Don't Look Back / Не оглядывайся

В пятницу утром ей снится сон. Не тот, прежний, к которому она уже почти привыкла, с ослепительным сиянием и странными отблесками. Нет, здесь нет света. Ей снится тёмный зал. Ставни плотно закрыты, факелы погашены. И только узкая полоска лунного света тянется по мрамору, выхватывая из темноты то, к чему она не готова. На чёрном полу стоит на коленях сгорбленная, словно надломленная фигура. В полной тени она, возможно, не узнала бы его. Но в полумраке всё же едва различимы светлые волосы. И так же едва то, что он прижимает к себе. Едва. Тело. Её тело, понимает она, хотя узнать себя почти невозможно. Тёмная мантия скрывает худшее, что могли бы выдать раны, но кровь брызгами рассыпана по её бледному, неподвижному лицу. Алые пятна, будто кляксы густых чернил. Глаза распахнуты и пусты. Она обмякла у него на руках, как тряпичная безжизненная кукла. Малфой плачет. И она просыпается в холодном поту, с тяжёлым, рваным дыханием. Слёзы уже подсыхают на щеках. И каким-то непостижимым образом она знает: это был его сон. Мысль потянуться к нему приходит сразу. Она даже садится в постели и несколько долгих мгновений сидит, глядя в темноту, взвешивая. Но потом позволяет этому порыву стихнуть. Позволяет утренней глухой боли заполнить пустоту между ними. Потому что что она вообще могла сказать? В конце концов, это всего лишь сон.

***

В то утро письма от Тонкс всё так же нет. Она даже ловит себя на том, что хмуро провожает взглядом сов, кружащих под сводами Большого зала, безмятежных, равнодушных, разносящих посылки всем подряд, только не ей. Это молчание по-настоящему начинает тревожить. Внутри растёт неприятное, тянущее чувство, будто её оставили. И быть оставленной единственным человеком, который знает через что она проходит, почему-то вдвойне, втройне больнее. Она бездумно водит вилкой по тарелке без всякого аппетита. Малфой смотрит на неё через весь зал, она чувствует это, даже не поднимая глаз. Он захочет увидеться до занятий, наверняка в одном из их привычных укрытий. Но мысль об этом не вспыхивает привычным теплом. Не отзывается тем тихим, острым предвкушением, к которому она уже успела привыкнуть. Нет. Всё, о чём она может думать, это луна. Луна и медленное вращение Земли, которое неумолимо поднимет её бледный лик в небо сегодня ночью. Кажется, стоит моргнуть и перед глазами снова возникают узкие белёсые зрачки, глядящие в упор. Слышится тот приторно-сладкий хрипловатый шёпот. И воображение услужливо дорисовывает вопрос — готова ли она снова бежать. — …тогда уж просто выпью его. Всё остальное ни к чему не привело. Даже если это окажется напрасно. Обычно разговоры Гарри и Рона проходят мимо неё, но сейчас в голосе Гарри столько досады, что она невольно прислушивается. — Что ни к чему не привело? — устало спрашивает она, опираясь щекой на ладонь. Говорить о чём-то, кроме своих шрамов —облегчение. Думать о чём-то, кроме сегодняшней ночи —тоже. Гарри лишь вздыхает и с силой втыкает вилку в запечённый помидор, будто это бьющееся сердце врага. — Слизнорт, — поясняет Рон вместо него, кивком указывая на сумку Гарри на скамье. — Я говорил ему, что Феликс Фелицис лучше приберечь для чего-то более важного, но… Гарри резко опускает вилку на тарелку, несколько человек оборачиваются. — Что может быть важнее? — Ладно, ладно, — осторожно произносит Рон, стараясь разрядить обстановку. — Я просто предположил. — Мне нужно, чтобы это сработало. Дамблдор не стал бы просить, если бы это не было важно, и я… — Гарри осекается, тяжело выдыхает