Don't Look Back / Не оглядывайся

Она просыпается в ту же секунду, когда закрываются двери. Но виду не подаёт. До рассвета остаётся, должно быть, с полчаса. Ложные окна Выручай-комнаты пропускают внутрь тусклый, пыльный предутренний свет — ещё не день, но уже и не ночь. Она раскинулась среди подушек, волосы спутались и закрывают лицо. Она слышит, как захлопываются двери. Слышит его шаги. Никто, кроме него, не смог бы её здесь найти. Притвориться спящей — почти инстинкт. Она сама не понимает, зачем это делает. Просто снова опускает веки и слушает, как он подходит ближе. Наверное, ей хочется узнать, что он сделает. И в этом есть что-то странное. Потому что ещё год назад она не смогла бы представить себя такой беззащитной перед ним. Не смогла бы представить, что позволит ему подойти, когда её глаза закрыты. Тогда это казалось бы опасным. Но это было год назад. Теперь он видел её всю. До последнего шрама. Касался. Был внутри неё. Он знает, что скрыто под чарами, и она знает тоже. — Надеюсь, ты не думаешь так много, когда действительно спишь, — произносит Малфой. Низкий,сонный голос совсем рядом. Мягкое напоминание о том, что притворство бессмысленно. Её ответ глушат подушки. — Ты бы удивился. Она слышит, как он стягивает обувь и отбрасывает её в сторону. Через мгновение подушки под ней прогибаются — он садится рядом. Так близко, что открой она глаза, увидела бы его плечо. Изгиб руки. Тень под подбородком. Но она не открывает. Не может заставить себя даже пошевелиться. Слишком устала. И лишь спустя долгую минуту тишины она понимает почему. — Тебе нужно кормиться, — тихо говорит она. Малфой не отвечает сразу. Сидит, опершись локтями о колени и думает. Мышцы ноют — даже без обращения. Шея тянет. Ей хочется снять это напряжение ладонью: продавить, размять, заставить отпустить. — Сейчас мне как-то не хочется резать тебя, — наконец произносит он. — А чего тебе хочется? — она и сама не уверена, слышит ли он её. Сонный, расплывшийся голос тонет в ткани подушек. Малфой фыркает чем-то близким к смеху. — Правда в том, что кормиться нужно тебе. — Не… я в порядке. — Ты даже глаза открыть не можешь. — Мм-м… По связи она чувствует, как на его лице появляется кривая усмешка, предугадывая тихий смешок, срывающийся с губ. Через секунду ощущает, как он тянется за палочкой: гладкий, отполированный боярышник привычно ложится в ладонь. Он подносит кончик к подушечке указательного пальца и замирает с заклинанием на языке. Мысли у него мутные, словно в тумане. Она слишком устала, чтобы в них разбираться, но по какой-то причине он вдруг передумывает. Палочка исчезает в кармане брюк, и внезапная боль приходит вовсе не от пальца. Похоже, он прикусил собственную губу. Ту мягкую, уязвимую плоть, что прижимается к нижним зубам. — Господи, Малфой… — бурчит она, чуть извиваясь и сворачиваясь на подушках, когда во рту начинает пульсировать. И именно тогда неожиданно мягко, он убирает волосы с её лица. Она замирает. Хмурость исчезает. Она не решается открыть глаза, когда он поддевает пальцем её подбородок и слегка приподнимает лицо от подушек. Её чувства сейчас так настроены на него, что кажется, даже без связи она бы ощутила, как он наклоняется ближе. Почувствовала бы это притяжение, тянущее его губы к её губам. Он не любит её целовать. Даже когда кормится. Да, почти всегда до этого доходит, но он никогда не начинает первым. Он предпочитает её горло, линию плеча, будто эти части тела почему-то менее интимны. И потому этот жест, этот выбор, поначалу лишает её движения. Он кормит её, это очевидно. Она чувствует сладковатый привкус крови у него во рту в тот же миг, как его губы накрывают её. Но так он ещё никогда не делал. Обычно он прокалывает палец. Режет ладонь. Однажды даже провёл ровную, неглубокую линию вдоль шеи. В тот раз с её зубами у его горла и закатившимися глазами, ей вдруг пришло в голову, что, возможно, стоит изучить и вампиризм заодно. А сейчас… Сейчас это почти нежно. Она ещё даже не двигается, толком не напилась, но уже понимает: ей нравится больше всего именно так. Кровь с его губ кажется слаще. Возбуждающе иной. Гораздо более притягательной. И слишком быстро это заставляет её тянуться за ней. Она обвивает руками его широкие плечи и подтягивается с подушек, прижимаясь ближе. Добавляет давления. Целует его в ответ, быстро находя источник — открытую ранку на внутренней стороне нижней губы, и жадно втягивает. Малфой судорожно вдыхает ей в рот, а она глотает, словно воздух. Всё внутри будто