Don't Look Back / Не оглядывайся

Дорогая Тонкс, Прости, что снова пишу. Наверное, есть причины, от тебя не зависящие, по которым ты не выходишь на связь, но я в отчаянии. С каждым днём моё положение становится всё тяжелее, и мне страшно думать о том, что впереди. Пожалуйста, ответь. У меня слишком много вопросов. И слишком многое нужно тебе рассказать. С любовью, Гермиона Она пишет это ранним утром, не вставая с постели. Чернила пару раз расплываются по простыне, рука дрожит больше, чем она готова признать. И ровно в тот момент, когда она ставит точку над «и» в своём имени, он возвращается. Впервые за несколько дней. Ах, — произносит он у неё в голове. — Кузина. Она так резко вздрагивает, что роняет перо. — Ты вернулся, — вырывается у неё вслух. В голосе слышится облегчение, которого она не успевает скрыть. За пологом соседней кровати кто-то шевелится. Рано. Часов шесть, не больше. Ты бы предпочла, чтобы меня не было? В тоне слышится сдержанное напряжение, почти обиженное. И если прислушаться глубже — злость. Нет. Конечно, нет. Ты же знаешь. Он не отвечает. Пожалуйста… останься. Пауза тянется. Почти ощутимо, как он перестраивается внутри её сознания, будто меняет позу, прислоняясь к стене её мыслей. И затем: Зачем тебе кузина? Чем она вообще может помочь? Вопрос звучит нарочито чуждо. Она ожидала другого, после последних двух суток у него должны были быть совсем иные темы. Это не то, о чём он должен спрашивать. Я не хочу знать, — резко обрывает он, потому что её мысли открыты ему. — Ни об этом. Ни о чём из этого. В груди открывается пустота. Она до сих пор не знает его настоящего лица, и всё же сейчас видит его так ясно, будто он стоит перед ней. И выражение его глаз режет. Я не хотела причинить тебе боль. Но ты мне не доверяешь. Нет, ты ошибаешься. Она качает головой, глядя в пустоту перед собой. Я доверяю тебе. Правда доверяю. Это Малфой не доверяет. Снова тишина. Мне казалось, другого выхода нет. Я сделала это ради связи. Почти минуту он молчит, прежде чем решается спросить. Слова даются ему тяжело, будто он вырывает их из себя. Он был с тобой осторожен? В груди откликается короткий, почти физический укол. Да, был, — думает она. И добавляет про себя: связь не всегда. Он словно передумывает на ходу, почти перебивая её мысль. Нет. Поговори со мной о чём-нибудь другом. О чём угодно, только не об этом, — хрипло просит он. — Ты знаешь, мне нравится слушать твой голос. Но не про это. Она несколько долгих мгновений смотрит в тишину. Замечает, что машинально растирает ладонью место на груди, где пульсирует свежая, невидимая боль. Она понимала, что ему будет тяжело. Но не думала, что настолько. Я… Пожалуйста. Тишина сгущается. Она тщетно ищет тему, за которую можно уцепиться. Пытается вытолкнуть из мыслей всё, что связано с Малфоем. Но за пределами этого остаётся только одно, что давит сильнее всего. Вчера вечером, когда я вернулась… — она неловко ёрзает на месте. — Несколько девушек с моего факультета увидели мои шрамы. Чары рассеялись. Волк на мгновение задумывается. Когда он отвечает, в голосе снова слышится прежняя твёрдость. Это тебя тревожит? Она убирает перо, аккуратно складывает письмо и запечатывает его, держа на коленях. Эти девушки любят сплетничать. Понимаю. В его тоне сквозит лёгкое презрение. Тогда не трать на это силы. Сплетницы редко бывают правдивы, а у лгунов быстро портится репутация. Всё утихнет. Он говорит спокойно, будто хочет её успокоить. Но внутри у неё ничего не успокаивается. — Утихнет? — вырывается у неё вслух, прежде чем она успевает сдержаться. Утихнет? Нет. Нет, она не верит, что всё утихнет. Остатки покоя исчезают окончательно, когда она выходит из совятни. Глупо было