и опускает голову в ладони. — Мне нужно, чтобы это сработало. На этот раз ей нечего сказать. Более того, одно лишь имя Дамблдора заставляет её внутренне сжаться. Всё в ней приходит в беспорядок. И ей стоит немалых усилий не выдать этого. С того самого дня она впервые позволяет себе подумать о пророчестве. Наверное, это был простой, животный инстинкт самосохранения. Он почти заставил её вычеркнуть пророчество из памяти, почти забыть о нём. И в этом забвении было… тихо. Почти спокойно. До этой минуты. Она украдкой смотрит на Невилла — единственного, кому всё рассказала. Он уткнулся в книгу. Само по себе это неудивительно: он часто читает за столом. Но сейчас дело не в книге. В его позе. Он будто замкнулся. Сгорбился так, словно пытается спрятаться между строк, укрыться в тексте. По нему ясно: его не стоит тревожить ни по какому поводу. И вдруг в ней поднимается резкое, почти постыдное желание — возненавидеть Эдриана Пьюси. Не за то, что он сделал Невиллу больно. Не за то, что, возможно, притушил свет в такой чистой душе. За это его мог бы ненавидеть кто-то лучше её. Нет. Её причина совсем иная и слишком личная. Ей хочется ненавидеть его за то, что одним движением он лишил её человека, которому она могла довериться.

***

О дате они не заговаривают, пока он кормится. По крайней мере вслух. Но в его сознании она звучит без передышки. Даже сквозь тягучий дуриан удовольствия прорываются обрывки резкой, сбивчивой тревоги. помнит ли она в этот раз всё будет иначе только бы нет я не могу неужели мне доверять это чёртовой школе чёртов Дамблдор а если она а если я Ей хочется вмешаться, сказать хоть что-нибудь. Но, как и утром, она упирается в ту же пустоту: изменят ли слова хоть что-то? Что она способна ему дать? Наставление? Утешение? Смешно. Перед тем, что она увидела в его сне, любые слова рассыпаются в пыль. И она молчит.

***

Ночь складывается совсем не так, как она себе представляла, ни на йоту. Она знала, что преподаватели будут участвовать. Знала, что профессор Стебль вырастит аконит, а мадам Помфри приготовит из него зелье и даст ему перед Полнолунием. Об этом ей рассказали ещё тогда, когда она не вставала с постели. Но она не ожидала, что в четверть седьмого, на полпути к гостиной Гриффиндора, её окликнет портрет на Большой лестнице. — Мисс Грейнджер, у вас развязался шнурок, — сообщает старый герцог с рамы. Она замирает, смотрит на него с недоумением и машинально опускает взгляд. Шнурки аккуратно завязаны. Более того, затянуты двойным узлом. Герцог, однако, наблюдает, как Гарри и Рон поднимаются выше, обгоняя её. Он ждёт, пока они окажутся достаточно далеко, чтобы не слышать, и только тогда снова прочищает горло. Теперь в его голосе нет ни намёка на рассеянность, одна деловитость. — Профессор Дамблдор желает видеть вас в Больничном крыле. — Меня? Удивление звучит слишком резко, она сама это слышит. Но ведь не она нуждается в волчьем противоядии. — Да, именно вас, — чопорно подтверждает герцог. — Его распоряжение было совершенно ясным. У неё неприятно холодеет под ложечкой. Она невольно тянется к их связи, пытаясь нащупать Малфоя. Ничего тревожного. Ровное биение сердца. Спокойное дыхание. — Понимаю… — наконец выговаривает она. — Благодарю. Обратный путь вниз по лестницам проходит будто в тумане. Мысли путаются, ступени мелькают. И когда она входит в Больничное крыло, то невольно останавливается. Здесь людно. Малфой, как она и ожидала, уже здесь. Мадам Помфри рядом. Профессор Дамблдор, разумеется. Но присутствие профессора Макгонагалл и