запускается заново. Тело наполняется силой. — Грейнджер… — выдыхает он сквозь зажатую губу, когда она не отпускает уже целую минуту. — Ты мне синяк оставишь. — Синяки проходят. Он уже почти не кровоточит, но она всё равно не может остановиться. Пока он не берёт её лицо в ладони и большими пальцами осторожно нажимает в уголках её рта, мягко отстраняя. Он прав, губы у него уже припухли. Мягкие, розовые, влажные, будто она укусила спелый персик. Она вытирает рот и быстро садится, пережидая головокружение, в котором наполовину замешано смущение. Малфой отстраняется, снова опираясь локтями о колени. Несколько секунд они не смотрят друг на друга. — Это было… мило с твоей стороны, — тихо говорит она, когда наконец находит голос. Он отвечает ещё тише. — Ты была мила со мной. Прошлой ночью. Он прочищает горло и начинает ковырять корочку на запястье, лишь бы занять руки. — Квиты. — Да. Она кивает, стараясь выровнять дыхание. Корочка вскоре начинает снова сочиться — совсем немного, но она чувствует яркий, сильный запах. И странно, теперь ей не хочется этого так, как хотелось бы ещё несколько дней назад. Ей хочется снова его поцеловать. — Мерлин… Это звучит как нервный смешок, по связи она чувствует, как тепло поднимается к его щекам. — Я и представить не мог, что тебе так сильно хочется, чтобы тебя целовали. Её щёки вспыхивают в ответ. Она упрямо опускает взгляд на подушку под собой, снова и снова обводя глазами узор. — Мне нравится целовать тебя, — произносит она почти шёпотом. Пульс Малфоя на мгновение сбивается. — Тогда почему ты сразу не сказала? — А если бы сказала, ты стал бы делать это чаще? — Я… — он коротко выдыхает, хмурясь. — Нет. Пауза. — То есть… да. Ну… нет. Я не знаю. Может быть. Он тянется назад, растирая болезненное место между лопатками. — Честно? Я бы решил, что ты что-то затеяла. Или что врёшь мне. Я всегда думаю, что ты мне врёшь. Она поднимает на него взгляд и видит, как он размазывает каплю крови по порезу, будто рисует узор. — Я тоже всегда думаю, что ты мне врёшь. Он усмехается устало, без особого веселья. — Как будто мы ещё не выяснили, какая мы катастрофа. Мы. Она старается не задерживаться на этом слове, знает как это жалко, и не хочет, чтобы он почувствовал. Но ей нравится, как оно звучит. Мы. — Мы так никогда никуда не придём. Он уже говорил это раньше. Слово в слово. И она не может забыть из-за того, что последовало потом. Что-то настолько нелепое, настолько невозможное, что тогда она едва не рассмеялась до слёз. И в то же время то, о чём она с тех пор не переставала думать. Флакон всё это время лежал у неё в сумке. На всякий случай. Хотя она и не верила, что этот случай действительно настанет. А вдруг сейчас? Малфой поднимает голову, встречается с ней взглядом и касается кончиком пальца её лба. — Что у тебя там творится? — Просто… думаю, — отвечает она, чувствуя, как ускоряется пульс. — О том, что ты сказал. — И что же я сказал? Она не отвечает. Вместо этого выпрямляется, собирая остатки решимости. — Малфой? — Что? Теперь он насторожен. Глаза широко раскрыты под тяжёлыми бровями в подозрении. И что-то ещё, похожее страх. не к добру Она игнорирует тревожные сигналы в его голове и заставляет себя произнести: — Ты хочешь сыграть со мной в игру? Он моргает. Потом ещё раз. Его брови медленно поднимаются, от настороженности к откровенному недоумению. — Что? — Ты хочешь сыграть со мной в игру? — на этот раз она произносит это спокойнее. — Всё-таки суббота. Если у тебя есть время — у меня точно есть. Мне нравятся игры. Голос волка ленивый, расслабленный, словно он только что проснулся. И Малфой не напрягается, как обычно. Просто устало вздыхает и закрывает глаза. Будто так и должно быть. Доброе утро, сладкий парамур, — мурлычет волк. — Доброе утро, — резко бросает Малфой, перебивая его. — В какую ещё игру? Она поднимается, подтягивая край футболки ниже бёдер, и идёт к сумке в углу. Если ей удастся уговорить его, это будет самый большой шаг вперёд и без всяких ритуалов. — Вообще-то… это была твоя идея. Неброский флакон без подписи и этикетки лежит в боковом кармане. — Ну, не совсем, — добавляет она, возвращаясь к углублению в полу. — Но отчасти. Малфой смотрит на пузырёк так, будто на нём крупными буквами выведено «ЯД». — Что это? — Прежде чем скажу, хочу, чтобы ты знал: ты можешь отказаться. Я не собираюсь тебя заставлять. Он разворачивается к ней полностью — напряжённый и нетерпеливый. — Ладно. Что это? — Сыворотка правды. — Нет. Сразу. Без паузы. — Можно