думать, что она сможет спокойно сесть за завтрак. Куда разумнее было бы остаться в постели и переждать до первого урока. Если уж на то пошло, она вполне могла пропустить весь день. Самочувствие позволяло: нога пульсирует, мышцы ноют, а в животе разливается глухая пустота, которая напоминает, теперь она не целая сама по себе. Та, что тянется к Малфою. И всё же, тщательно обновив маскирующие чары, она входит в Большой зал так, будто ничего не произошло. Натягивает улыбку за столом Гриффиндора и нарочно держится спиной к Слизерину. Всё будет нормально. Она сумеет выкрутиться, по крайней мере, так она себя убеждает. Но ещё до того, как она успевает сесть, становится ясно: у Лаванды утро выдалось продуктивным. За столом воцаряется тишина. Та самая, глухая и тяжёлая, с которой может соперничать разве что заглушающее заклинание. Со всех сторон на неё устремлены взгляды — тревожные, настороженные, подозрительные. Словно на редкого и опасного зверя, выставленного на обозрение. Собравшись, она опускает глаза и тянется к чайнику. Наливает себе чай. Но не успевает добавить даже первую ложку сахара, как Гарри бьёт прямо в цель. — Гермиона… — он аккуратно закрывает «Продвинутое зельеварение» и наклоняется к ней через стол. Шептать, по правде, уже бессмысленно, слушают все, но он всё равно старается говорить тише. — Это ведь не «Чёрная кошачья лихорадка», да? Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Брови её сходятся. — О чём ты? Гарри бросает короткий взгляд на Рона, будто ищет поддержки. Но Рон выглядит скованным, а Лаванда, прижавшись к его руке и делая вид, что намазывает тост маслом, не сводит глаз с Гермионы. Похоже, он не уверен, что вправе сказать хоть слово. — Что? — требует Гермиона, размешивая сахар слишком резко. — В чём дело? Что не так? Джинни уже открывает рот слева от Гарри, но с другого конца стола её опережает Симус. — Лаванда говорит, у тебя всё куда серьёзнее, чем ты показываешь. Что ты вся в рубцах. От чего-то… неприятного. Это правда? Господи. Только Симус мог сказать это вслух так прямо. Первым порывом она ищет взглядом Невилла, но, оглянувшись, понимает, что его за столом нет. — Я… — она запинается, в панике снова смотрит на Гарри, пытаясь удержаться за остатки самообладания. — Я не понимаю, о чём ты. И выдавливает короткий, натянутый смешок. — Какие ещё шрамы? — Ты можешь нам сказать, — спокойно добавляет Джинни. — Что бы это ни было. — Я… — горло сжимается, ложка со звоном ударяется о блюдце, когда она кладёт её. — Нечего рассказывать. Я не понимаю, о чём вы. У меня нет никаких шрамов. — Я их видела, — Лаванда наконец перестаёт делать вид, будто занята завтраком, сжимает руку Рона и склоняет голову набок так, словно разговаривает с ребёнком. — Лучше сказать правду. Гермиона недоверчиво фыркает. Остаётся только подняться. — Это нелепо, — говорит она, но голос предательски срывается, и слова обрываются сами собой. — Не уходи… — пытается Гарри. Она перебивает его, закидывая сумку на плечо. — Пожалуй, я не голодна. Увидимся на уроках. Она уходит, чувствуя себя глупо, но хватает рассудка идти медленно. Заставляет себя не ускоряться. Достаточно медленно, чтобы подол юбки не скрывал заднюю сторону бёдер. Если уж им так хочется смотреть — там они ничего не найдут. Этот вынужденный шаг оставляет слишком много времени для лишних мыслей, и глаза сами собой тянутся влево, туда, где она ощущает Малфоя. Их взгляды встречаются. На короткое и резкое мгновение, но его хватает. Внутри что-то тяжело, до боли сжимается. Она крепче перехватывает ремень сумки и первой отводит глаза. Идёт дальше, не ускоряя шаг, и только когда за её спиной закрываются тяжёлые золотые двери, позволяет себе выдохнуть.