профессора Снейпа оказывается неожиданным. — Я… — она запинается, не находя слов. — Я… — Мисс Грейнджер, добрый вечер, — произносит Дамблдор, делая шаг вперёд. Он отступает ровно настолько, чтобы она увидела Малфоя, тот сидит на койке за его спиной. Под пристальным надзором мадам Помфри он медленно отпивает из кубка с дымящимся зельем — слишком знакомым ей, чтобы ошибиться. Лицо его стянуто гримасой отвращения. И когда их взгляды встречаются, его серые глаза сужаются. Разумеется, он считает, что это её вина. — Профессор Дамблдор, — произносит она, усилием воли возвращая взгляд к директору и на мгновение забывая о сдержанности. — Зачем я здесь? Он мягко улыбается и поправляет очки. — Как вам известно, сегодня ночь Полнолуния. После событий прошлого месяца мы намерены принять все возможные меры предосторожности. — Предосторожности? — повторяет она. Слово отзывается тяжёлым холодком где-то под рёбрами. — Профессор Снейп? — Дамблдор слегка поворачивает голову. Чёрные мантии шелестят и Снейп оказывается прямо перед ней. — Мисс Грейнджер, смотрите на меня, — резко произносит он. Голос его режет, как лезвие. Она повинуется прежде, чем успевает подумать. — Я не понимаю… — Глаза прямо. Подбородок выше. Не двигайтесь. — Профессор... Он обрывает её заклинанием. Незнакомые и резкие слова. Быстрые и точные движения палочки. Она никогда прежде не видела такой связки. И почти сразу к нему присоединяется профессор Макгонагалл, за её спиной. Она ощущает это по лёгкому движению воздуха. Теперь она словно зажата между ними. — Что вы делаете? — Прошу вас, стойте смирно, мисс Грейнджер, — спокойно произносит Дамблдор. — Я всё объясню, когда заклинание завершится. В отчаянии она ищет глазами Малфоя. Он наблюдает с койки, нахмурившись, отпивая волчье противоядие мелкими глотками. По их связи до неё доходит слабый отклик, едва уловима тревога. Или ей просто хочется верить, что это тревога. Потому что густое и тяжелое раздражение перекрывает всё остальное. Заклинание обрывается резко. На мгновение зрение мутнеет, словно по глазам проходит тонкая пелена, и мир теряет чёткость. Она машинально подносит руку к лицу, но ощущение уже исчезает. Контуры снова ясны. — Что это было? Снейп отступает, коротким движением убирая палочку в рукав. — Полагаю, моё присутствие более не требуется, профессор, — сухо говорит он Дамблдору. — Благодарю вас, — кивает тот. Снейп разворачивается и уходит, мантия тёмной тенью скользит по полу. — Ради всего святого, Альбус, — раздаётся за её спиной голос Макгонагалл. — Вы собираетесь и дальше держать девочку в неведении? Его ответная улыбка чуть рассеянная, чуть насмешливая такова, будто он и не помнит, что она вообще задавала вопрос. — Прошу простить за некоторую торжественность, мисс Грейнджер. На вас всего лишь наложены ограничивающие чары. К утру они утратят силу. Ограничивающие чары. Чаще всего их применяют к опасным волшебникам, когда тем запрещено покидать дом до суда. Она когда-то читала об этом. Дамблдор, должно быть, замечает тревогу в её взгляде. — Это не наказание, уверяю вас. Вам лишь предписано оставаться в пределах замка на эту ночь. Чары не позволят вам ступить на территорию. — Ради вашей же безопасности, — добавляет профессор Макгонагалл, тщательно смягчая выражение лица. — В конце концов, — с тёплой улыбкой продолжает Дамблдор, — мы собственными глазами убедились в силе вашей связи. Пожалуй, трудно предсказать, на что способен парамур ради своей половины… Малфой громко фыркает, демонстративно. И лишь через мгновение неловко маскирует