я сначала объясню? Пожалуйста, — лениво откликается волк, явно заинтересованный. Малфой закатывает глаза и повышает голос, стараясь перекрыть его: — Тогда объясни, какого чёрта она вообще у тебя есть. Это вещество под контролем Министерства — и ты это прекрасно знаешь. — У меня она давно, — спокойно отвечает она. — Сварила на третьем курсе. Просто хотела проверить, получится ли. — Отлично. Значит, старая Сыворотка правды. Ещё хуже. — Сыворотка правды не портится после разлива. Ты и сам это знаешь. Глаза Малфоя сужаются. — Можно мне всё-таки объяснить? Я бы с удовольствием. — Да заткнись ты, — шипит Малфой. Есть идея получше. Почему бы тебе не научиться быть с ней вежливым? — Вежливым? Ты? Даже больше, чем ты — маленький девственник с поправкой на обстоятельства. Она громко прочищает горло и приподнимает бровь. Малфой осекается на полуслове. — Пожалуйста, — тихо говорит она. — Это может быть полезно для нас. Малфой молчит. Просто кипит внутри, опираясь на кулаки и разминая пальцы — что-то вроде молчаливого согласия. — Ты однажды сказал в пылу, признаю, что, возможно, только Сыворотка правды и способна заставить нас доверять друг другу. И… я думаю, ты был прав. Он щурится, пытаясь вспомнить. Она буквально чувствует, как его мысли откатываются назад, находя тот самый момент. Похоже, он тоже его не забыл. …Мы так никуда не придём, Грейнджер. Ты такая же сложная, как и я. И что ты предлагаешь? Напоить меня Сывороткой правды, а потом трахнуть?... Присутствие волка мгновенно оживает, теперь уже не просто заинтересованное. Захваченное. Румянец снова заливает Малфоя. Он резко отводит взгляд, уставившись на флакон в её руке. — Мне не следовало это говорить. Я… — он тяжело сглатывает. — Я не думал, что ты воспримешь это всерьёз. — Я не так это поняла, — говорит она, уловив ход его мыслей. — По крайней мере, не буквально. Я имею в виду… я не думаю, что нам стоит… Она осекается, во рту вдруг становится сухо. — Я не говорю, что мы должны заниматься сексом. Я просто думаю, что это не такая уж плохая идея, убрать возможность лгать. Для нас обоих. Мы могли бы выпить Сыворотку правды и просто… попробовать поговорить. Задать вопросы. Узнать друг друга. С каждым словом она нервничает всё сильнее. — Это было бы… упражнение на доверие. — Упражнения на доверие не работают, если вы даже не доверяете друг другу настолько, чтобы их попробовать. — Я могла бы доверять тебе… — тихо говорит она, и в голосе слишком явно звучит надежда. — Думаю. С определёнными границами. — Границами? — Да. — Она убирает выбившийся локон за ухо. — Они будут у нас обоих. Темы, которые под запретом. Вопросы, которые мы обещаем не задавать. О, это звучит занимательно… — лениво тянет волк. Похоже, Малфой даже не замечает, что уже втянулся, первое условие он выпаливает сразу же, как слышит голос Волка. — Ты не задаёшь ему вопросов. Нельзя. Он не участвует. По связи вспыхивает белая, режущая ярость Волка — острая, как лезвие. — Малфой, если ты участвуешь, он всё равно будет рядом, — она смягчает голос, стараясь звучать спокойно. — Вы двое… вы одно целое. — Мне всё равно, — жёстко отвечает Малфой. — Ты не спрашиваешь его. И он не отвечает. — Он может просто смотреть? Мягкое чувство одобрения гасит ярость Волка, словно его тронуло, что она за него вступилась. Челюсть Малфоя напрягается, из груди вырывается резкий выдох. — Я не могу запретить ему смотреть. — Значит, ты согласен? Он колеблется, сцепляя пальцы, будто сам не понимает, как вообще оказался в этой ситуации. И почему его хоть немного тянет согласиться. В конце концов он решает подстраховаться: — У меня есть ещё условия. — Это… да, конечно, — она старается не показать радость, борется с улыбкой, поудобнее устраивается на подушках и скрещивает ноги. — Конечно. У меня тоже. Малфой внимательно смотрит на неё. — Какие? Она думала об этом не раз, если быть честной. Всё уже было решено. — Ты не спрашиваешь о Гарри и Роне. И не спрашиваешь о моих родителях. — Почему? — Потому что ты можешь быть грубым. — Ещё что-нибудь? — хмуро спрашивает он. — Ничего о бывших. Пауза. Малфой почти кивает и вдруг замирает, будто услышал не то. — Бывших? — его поза резко меняется. Плечи напрягаются. — Я думал, был только один. — Да, — быстро поправляется она. — Я сказала в общем. Но да, один. И о нём спрашивать нельзя. — Почему? — По-моему, ты только что сам показал почему. Волк тихо усмехается. По лицу Малфоя видно — это условие его раздражает куда сильнее, чем он хотел бы