***

Либо Невилл вовсе ушёл за пределы замка, либо провёл почти всё утро в Выручай-комнате. По крайней мере, так показывает карта. Зачем ему там быть, она не понимает, зелье для Малфоя давно закончилось. Но поговорить ей больше не с кем, а первое занятие только после обеда, и она решает устроиться в нише неподалёку от той самой пустой стены и подождать. В этом коридоре редко бывает многолюдно, а у Гарри карты нет. Вряд ли кто-то её здесь найдёт. По крайней мере не в буквальном смысле. Парамур… С утра он больше не подавал голоса, но теперь в его тоне слышится недовольство. Почти упрёк. Да? Она начинает перебирать вещи в сумке — собирается читать, чтобы скоротать время, даже если это книга, которую она давно выучила почти наизусть. Ей нельзя оставаться наедине со своими мыслями. Но знакомая потёртая обложка тёмно-красного цвета заставляет её нахмуриться. Гладкая, почти глянцевая под пальцами. Прищурившись, она вытаскивает «Волю и путь» и кладёт книгу себе на колени. Она не помнит, чтобы брала её с собой сегодня утром. Тебе не стоит пропускать завтрак, — негромко говорит волк. — Тебе нужны силы. Она тихо фыркает и раскрывает книгу на оглавлении. Лучше уж это, чем сидеть там под взглядами и отвечать на расспросы. Мне не нравится, когда ты голодна. Я не голодна. Тебе не нужно волноваться. Ложь. Она истощена, но только совсем не голодом. И, кажется, они оба это понимают. Волк вздыхает. Как бы мне ни было неприятно это говорить, возможно, тебе стоит найти своего Малфоя. Ты слишком долго обходишься без подпитки. Мысль об этом пугающе притягательна. Её нельзя допускать. Нет. Она качает головой и прочищает горло, переворачивая страницу наугад и стараясь не обращать внимания на жар, приливший к щекам. Если он так уверен, что я ему не нужна, — пусть страдает. Волк издаёт тихий, низкий звериный звук. Не знаю, достаточно ли мне приятно это слышать, чтобы забыть, что страдаешь и ты, — тянет он. Голос его вибрирует глухо, почти мурлыча. Это завораживает. Что именно? Наблюдать, как ты распоряжаешься своей силой. Похвала ложится на плечи, как тёплая вода, неожиданно и сильно. Она подавляет дрожь. Подавляет желание поблагодарить, не будучи уверенной, что за такое вообще стоит благодарить. Строки расплываются перед глазами, и ей приходится усилием воли снова заставить себя читать. Благодеяние — для исцеления — Она понимает, что это красный ритуал. Ритуал души. Края страницы окрашены в густой багряный цвет. Заклинание Отныне Возьми то, что принадлежит мне, что бы это ни было. Я принимаю это с благосклонностью. Возложи это на меня — и я дарую тебе утешение. Возложи это на меня — и я дарую тебе силу. Красивый ритуал, — тихо говорит Волк, и его голос вырывает её из неожиданного оцепенения. Что он делает? Он ненадолго замолкает, словно подбирает точные слова. Он позволяет парамуру принять на себя любую рану. Любую болезнь. Она хмурится. Принять на себя? Да. С его помощью можно избавить от чего-то простого, вроде головной боли, или от чего-то куда более страшного — смертельной раны. Тот, кто проводит ритуал, соглашается взять этот груз вместо своего парамура. Она поднимает взгляд от страницы и на секунду забывает, что встретиться с ним глазами невозможно. И чем это тогда отличается от Погружения? Здесь не появляется новая сила и не прибавляется власть. Всё здоровье, которое получает один, теряет другой. Ничего нельзя приобрести — можно только лишиться. Я не понимаю. Он говорит так, будто терпение его не знает конца. Будто может разъяснять это столько, сколько потребуется. Погружение — ритуал плоти. Ритуалы