это под кашель, когда она поднимает на него глаза. В серых глазах злость. — Пейте, — резко одёргивает мадам Помфри, нетерпеливо постукивая палочкой по ножке кубка. Дамблдор словно ничего не замечает. — Уверен, вы понимаете необходимость этих мер. Она снова смотрит на него. — Я… В какой-то степени — да. Ежедневный утренний ритуал, когда она скрывает шрамы, не даёт забыть, что это всё реально. И в то же время — нет. Она не может представить себе положения, в котором физически не смогла бы дотянуться до него. Если потребуется. Если она решит, что должна. Эта мысль тяжело срывается внутри, будто камни катятся вниз по обрыву, оседая где-то в желудке. Малфой едва не давится волчьим противоядием, когда чувствует этот внезапный груз. — Я понимаю, — выговаривает она. — Но что, если… — О мистере Малфое позаботятся, — мягко прерывает её Дамблдор, поднимая ладонь в успокаивающем жесте. — Профессор Стебль вырастила превосходный аконит, и я полностью доверяю зелью мадам Помфри. В целом полагаю, что ночь пройдёт без осложнений. Малфой снова фыркает, на этот раз даже не пытаясь скрыть. — Вы не согласны? — Дамблдор поворачивается к нему. В голосе звучит лёгкость и почти дружелюбие. Словно он и вправду хочет услышать ответ. Малфой на мгновение медлит, допивает последние капли и возвращает кубок мадам Помфри. По связи она ощущает, как в нём поднимается желание сорваться. Высказать всё, что он на самом деле думает. Сбросить сдержанность. И вдруг — странное. Перед её внутренним взором вспыхивает образ Люциуса. Короткая, холодная тень — и тут же исчезает. По какой-то причине мысль об отце заставляет его замолчать. — Не имеет значения, что я думаю, — произносит он. — Но, разумеется, имеет. — Я хотел бы уйти, сэр. Он уже поднимается, закидывает сумку на плечо. — Попробую отдохнуть… пока меня не заперли. Дамблдор лишь улыбается и кивает. Без лишних слов Малфой выходит. Инстинктивно вздрагивает, когда профессор Макгонагалл коротко касается его плеча. Он даже не смотрит на неё. — Вы также свободны, мисс Грейнджер. Если только у вас нет ко мне вопросов. — Нет, сэр. — В таком случае желаю вам спокойного вечера. Она почти выбегает из Больничного крыла. Недостаточно быстро, чтобы его догнать, но слишком упряма, чтобы не попытаться. Его холодность не новость. Она знает это. Но после той недели, что была между ними, это ранит сильнее, особенно сейчас. Её надрезанные пальцы — пожалуйста. Солёный привкус её кожи — пожалуйста. Её рот — без возражений. Если ей нужно впиться в него зубами на час — он не откажется. А вот разговор? Об этом, похоже, не может быть и речи. Она резко останавливается, разворачивается на каблуках и направляется обратно к Большой лестнице. Не трать на него силы. Волк входит в её мысли мягко, лениво как медленный прилив. Поговори со мной. С тех пор как начались кормления, их разговоры стали редкими. Он будто отстранился. Или, возможно, решил, что ей больше не нужно объяснять, как устроена их связь. Мы вообще ни разу об этом не говорили, — обращается она к волку, поднимаясь по первому пролёту. — Я ждала, что он сам заговорит. Думала, рано или поздно. Но мы даже не обсудили, нужно ли кормить его заранее… Он слишком боится, чтобы говорить. Ему проще делать вид, будто ничего не происходит. Будто сегодняшняя ночь не та самая. Но это та самая ночь. И для меня тоже. Мне тоже страшно, неужели он этого не понимает?.. Если честно, самое меньшее, что вы могли бы сделать — это дождаться, пока я потеряю сознание, прежде чем обсуждать меня за спиной. Это не волк. Это