признать. — Ну? — она приподнимает брови. Он долго смотрит на неё, потом выдыхает: — Ладно. — Хорошо. Какие у тебя? Раздражение постепенно сходит, уступая место сосредоточенности. Он не меньше полуминуты смотрит на флакон, будто в нём отражаются все возможные последствия. В итоге называет четыре запретные темы. Его семья. Волк. Всё, что связано с уродливой Меткой на его руке. И Фенрир Грейбек. Последнее заставляет её едва заметно вздрогнуть. Она подавляет разочарование, не позволяя ему проступить. Даже если эти условия вычёркивают половину вопросов, которые она хотела задать, она напоминает себе: уже то, что он согласился, почти чудо. — Хорошо, — говорит она, ставя флакон между ними. — Я выпью половину, ты — половину. — Подожди. Малфой неожиданно поднимается и начинает пробираться через подушки к постаменту, где стоит граммофон. Несколько секунд он просто смотрит на него, затем достаёт палочку. — Что ты делаешь? — Как он работает? Она поднимается следом, удивлённо фыркая. — Ты… хочешь включить музыку? — Да. Похоже, это меня успокаивает. А если уж мы собираемся играть в эту нелепую игру… — он раздражённо постукивает палочкой по основанию граммофона, будто тот обязан ему подчиниться, — …мне придётся сохранять спокойствие. — Он механический, — спокойно объясняет она. — Без магии. Вот. Она подходит ближе, мягко оттесняет его плечом и поднимает иглу с пластинки, игравшей ночью. — Что хочешь послушать? — Что угодно, — отвечает он. Это скорее вздох, чем ответ. — Что угодно? — У тебя нормальный вкус. Она позволяет себе лёгкую улыбку. Решает принять это за комплимент, даже если он и не задумывался как таковой. В её руках пластинка меняется, она выбирает Disintegration, и Малфой смотрит, почти заворожённо, как она ставит её на диск. Когда они снова устраиваются на полу, это уже не случайность. Это напоминает ей тот давний вечер в нише. Ночь, когда она увидела Рона с Лавандой. Тогда они сидели друг напротив друга, как шахматисты. Просчитывали ходы. Выручай-комната, как всегда, предусмотрительна — перед каждым, как иронично, появляется по тонкому бокалу для шампанского, будто им есть что праздновать. Она аккуратно выравнивает уровень жидкости, давая понять, что играет честно. Даже накладывает заклинание, чтобы бесцветная Сыворотка правды разделилась между ними совершенно поровну. За все годы, что она её хранила, ей и в голову не приходило, что она применит её к Малфою. И уж тем более к себе. Часть её, наверное, всегда думала, что не применит вовсе. — За нас, — говорит она, поднимая бокал и стараясь не выдать дрожь. Это была её идея. Она не имеет права нервничать. — За нас, — повторяет Малфой куда менее уверенно, касаясь её бокала своим. À ta santé, — лениво мурлычет волк, звуча самым довольным из всех. И они пьют. Сначала всё почти безболезненно. Самое неприятное — лишь странный привкус зелья на языке. По негласному соглашению они начинают с безобидных вопросов, по крайней мере, в первые полчаса. — Твоё второе имя? — Джин. — Джин? — Да. А что? — Тебя зовут Гермиона, а второе имя просто Джин? — Прости, что разочаровала. — Я не разочарован. Просто не ожидал. — Кем ты хотел стать в детстве? — Мастером волшебных палочек. — Серьёзно? — Это так удивительно? — Да. — Не знаю. Меня всегда завораживало искусство создания палочек. — Завораживало? Больше не завораживает? — Мастера палочек не относятся к высшему свету. — Понятно. Она узнаёт о нём многое, пусть и то, что лежало на поверхности. В детстве он дважды сломал большеберцовую кость за один день, играя в квиддич. Предпочитает кофе чаю. А его любимый город — Венеция. В ответ она признаётся, что страдает тяжёлой клаустрофобией. Что её любимые фрукты — сливы. И да, однажды она списала на экзамене. Это признание повергает Малфоя в долгую, почти философскую тишину. Волк держится в стороне, наблюдая с ленивым удовольствием, изредка вмешиваясь. Он непременно уточняет, какой оттенок коричневого нравится Малфою больше всего — тот самый кофейно-махагоновый цвет её глаз, когда на них падает свет. И Малфой, связанный Сывороткой правды, не может отрицать, хотя и произносит это с болезненной, кислой интонацией: — Раньше был голубой. До её следующего вопроса это было самым откровенным, к чему они подошли. И, возможно, она слишком расслабилась и язык развязался сам. — Почему ты пришёл сюда сегодня утром? Они лежат на подушках, глядя в потолок в разные стороны. Малфой крутит палочку между пальцами, время от времени случайно задевая её ступню своей. — Чтобы