плоти касаются границ тела и разума. Почитание, к примеру, сняло преграду между вашими мыслями. Погружение — между вашими сердцами. Между мышцами. Между венами и кровью в них. В каждом таком случае что-то приобретается. Сила. Понимание. Питание. Она закрывает книгу, всё ещё сбитая с толку. Значит, что-то всё равно прибавляется, даже если для этого приходится питаться друг другом? Это звучит нелогично. Понимаю, почему тебе так кажется, — спокойно отвечает он, подхватывая её мысль. — Но питание по природе своей взаимно. Когда мы питаемся тобой, мы становимся сильнее, а значит, усиливаешься и ты. Оба получают. Постепенно его голос меняется. Становится тише. В нём появляется мягкая, почти благоговейная нота, будто он касается чего-то священного. Ритуалы души иные. Они укрепляют связь между парамурами — ту, что лежит глубже плоти. То, что требует бескорыстия. Отказа. Жертвы. В таких ритуалах что-то всегда должно быть утрачено. Жертвы? — повторяет она. — И как это... По каменным плитам шаркают шаги, обрывая её мысль. Она мгновенно вжимается глубже в тень ниши, прижимает книгу к груди и замирает. С конца коридора, со стороны Выручай-комнаты, доносятся повышенные, сбивчивые голоса. Они перебивают друг друга. — …ты не можешь требовать от меня... — Не надо. Пожалуйста. Дай мне договорить... — …принять это. Не когда речь о тебе. Через несколько секунд из-за изгиба стены появляется Невилл, и ей на мгновение кажется, что он её заметил. Но он смотрит не в её сторону. Он смотрит вниз, прямо перед собой. Глаза покрасневшие, опухшие, ресницы слиплись от слёз. Одна капля срывается и падает на камень между его ботинками, как раз в тот момент, когда за ним выходит Эдриан Пьюси. — Послушай меня, — говорит он и хватает Невилла за руку, не давая уйти. Гермиона не припомнит, чтобы когда-нибудь слышала в голосе Эдриана отчаяние. И уж точно никогда не видела его плачущим. Но сейчас его глаза блестят, а привычная холодная уверенность исчезла без следа. — Ты не понимаешь. — Понимаю, — тихо отвечает Невилл, вытирая глаза длинным рукавом джемпера. Он всё ещё стоит к нему спиной, не желая смотреть. — Я всё понимаю. Эдриан тянет его за руку, заставляя повернуться вполоборота. — Нет, не понимаешь. Послушай меня. Он берёт лицо Невилла в ладони, приподнимает его подбородок. — Послушай меня. Посмотри на меня. Гермиона не дышит. Стоит неподвижно, будто её здесь нет. Она не позволит себе во второй раз стать невольным свидетелем чего-то настолько личного. Волк тоже молчит. Но ей ясно — ему любопытно. Его интерес тихо кружит у неё в голове. — Посмотри на меня, — повторяет Эдриан, слегка встряхнув Невилла. Тот колеблется, потом всё же поднимает взгляд. — Мне нужно уйти, — говорит он, и его покрасневшие глаза почти умоляют. — Нет. Ты никуда не пойдёшь. Не сейчас. Пока не выслушаешь всё. — Я уже всё услышал. — Нет. Эдриан снова встряхивает его, на этот раз резче, и тут же осознаёт это. Через секунду он отпускает Невилла, запускает пальцы в собственные волосы, пытаясь совладать с собой. — Ты не… ты не понимаешь… — он зажмуривается, набирает воздух. — Ты не представляешь, в каком я положении. Невилл рядом с ним выглядит почти мальчишкой, маленьким и уязвимым. Он не знает, куда деть руки — сцепить их перед собой или спрятать в карманы. — Если бы у меня был выбор… — Эдриан снова осекается, и ей кажется, что голос у него всё-таки дрогнул. Едва заметно. — Ты меня знаешь. Если бы у меня был хоть какой-то другой выбор, я бы им воспользовался. Ты же меня знаешь. — Хочу верить, что знаю, — почти неслышно отвечает