разглядеть следы произошедшего. Остатки той силы, что только что прорвалась наружу. Она не позволяет себе об этом думать. Не задаёт вопросов. Говорит только то, что чувствует — то, что почувствовала, когда эта энергия вырвалась. — Просто на секунду… представь, каково это — отдать кому-то не только тело, но и саму жизненную силу… тому, кто собирается уйти, даже не поцеловав на прощание. Теперь ломается его голос. — Что ты… что ты сейчас сделала? — Природа не проигрывает, — говорит она, перебивая его. — Она не меняет своих законов ради твоих нелепых предрассудков. Ради твоей ненависти. Или чего бы ты ни держался, лишь бы оставаться на безопасном расстоянии. Он судорожно втягивает воздух, не сводя с неё глаз. Она уже не может остановиться. — И не притворяйся. Ты сам когда-то гордился этими шрамами, Малфой. В тебе есть часть, которая хочет заявить на меня права — так сильно, что ты бы и клеймо в руки взял. Не отрицай. Ты знаешь, о чём я. Он закрывает глаза, словно это может избавить его от необходимости слышать правду. В повисшей тишине она отворачивается, берёт палочку с прикроватного столика, накладывает на себя чары, одевается и поднимается на ноги. Лишь на мгновение сбивается с шага, заметив кровь на простынях. Прошлая ночь кажется теперь чем-то бесконечно далёким. — Ты врёшь себе, — выдавливает она, встав перед ним. Он не открывает глаз. Наоборот, сжимает их ещё сильнее, отворачивает лицо, и в этом движении слишком ясно читаются и стыд, и боль. — Ты врёшь нам обоим. И через несколько дней, когда тебя снова начнёт ломать, когда связь потянет тебя ко мне… — она делает паузу. — Что тогда? Малфой замирает так, будто его заклятием пригвоздили к месту. Она подходит ближе, наклоняется к нему, понижает голос до шёпота и замечает, как он вздрагивает. — Придёшь ко мне, поджав хвост? Лицо его искажается, и она оставляет его в этой гулкой, выжженной тишине, не позволяя ему уйти первым. Проходит мимо окровавленных остатков своего алтаря и старается не думать о горечи, которая поднимается внутри. Старается не чувствовать себя использованной.

***

Погружению не нужны дни, чтобы проявить свою силу. Хватает нескольких минут и расстояния от спальни старосты до портрета Полной Дамы. К тому времени, как она произносит пароль, нога уже начинает ныть. А когда входит в гостиную, ей приходится сдерживать слёзы. Она скучает по нему. По его невыносимому, неблагодарному и тяжёлому, как грозовая туча, присутствию. Уже сейчас ей хочется развернуться и пойти обратно. Она могла бы уйти прямо сейчас. Догнать его, пока он не исчез. Взять за подбородок и заставить смотреть на неё — не для извинений. Просто чтобы дать понять: слова тут бессильны. Им не нужно говорить. Им нужно держаться друг за друга. Питать друг друга так, как и было задумано ритуалом. Им не следует... — Что с тобой случилось? Лаванда смотрит на неё с дивана, лицо перекошено брезгливой гримасой. Голос вырывает Гермиону из оцепенения. Сначала ей кажется, что речь о том, где она пропадала. Но потом она замечает, куда направлен взгляд Лаванды — к её талии. Опустив глаза, Гермиона видит, как не скрытый чарами шрам блестит в отсветах камина. — Я… — она поспешно одёргивает рукав. — Нет, ничего. Это… ничего. Дрожь в голосе выдаёт её сильнее любых слов. — Ты в порядке, Гермиона? Парвати с другого дивана. В гостиной только они с Лавандой. Остальные, должно быть, на ужине. У подножия лестницы в спальни появляется Кэти Белл. И то, как она вздрагивает, почти непроизвольно, при виде Гермионы… Этого она не выдерживает. Что-то внутри сжимается. Гермиона резко сворачивает к лестнице в спальни, почти не глядя. Задевает плечо Кэти и чувствует, как та отшатывается. За спиной раздаётся голос Лаванды — отчётливый, слишком громкий: — Ты видела? У неё и на ногах тоже.