увидеть тебя. — Да, это я понимаю. Но почему ты хотел меня увидеть? — Потому что ты осталась со мной на ночь. Иногда он отвечает коротко, как она и ожидала. Но иногда продолжает. — Вчера я был с тобой холоден. Хотел держать тебя на расстоянии, даже если физически не мог. Не хотел кормиться. Не хотел тебя видеть. Не хотел думать об этом. Хотел просто пережить полнолуние один. Он перекладывает палочку в другую руку. — Но ты не позволила. Ты была шумной, со своей маггловской музыкой. Такой же шумной, как тогда, когда ворвалась в мою жизнь. И каким-то образом ты отвлекла меня от холода и от темноты. От этого мерзкого запаха Визжащей хижины. Я не знал, что хочу, чтобы кто-то сделал это. И уж точно не думал, что этим кем-то окажешься ты. Она решает, что он закончил, потому на мгновение замолкает. Но он не заканчивает. — Я всю ночь думал о тебе. И сам этого не ожидал и не планировал. Обычно мысли о тебе меня раздражают, но в этот раз — нет. Я начал считать расстояние между этой комнатой и Визжащей хижиной. Всю ночь думал только об этом. Это далеко. Ты знаешь, сколько там шагов? — Нет, — тихо отвечает она. — Примерно три тысячи шесть. Я считал по дороге обратно. И где-то на середине понял, что мне совсем не нравится мысль о трёх тысячах шести шагах между нами. Между нами. — Поэтому я пришёл сюда сократить расстояние. В его голосе появляется едва уловимая нота — недовольство собой. Слишком много сказал и открылся. И кажется, он замирает, затаив дыхание, ожидая её ответа. Но ей нечего сказать соразмерно этому, что не прозвучало бы бледно. — Твоя очередь, — шепчет она. Ему нужно выровнять счёт. Слишком уязвимым он себя чувствует. — Как часто ты обо мне думаешь? Вот он. Первый вопрос, на который ей хочется солгать. Мозг уже находит безопасное «иногда», но губы предают её: — Постоянно. Палочка замирает между его пальцами. Музыка глухо стелется по комнате, тяжёлый ритм Prayers for Rain заполняет паузу. — О чём? Нет. О боже, нет. Это будет катастрофа. Она отчаянно ищет что-то безобидное и при этом правдивое. — Я… переживаю. О полнолунии и.. — Меня не интересуют переживания, — говорит он обманчиво спокойно. — Что ещё? Нет. Нет, нет. — Я думаю о твоих снах. О тех, которые видела. — Что ещё? Чёрт. Она пытается найти в волке поддержку, но на этот раз он принял другую сторону. Его присутствие тяжёлое и напряжённое, ему тоже любопытно. — Я думаю о той ночи… в лесу. Когда мы бежали от... — Что ещё, Грейнджер? — Пожалуйста, не надо, — шепчет она, пытаясь удержать слова. — Ты не говорила, что это под запретом. — Я знаю, но... — О чём ты таком думаешь, что боишься сказать? — безжалостно продолжает он. — Что не хочешь произнести вслух? — Я хочу, чтобы ты чаще ко мне прикасался. Он приподнимается, чтобы посмотреть на неё, но она не решается ответить тем же. Впивается взглядом в потолок, потому что знает: это ещё не всё. Чувствует, как зелье тянет из неё правду, как слова поднимаются к горлу, как холодная змея. — Это тяжело — всё время быть той, кому нужно больше. Всё время чего-то хотеть и чувствовать, что нельзя просить, потому что ты не хочешь этого давать. Теперь он полностью вовлечён. Она чувствует, как учащается его пульс. Тепло внизу живота. Тонкий электрический ток вдоль позвоночника. — Чего именно я не хочу тебе дать? Как она могла не предусмотреть этого? Не подумать, что он воспользуется. Что заставит её сказать. — Ответь, — говорит он, и мягкость его голоса совсем не совпадает с тем, что за ней стоит. — Тебя, — выдыхает она сквозь зубы. — Ты не хочешь отдавать себя. — Что ты имеешь в виду? Щёки горят от злости и от стыда сразу. — Ты не хочешь со мной спать. — Скажи иначе. Вот теперь она понимает, каково это, когда над тобой смеются изнутри. Сволочи. Оба. — Ты не хочешь со мной трахаться. — Иначе, — требует он. — Ты не хочешь меня трахать, — наконец вырывается у неё, яростно. — Быть во мне. Как хочешь это называй, проклятье. Ты этого не хочешь так же сильно, как я. Она закрывает глаза, раздавленная унижением. Хочет, — почти ликующе шепчет волк. — Замолчи, — резко бросает Малфой. — Я сам за себя отвечу. Нет. Она не даёт ему такой роскоши. Он столкнул разговор под откос так быстро, что она едва успела безжалостно понять. Если он решил играть грязно, она сыграет так же. Она резко выпрямляется и смотрит ему прямо в глаза. — А ты, Малфой? Его язык застывает на полуслове — Сыворотка правды не позволяет отвечать, пока вопрос не прозвучит полностью. — Что ты слишком стыдишься сказать мне? — нет, это