Невилл, сглатывая. — Нет. — В голосе Эдриана прорывается паника. — Нет, не смотри на меня так. Знаешь. Ты знаешь. Невилл зажмуривается, пальцы по бокам беспокойно сжимаются в кулаки. — Пожалуйста, — шепчет он. Слеза скатывается по щеке и замирает на краю губ. — Можно мне уйти? Эдриан будто каменеет. Выпрямляется, моргает, словно не сразу понимает смысл сказанного. И вдруг слабость с его лица исчезает, сменяясь холодной, неподвижной маской. — Да, — говорит он ровно. — Иди. Невилл исчезает из виду, его неровные шаги гулко отдаются в коридоре. Остаётся только Эдриан, стоит и смотрит ему вслед расфокусированным взглядом. Будто ослеп. Из груди вырывается дрожащий выдох. Потом он поворачивается. И видит её. Никогда ещё ей так отчаянно не хотелось стать невидимой. В это опустевшее лицо постепенно возвращается жизнь и вместе с ней жестокость. Челюсть Эдриана напрягается, глаза сужаются. — Опять ты, — цедит он. — Я… — Почему ты вечно оказываешься там, где тебе не место? Она не успевает ни извиниться, ни сказать хоть слово. Он смотрит на неё сквозь пелену собственных яростных слёз, будто выбирает, чем ударить больнее. — Грязная чёртова грязнокровка, — шипит он ей в лицо. Разворачивается и уходит. Через несколько секунд шаги стихают. Она остаётся одна в пустом коридоре, моргает, не в силах подобрать слова. Слова находит Волк. Сломать ему пальцы? Ей требуется мгновение, чтобы ответить. — Нет, — говорит она, сглатывая. — Не нужно. Это не составит труда. — Нет, я… — она быстро поднимается, убирает «Волю и путь» в сумку. — Я знаю, он не это имел в виду. Волк хочет возразить, она это чувствует. Но он выбирает молчание. Наблюдает изнутри, пока она закидывает сумку на плечо и уходит. Наверное, она ещё долго думала бы об этом. Пыталась понять, свидетелем чего стала. Что именно сделал Эдриан. Не застал ли Невилл его с кем-то другим. Думала бы, если бы, свернув за угол, не столкнулась лицом к лицу с Малфоем. Воздух будто выкачивают из лёгких. Она отшатывается и едва не спотыкается. Он дышит тяжело, с усилием. Грудь ходит ходуном, губы приоткрыты. В свете факела блестит пот на лбу и ключицах; верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, галстук распущен, будто ему нечем дышать от жара. И правда, его лихорадит. Она чувствует это по связи. Жар будто обжигает и её саму. — Малфой, что с... Низкий глухой смешок волка обрывает её. Эхо перекатывается внутри головы. Поджав хвост… Непонятно слышит ли это Малфой. Его сознание сейчас не здесь. Налитые кровью глаза лихорадочно ищут её лицо. Мысли спутаны, рвутся, наслаиваются одна на другую. нашёл слишком долго где она чёртова мука наверняка довольна мне нужно она была права умолять чёрт Одна мысль возвращается снова и снова, всё громче, всё беспорядочнее. насытиться насытиться пожалуйста просто насытиться насытиться насыщение Смех волка множится, отражается, будто заполняет всё пространство внутри неё. Малфой едва держится на ногах. Дыхание сбивается в частые, рваные вдохи; он хватается за стену, чтобы не упасть. И до неё вдруг доходит: она не знает, что делать. Из всех способов подпитки, о которых говорил Волк, ей известен только один. И от одной мысли о нём по спине пробегает холод. — Что мне делать… — слова путаются, сердце колотится так же часто, как его. — Я не… как... Ты знаешь, — спокойно говорит волк. — Мы не можем. Почему? Малфой почти не в состоянии говорить. Почти теряет сознание и связь никогда её не обманывала. — Мы не можем, — повторяет она, уже задыхаясь. — Не сейчас. Мы ещё не... Снова этот тёмный смех — глухой и жестокий. Поторопись. У