Малфой. Голос резкий, как удар. Чёткий, без всякой глубины, совсем не тот мягкий, тягучий баритон. Она останавливается на третьей площадке. Когтевранец позади раздражённо фыркает и обходит её. Она не помнит, чтобы они оба звучали в её голове одновременно. Ну надо же, — глухо усмехается Волк. — И кто это вдруг решил вступить в разговор. Я не хочу, чёрт возьми, разговаривать... Как ты это делаешь? — требует она. — Как ты вообще слышишь нас? Фырканье. Вы двое куда громче, чем думаете. Ну что, Малфой? — в голосе волка скользит насмешка, но под ней холод. — Готов обсудить, как собираешься держать себя в руках? Готов объяснить нашему парамуру, как намерен справляться на этот раз? Держать себя в руках? Ты имеешь в виду — держать тебя? Это ты здесь чудовище. Не забывай. Малфой почти кричит у неё в голове. Она морщится, отступает к стене, освобождая проход, сжимает пальцами переносицу. Со стороны, должно быть, похоже на приступ мигрени. Смех волка холоден и недобр. Осторожнее, мальчик. Голос его темнеет. Я не чудовище. Ни для кого. Ни для моего парамура. Даже не для тебя. Но если ты продолжишь меня испытывать — мне придётся им стать. Ты нам угрожаешь? — мгновенно отзывается Малфой. — Хватит. Остановитесь оба. Слова срываются вслух, к счастью, лестница пуста. Она делает вдох, собираясь. Пожалуйста. Есть вещи поважнее. Какие ещё вещи? — огрызается Малфой. — Твои чёртовы ограничивающие чары? Они тебя не убьют, Грейнджер. В ней вспыхивает раздражение. И она напоминает себе: ему нравится выводить её из себя. Это первое Полнолуние после Погружения, — говорит она, намеренно ровно. — Есть вероятность, что ощущения будут гораздо сильнее. Связь стала глубже. Фырканье. Могу сказать одно, Грейнджер. Если я обращусь, мне будет хуже, чем тебе. Ты переживёшь. В прошлый раз я едва пережила. Тишина. Долгая, выжженная изнутри. По связи — пусто. Ни боли, ни тревоги, ни даже раздражения. Только тёплое, почти довольное молчание Волка, тихо тлеющее на краю сознания. И лишь спустя, должно быть, целую минуту... Просто… оставь меня. Всё будет нормально, если ты оставишь меня. Он не ждёт ответа. Его присутствие обрывается резко как сквозняк, захлопнувший створку. И в голове остаётся глухая пустота. Она стоит на площадке третьего этажа ещё несколько долгих минут. Перебирает разговор снова и снова, будто пытается найти в нём трещину. Если это может хоть немного утешить, — произносит волк спустя время, — старые законы, полагаю, всё ещё действуют. Даже после Погружения ты не должна испытывать боли, если он обратится. Я не настолько эгоистична, как он думает… — отзывается она тихо, почти рассеянно. — Мне всё равно, будет ли больно. Пауза затягивается. Волк чувствует, как её затягивает внутрь себя. Ты нам угрожаешь? Так сказал Малфой. Только сейчас до неё доходит. Неожиданное тепло вспыхивает в груди, когда смысл складывается. Пульс сбивается, ускоряется. Казалось бы, всего одно почти случайное слово. Но оно меняет всё. В ней что-то сдвигается. Решимость поднимается, как прилив. Она захватывает, вытесняет сомнение. Парамур… — тихо, с укором произносит волк. — Не позволяй себе так легко увлечься. Она резко разворачивается и снова начинает подниматься по лестнице, теперь уже не блуждая, а зная, куда идёт. Ты знаешь, что не сможешь покинуть замок. Знаю. Тяжёлый, усталый вздох. Что бы ты ни задумала, он этого не заслуживает. Но она думает. И не может перестать думать. Слова возвращаются, накладываются друг на друга, звучат снова и снова, будто заевшая пластинка. Нам. Он сказал — нам.