слишком мягко. — В чём ты скорее умрёшь, чем признаешься, что хочешь? Она чувствует, как опасная, жуткая улыбка волка расползается от уха до уха. Малфой вместо румянца резко бледнеет. — Ну же, — теперь она улыбается. — Отвечай. Сколько у тебя времени? — смеётся волк. — Значит, не одно желание… — она складывает руки на коленях и наклоняется к нему. — Давай, Малфой. Чего ты хочешь больше всего? Я жду. Его пульс колотится, как у загнанного зверя. Глаза чуть расширены. Рот приоткрыт. И медленно краска возвращается к щекам. Красиво. Будто на чёрно-белое полотно наносят цвет. — Я хочу, чтобы они знали, — шепчет он. Интересно. — Кто? — Твои друзья, — в голос возвращается жёсткость. — Поттер. Уизли. Все ваши гриффиндорские святые. — Что именно ты хочешь, чтобы они знали? Он не выбирает говорить или нет. Он выбирает — как. И Малфой, оставаясь собой, произносит: — Что я был с тобой. А потом, сквозь стиснутые зубы: — Что ты моя. Что сама природа забрала у них их самую светлую ведьму и связала со мной навсегда. Я хочу, чтобы они знали — чтобы каждый раз, глядя на тебя, они представляли следы, которые я оставил. Настоящие. И те, которых не видно. Каждый кусочек тебя, к которому я прикасался — всё, что я испортил, всё, по чему прошёлся языком. Я хочу, чтобы им становилось дурно от мысли о девушке, которая ради них делала всё, лежащей подо мной. Кричащей для меня. Хочу, чтобы это разъедало их изнутри. Она откидывается назад. На мгновение без слов. Потерянная. Её разрывает надвое. Одна часть хочет впитать каждое его слово. Другая — слишком хорошо понимает, что он на самом деле говорит. — Это вообще не про меня, — ровно произносит она. Малфой, всё ещё немного сбитый дыханием после своей вспышки, смотрит на неё с недоумением. — Что? — Это обычное школьное соперничество. Мальчишки, которые пытаются переплюнуть друг друга. Твоё желание ранить соперников не имеет ко мне никакого отношения. А я спрашивала о себе. — Это и есть про тебя, — начинает он, но она спокойно перебивает, и вдруг чувствует, что снова держит ситуацию в руках. — Нет. Не про меня. Так что спрошу ещё раз, Малфой. Чего ты боишься сказать мне? Пауза. И уже жёстче: — Чего ты хочешь от меня такого, о чём не можешь заставить себя попросить? Он напрягается и вздрагивает. Зажмуривается, будто пытается удержать слова внутри, остановить их любой ценой. Но они всё равно прорываются. — Я хочу, чтобы ты делала мне больно, — выдыхает он почти неслышно. Улыбка исчезает с её лица. — Что? Горло Малфоя дёргается, когда он сглатывает и заставляет себя повторить: — Я хочу, чтобы ты делала мне больно. — Просто… больно? — она запинается. — В смысле… во время..? Он кивает сквозь собственную гримасу — выглядит так, будто вот-вот развалится. — Ты… мазохист? О да, — язвит Волк. — Разве это не прекрасно? Тебе бы видеть, что у него в голове, парамур. Совершенно испорченный мальчик. Проведи лезвием по коже — и он будет петь сутками. Это совсем не то, чего она ожидала. Любопытство вспыхивает в ней резко, как пожар. Ей хочется подробностей. Хочется спросить ещё. Хочется понять. Но Малфой выглядит настолько уничтоженным, что его, кажется, сейчас вывернет. И это не то, чего она хотела. — Что ещё? — спрашивает она мягче. — Кроме этого. На этот раз он не выдерживает даже секунды. Сыворотка правды становится беспощаднее, чем сильнее сопротивляешься. Он опускает лоб на колени и говорит в пол между ними: — Я хочу твой рот на себе. Боже. Он произносит это почти отчаянным, надломленным стоном. — Я не знаю, как это… поэтому не могу даже представить. Не могу фантазировать, потому что не знаю, как это ощущается. Но я не знал, как об этом попросить. А после той ночи… я подумал, что мы никогда… Пауза. Судорожный вдох. — Что мы больше никогда не попробуем ничего подобного. Волк подхватывает: Ты бы видела зависть в его глазах. Слизеринцы любят болтать за чаем, и каждый раз, когда разговор заходит о том, что кто-то встаёт на колени, он думает о тебе. Малфой весь в испарине, его шатает. Живот будто сжимается в узел. Резкий, дрожащий выдох вырывается из груди, и он вскакивает, начиная метаться, сжимая и разжимая пальцы. Сколько раз он почти решался сказать это. Сколько раз я подталкивал его быть смелее. Но он слишком боится. Малфой опирается спиной о стойку граммофона, скрещивает одну руку, другой подпирает её и прячет лицо в ладони. Живое воплощение стыда. Он хотел попросить тебя об этом каждый раз, когда ты была рядом, но он так и не... — Попроси меня сейчас. Слова