него уже всё плывёт перед глазами. — Что мне делать? — почти выкрикивает она. — Что? Его отчаяние захлёстывает её, вытесняя собственные мысли. Доверься себе, — тихо произносит Волк. А у неё внутри пустота. Только жар, только лихорадка, только одна-единственная мысль. Безумная. Отвратительная. Неправильная. Сделай это. По приказу волка её сомнения исчезают — тихо, без сопротивления. Не задумываясь больше ни на миг, она вытаскивает палочку из кармана юбки. — Diffindo. Свежая кровь проступает из разреза на ладони и в неожиданной вспышке ясности она протягивает руку ему. Малфой не колеблется. В его глазах вспыхивает голод. Он перехватывает её запястье обеими руками и резко тянет рану к губам. От ощущения у неё перехватывает дыхание, и она сама хватается за стену, потому что в тот самый миг, когда его язык касается её кожи, боль исчезает. Нет. Она не исчезает — она превращается. Эта рука вдруг становится самой сильной частью её тела. Пульсирующей. Кровоточащей. Источающей силу. Она дрожит, с широко распахнутыми глазами наблюдая, как Малфой выпивает всё до последней капли. Потом замирает, прижав окровавленные губы к её коже, глубоко втягивает воздух, дожидаясь, пока на поверхность поднимется ещё, с закрытыми глазами. В блаженном забытьи. Она даже не может отстраниться настолько, чтобы осознать происходящее. Чтобы понять, что смотрит, как Малфой пьёт её грязную кровь, словно это единственная вода в пустыне. Нет. Всё, на чём она способна удержать внимание, это то, как поджимаются пальцы ног… как его язык медленно проходит по её коже… как зубы задевают промежутки между её пальцами. Только это. И ещё, как больная нога становится устойчивой, как уставшие мышцы пробуждаются, наполняясь жизнью. Та пустота внутри неё распускается, как весной, становясь густой, зелёной и живой. Она чувствует это и в Малфое. Чувствует, как его мышцы собираются, напрягаются, наполняясь новой силой, возможно, большей, чем была прежде. Чувствует, как поёт его кровь. — Сюда, — шепчет она, приходя в себя ровно настолько, чтобы вспомнить, насколько они сейчас открыты для чужих глаз. Выручай-комната встречает их как долгожданных гостей. Малфой не отрывает губ от её кожи ни на мгновение. Ни когда она, пятясь, ведёт его через коридор к высоким распахнутым дверям. Ни когда двери закрываются за ними. Ни когда она опирается спиной о ближайшую стену и решает позволить ему взять всё, что ему нужно. Сквозь туман эйфории ей удаётся краем глаза увидеть комнату у него за плечом. Она бывала здесь бесчисленное множество раз, но никогда не видела её такой пустой. Ничего ни на стенах, ни на полу: ни ковров, ни окон, ни других дверей. Только одинокий факел в дальнем углу, его света едва хватает, чтобы не утонуть во тьме. И хотя она понимает, что это означает, она сознательно не позволяет себе об этом думать. Не сейчас. Они остаются там час. Может быть, дольше. Когда кровь перестаёт идти и рана высыхает, губы Малфоя скользят дальше — вдоль её предплечья, вверх по рукаву к плечу, оставляя на ткани тёмные пятна, похожие на поцелуи. Она позволяет его рту найти пульс на шее. Уже не совсем ясно соображая, чувствует, как голова откидывается к каменной стене, как веки сами собой закрываются. Крови больше нет, и она не знает, получает ли он теперь хоть что-то. Но сила в её венах не ослабевает. Она остаётся — густая, тёплая, живая. Исчезает лишь тогда, когда ей приходится отстраниться. До трансфигурации остаются считанные минуты. И хотя ей кажется, что он тянется за ней, она не позволяет себе обернуться. Так и не узнаёт, правда ли это было.