***

Пока она всё это обдумывает, до неё медленно доходит, как мало она о нём знает. С Гарри было бы проще всего. Достаточно заговорить о полётах — о квиддиче, о мётлах. Принести немного того шоколада, который профессор Люпин давал ему после тяжёлых ночей. С Роном — сладости, шахматы, Взрывающиеся карты. Что-нибудь, что заставит его фыркнуть от смеха. Даже с Джинни или Невиллом она, пожалуй, не растерялась бы. Но Малфой… Она почти ничего не знает о том, что способно его успокоить. Что приносит ему покой. Что ему по-настоящему нравится. И всё же. Сейчас он один в Визжащей хижине. Скорее всего, мёрзнет. И он сказал «нам». Значит — это «нам». И она будет исходить из этого. Даже если он потом отвернётся. Даже если высмеет её старания. Не зная, что близко ему, она вынуждена опереться на то, что близко ей самой. И даже она понимает: вряд ли их вкусы совпадают. Но другого выхода у неё нет. И на этот раз, по крайней мере, в этом нет опасности. Я всё равно не понимаю, зачем тебе столько хлопот, — замечает волк, наблюдая. Она зажигает свечи одну за другой, хотя могла бы сделать это заклинанием. У двери стоит её сумка с мелочами. Она переоделась в просторную футболку и ходит по комнате в носках. На эту ночь она останется здесь. — Оборотни не всегда обращаются, — говорит она, встряхивая спичку, когда огонь подбирается слишком близко к пальцам. — В некоторых книгах говорится, что если удаётся по-настоящему расслабиться, можно удержать превращение. Что-то вроде сосредоточенного покоя. Волк будто хмыкает. Это не объясняет вот это. Он имеет в виду огромный позолоченный граммофон в центре комнаты — тот самый, который она попросила у Выручай-комнаты. Она попросила и другое — углубление в полу, широкую, неглубокую чашу, доверху заполненную подушками. Это напоминает ей детство. Она никогда не строила крепостей. Просто собирала все пледы и подушки и превращала пол в мягкое море. Теперь это море куда роскошнее. Бархат, плотная ткань, кисточки по углам. Подушки окружают граммофон, освещённые свечами и отблеском огня в камине. — Я никогда не умела просто лежать и очищать мысли, — говорит она, зажигая последнюю свечу. — Мне нужна была музыка. Она спускается в углубление и устраивается среди подушек перед граммофоном. Берёт пластинку в конверте, прислонённую к его основанию. Её выбор. Какая именно? — спрашивает Волк. И в его голосе неподдельный интерес. Она медленно и бережно проводит пальцами по обложке.. Сборник лучших песен, который по выходным неизменно звучал у них дома. Любимый альбом отца. — Сомневаюсь, что ты когда-нибудь слышал о Joy Division. Нет, — отвечает волк. — Что ж… — она едва заметно улыбается, осторожно вынимает пластинку и кладёт её на диск проигрывателя. — Тогда послушаешь. Игла опускается. Первые глуховатые, живые ритмы «Disorder» расползаются по комнате. Она откидывается на подушки, обнимает колени и смотрит, как медленно вращается пластинка. Мм, — задумчиво тянет волк. — Твоему Малфою не позволяли слушать маггловскую музыку. И уж тем более такую. Это сочли бы вульгарным. — О, не сомневаюсь, — тихо фыркает она. — Но Малфой всегда любил нарушать правила. Кто знает, вдруг ему понравится? Кто знает, — соглашается волк, и его смех низок, с едва уловимым рокотом. Как бы там ни было, ей спокойнее оттого, что он проведёт ночь вместе с ней. Даже если связь между ними сейчас глуха и расплывчата. По крайней мере, Полнолуние она встретит не одна. Но эта мысль быстро упирается в тупик. На середине второй песни, обновлённой версии «These Days», связь вдруг оживает. Чувства раскрываются, словно распахивается окно. Она впускает его. Или это он впускает её. Она ощущает холод Визжащей хижины на его плечах. Тянущую боль от кандалов на запястьях. И мягкость под его спиной. Дамблдор, должно