резко вырываются сами, без возможности удержать. Потому что она видит, как он сжимается. Слышит, как он раз за разом распинает себя, и из-за вот этого. Она понимает, что не выдерживает. На звук её голоса Малфой поднимает голову из ладони и смотрит на неё сквозь растопыренные пальцы. — Что? — Попроси… — слова вязнут на языке, скользкие от нервов. — Попроси меня. Дрожа, он убирает руку от лица и вцепляется в край стойки за спиной. Попроси её, — рычит волк. Это словно бьёт его током и слова срываются: — Ты… ты будешь? — Буду что? Он снова тяжело сглатывает, зажмуривается. Костяшки белеют, вдавливаясь в дерево. Он сам не понимает, его сейчас больше трясёт от желания или от ужаса. Голос дрожит в любом случае. — Возьмёшь меня в рот? Слова спутанные и слишком быстрые. Попроси красиво. — Пожалуйста. На этот раз он не сопротивляется. Не спорит. Просто повторяет: — Пожалуйста… пожалуйста… Голодный, надломленный голос — такой, что у неё перехватывает дыхание. Такой, от которого, будь она на ногах, она бы, наверное, опустилась на колени автоматически. С пола, где она сидит, это звучит как зов. Как мольба, от которой тело тянется вперёд раньше, чем успевает догнать разум. Осторожно она переползает по подушкам к нему и останавливается, когда её ладони оказываются по обе стороны от его ступней. Пока его глаза закрыты, ей удаётся сохранить самообладание ещё пару секунд. Но в тот миг, когда она опускается на колени и тянется к застёжке его брюк, из его груди вырывается резкий вдох и она вдруг ловит на себе его взгляд. Этот взгляд… Ей кажется, он способен её уничтожить. Когда она пыталась сделать это однажды, в ту ночь с Виктором, он смотрел на неё иначе: с радостным возбуждением, с нетерпением. Малфой смотрит на неё с покорностью. Он смотрит так, будто стоит на краю обрыва и готов отдать всё: гордость, принципы. Весь свой внутренний бой —одним быстрым, смертельным шагом. А его мысли, как кладбище, усыпаны костями всего, от чего он отказывается прямо здесь, в эту секунду. не должен был о чём я вообще думал какой в этом смысл я был идиотом я был идиотом я был таким чёртовым идиотом посмотри на неё Она делает вдох, тщетно пытаясь унять бешено колотящееся сердце, пока они смотрят друг на друга. Застывший Малфой, кажется, вообще перестаёт дышать, с расширенными глазами, словно окаменевший. — Ты правда этого хочешь? — спрашивает она, останавливаясь, когда пуговица его брюк уже наполовину расстёгнута. Он моргает. Возвращается в тело. Прикусывает нижнюю губу и яростно кивает. Она не отводит взгляда, когда тянет молнию вниз, звук почти тонет в музыке. — Ты потом будешь делать вид, что этого не было? Паника вспыхивает в его глазах. Он резко мотает головой. Скажи словами. — Н-нет. Нет, не буду, — выдыхает он, запинаясь. Её пальцы скользят под пояс его брюк и про себя она благодарит ведьму, создавшую Сыворотку правды. — Ты не воспользуешься этим против меня? — Никогда, — вырывается у него резким, безоговорочным выдохом. Сыворотка не заставляет держать обещания, но она обнажает истинные намерения. И сейчас намерения Малфоя впервые чисты. Даже без зелья она видит это в его раскрытых глазах — уязвимых, будто содранных до живого. Его пугает, насколько сильно он этого хочет. И быть желанной неожиданно приятно. Подкреплённая этой уверенностью, она отводит его брюки в сторону и освобождает его. Глаза её чуть расширяются, кажется, она на секунду забыла о вполне ощутимой разнице в размерах. Полностью возбуждённый, он выглядит так, что она не сразу понимает, что вообще сможет с ним сделать. Не бойся, мягко шепчет волк. — Она… — Малфой задыхается. — Она боится? — Я не боюсь. Покачав головой, она собирается с духом и берёт его в руку. Напоминает себе, что для него это впервые, и он вряд ли заметит, если она будет не слишком умелой. По связи его мысли вспыхивают хаотично, обрывками: чёрт руки тёплые не знаю как надо ли трогать её потеряю контроль а если Уголок её губ дрогнул, когда она подняла на него взгляд и медленно провела рукой вверх и вниз. Осторожно. Бережно. — Да, — тихо говорит она. — Ты можешь меня трогать. Его грудь ходит ходуном. — Как? Поддержи её подбородок одной рукой. Другой убери волосы — аккуратно. На этот раз волк говорит без привычной насмешки. И впервые Малфой не спорит. Его чуть шершавая ладонь скользит по её щеке, спускается к челюсти. И она вдруг осознаёт, что чувствует под чарами рельеф рун Погружения. Другой рукой он пытается собрать её локоны, отводя назад, но пряди всё равно