***

Это, пожалуй, самая тяжёлая неделя в её жизни. Она не может провести рядом с Гарри и Роном и нескольких минут, чтобы её снова не начали тормошить вопросами о шрамах. Лаванда с Парвати давно вышли за пределы Гриффиндора и, кажется, работают без устали, чтобы вся школа была в курсе. А Невилл так сильно ушел в себя, что у неё не поднимается рука нагружать его ещё и этим. Она даже не находит в себе смелости спросить, как он держится. И по мере того как проходят дни, она привыкает к мысли: теперь у неё есть всего два состояния. Хрупкость истощения и полное опустошение, словно из неё выкачали весь свет и тепло. Так она чувствует себя по вечерам, прихрамывая по лестнице в башню Гриффиндора. Так чувствует себя каждое утро, просыпаясь — всякий раз, когда проходит больше трёх-четырёх часов без него. Есть это. И есть — экстаз. Ничего между. Постепенно ей начинает казаться, что она существует только в те мгновения, когда находится рядом с ним. В обрывках времени между занятиями, когда он может прижать её в нише и украсть поцелуй. Иногда больше, чем поцелуй. В те редкие поздние часы, когда им удаётся запереться в Выручай-комнате, не снимая одежды. Не заходя дальше мелководья. Хотя он никогда ни в чём не признаётся. Никогда не уступает связи настолько, чтобы вслух сказать, что ему нужно её присутствие, что он тянется к ней. Нет. Он проживает эти дни так, словно тот, кем он становится рядом с ней, кто-то другой одержимый. Будто их связь, всего лишь грубый, первобытный инстинкт, который он подпитывает ради выживания, и не более того. У неё нет сил спорить с ним. Она справляется. Они оба. Кровь оказывается самым быстрым выходом. Когда часы тянутся невыносимо долго и они, доведённые до отчаяния, нервно ищут друг друга, словно зависимые, проще всего надрезать ладонь или запястье, чтобы заглушить эту пустоту. В первый раз попробовав его кровь, она думает, что больше никогда не захочет обычной еды. Но, возможно, дело не только во вкусе, в этой терпкой, густой сладости, напоминающей спелую сливу. Дело в том, каким он становится в эти минуты. Проводит ладонью по её волосам, тихо подбадривает, пока она пьёт из раны. Такого тепла она прежде не знала. Волк в эти мгновения почти всегда молчит. Неожиданно молчит. И всё чаще ей начинает казаться, что во время подпитки они становятся единым существом. Очень быстро складывается привычка. У них просто нет выбора — стоит пропустить подпитку, и усталость накрывает с головой. Когда времени совсем нет, она может уколоть палец, проходя мимо него в коридоре, и незаметно размазать кровь по его раскрытой ладони так, что никто вокруг ничего не замечает. И этого никогда не хватает, того краткого всплеска эйфории, который они делят, когда он слизывает кровь, едва скрывшись с чужих глаз. Этого мало. Но хоть что-то. Дни тянутся бесконечно. Каждый миг без награды ощущается как наказание. И слишком часто она ловит себя на том, что воображает жизнь, где им не пришлось бы прятаться. Где она могла бы быть рядом с ним постоянно и не чувствовать, как удовольствие постепенно угасает. Детская фантазия. Достаточно просто взглянуть на календарь, чтобы вспомнить об этом. Всё хрупко. Всё временно. И в пятницу им предстоит следующая полная луна.