быть, велел принести матрас. Что ты делаешь? — требует он. Голос раздражённый, сухой. Она и ожидала. Слушаю музыку. Зачем? Потому что хочу. Ты слышишь? К сожалению, да. Пауза. Ты называешь это музыкой? Волк будто усмехается. Вот и ответ. Замечательно. Ты тоже здесь, — бросает Малфой. — Разве тебе некого рвать на части? Руки всё ещё дрожат? — лениво интересуется Волк. Вообще-то нет. Разве ты не заметил? Гермиона опускает лоб на колено и тихо выдыхает. Если вы собираетесь спорить, спорьте где-нибудь в другом месте. Мне, между прочим, нравится эта песня. Они оба замолкают. И ей почти видится это: стоят, отвернувшись друг от друга, насупленные, с руками, скрещёнными на груди. Одна строка припева проходит спокойно, прежде чем Малфой снова вмешивается. Это просто шум. Она тихо фыркает. Знаешь, в мире есть не только классическая музыка. Не только Шуберт и Лист. Я предпочитаю Вивальди. Разумеется. Он был слизеринцем. Я знаю. Конечно знаешь. Песня меняется, и она почти морщится — начинается её любимая. И всё уже идёт не так. Она не уверена, что выдержит ещё одно замечание Малфоя. Только не об этой песне. Но, как всегда, её мысли выдают её. Это твоя любимая? Теперь она действительно морщится. Мне нравится, — довольно произносит волк. Разумеется, нравится. Да, это моя любимая, — перебивает она их обоих. — И вы разговариваете поверх неё. Снова тишина. Музыка наполняет комнату, льётся, обволакивает её. Love Will Tear Us Apart. Она слышала её столько раз, что знает каждое слово. Каждый перелив. Отец всегда говорил, что песня грустная, но она никогда не чувствовала её так. По субботам она тайком возвращала иглу назад, чтобы заставить пластинку заиграть снова. Я согласен, — неожиданно произносит Малфой где-то на середине. Она ловит себя на том, что задержала дыхание. Это не грустная песня. Вот именно, — на её лице появляется улыбка. — Она о... О ненависти. Она моргает, хмурится. О чём? О ненависти к человеку, с которым ты живёшь. Ты вообще слушаешь слова? Это не об этом, — вспыхивает она, голос в её сознании звучит громче, резче, чем хотелось бы. Ей требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки. — Это… не об этом. Пауза. Хотя, — добавляет она уже тише, — неудивительно, что ты видишь это именно так. Что это должно означать? По связи она чувствует, как в нём всё собирается в тугой узел — мышцы напрягаются, пальцы сжимаются. И она внезапно вспоминает, зачем всё это. Ради чего она здесь. Ничего, Малфой. Мысль выходит усталым вздохом. Просто… помолчи и послушай. Он скрипит зубами, упирается подбородком в ладонь. До конца песни — ни слова. Свечи дрожат в такт едва заметной вибрации граммофона. Она чувствует, как он упрямо держится за своё раздражение, за напряжённую позу, за складку между бровями. И всё же, когда мелодия стихает, он её удивляет. Поставь ещё раз. Она замирает. Несколько секунд смотрит в огонь ближайшей свечи. В её сознании звучит тихий смешок волка и Малфой тут же снова напрягается. Но, оправившись от неожиданности, она просто наклоняется вперёд и возвращает иглу на начало. — Хорошо, — шепчет она вслух. Некоторые вещи не требуют объяснений. Ночь тянется медленно. Когда пластинки заканчиваются, Выручай-комната подбрасывает новые — долгие, тягучие мелодии, от которых пульс замедляется, веки тяжелеют. Столько часов без кормления и в мышцах появляется слабость. Малфой почти не говорит. Лежит на спине под той же луной, всё ещё человек. Медленно моргает, глядя в чужой потолок. Единственный вопрос он задаёт перед самым рассветом, когда сон уже накрывает её. Зачем ты это сделала? Она никогда не уверена, произносит ли ответ вслух или только думает его. Глаза закрыты. Подушки мягкие, тёплые. Тихая песня звучит так, будто уже вплетается в сон. Ты сказал «нам».