выскальзывают, падая к вискам. — Прости, — шепчет она. — Их слишком много. — Не надо, — Малфой качает головой, тяжело сглатывая. — Не извиняйся. Она снова опускает взгляд, будто так можно спрятать румянец. Проводит по нему ещё раз, и её внимание приковывает прозрачная капля, появляющаяся на кончике. Горло тут же пересыхает. Подведи её ближе. Давление почти неощутимо, лишь призрачный намёк у её челюсти. Она инстинктивно приоткрывает рот и закрывает глаза, позволяя языку коснуться вены под головкой. И сразу те оцепеневшие, лихорадочные мысли рассыпаются, словно искры. Исчезают, уступая место густому, медленному туману. И ей вдруг нравится мысль, что она может дать ему покой. Расслабив челюсть, она раскрывает рот шире, и волк мягко подсказывает ему податься вперёд. Медленно. По чуть-чуть. Осторожно. Хорошо. Будь нежным. Очень нежным. Он нежен до невозможности. Его пальцы в её волосах не сжимаются сильнее ласки самого нежного любовника, прикосновение к её челюсти почти невесомое. И это пугает её, потому что такая мягкость отдаёт ей всю власть. Оставляет всё у её ног. В её руках. Наверное, потому и к месту нетерпение Волка. Сомкни губы вокруг нас, парамур, — тянет он тихо. Нас. Нас. Она повинуется, не в силах взять его полностью, лишь наполовину, но ей нравится, какая у него тёплая, гладкая кожа на губах. Плоской стороной языка она проводит по венам, стараясь не улыбнуться, когда он резко вздрагивает, ударяясь поясницей о стойку граммофона. Обхватив основание рукой, она ласкает то, до чего не достаёт ртом, и, освоившись с ощущением и весом, втягивает щёки. Его ладонь срывается с её подбородка — по комнате прокатывается сдавленный звук поверх музыки, когда он отчаянно хватается за стойку за спиной, пытаясь удержать равновесие. Следом вырывается красивый, громкий стон, и она чувствует, как он запрокидывает голову, успевая заметить линию его обнажённого горла. Пожалуйста, думает она. Немая молитва. Пусть он будет таким же живым, таким же звучащим. Виктор был молчалив. Его одобрение приходило потом, а тогда она не знала, что делает правильно, а что нет. А Малфой стонет. Он всхлипывает, дрожит, пальцы срываются каждый раз, когда она поднимается губами вверх и снова опускается. Через связь она чувствует эти рваные всплески удовольствия у себя внизу живота. И всё же он так внимателен. Так щедр — делится этим вслух, а не только внутри себя. Но дело даже не в том, что ему хорошо. Дело в чистых, звериных звуках, которые он издаёт, до невозможности возбуждающих. От них у неё подкашиваются колени. Это похоже на кормление — слушать, как он теряет себя. Вот в чём правда. Ты кормишься, — тянет Волк хрипло, рассеянно, чуть задыхаясь. — Оба. Разве ты не чувствуешь, как становишься сильнее? Нет. Она чувствует себя слабее, чем когда-либо. В том смысле, что сейчас сделала бы что угодно, что угодно, лишь бы снова услышать эти звуки. Для неё это музыка. Она полностью во власти его реакции. С приглушённым стоном, прижавшись к нему, она берёт его так глубоко, как может выдержать, и Малфой резко втягивает воздух. Его уводит в сторону так сильно, что локоть задевает граммофон: игла перескакивает назад, начиная повторять предыдущую дорожку, а потом механизм даёт сбой — музыка замедляется вдвое. И тягучие, искажённые ноты Lullaby разливаются по комнате, словно странный дурман. Хочешь, я остановлюсь? — спрашивает она мысленно, чувствуя, как он начинает рассыпаться. — Не останавливайся, — выдыхает он вслух. — Н-не надо. Не останавливайся. Не надо, — вторит волк. И уже потом она понимает: именно в этот момент всё и ломается. Когда она чуть отстраняется, позволяя языку скользнуть вдоль него вверх, Малфой вдруг перестаёт дрожать. Поднимает голову, больше не опущенную, и смотрит на неё сверху вниз. А мягкое удерживание в её волосах превращается в уверенный, контролирующий сжатый кулак. И когда она открывает глаза...она видит Волка. Малфой отступил. Она резко отдёргивается, задыхаясь, но волк перехватывает её руку прежде, чем она успевает полностью отпустить его, направляя движение, усиливая хватку. — Где… — ей приходится сглотнуть пересохшим горлом. — Где Малфой? Тёмные глаза Волка мягкие. Влажно блестят в свете. — Он был на грани, — тянет он своим густым, вязким голосом. — Так что я вмешался. — Он… — голос снова сбивается, потому что Волк продолжает вести её руку вверх и вниз. — Он с этим согласен? — Я просто даю ему перевести дыхание. Свободной рукой он касается её губ, большим пальцем оттягивая нижнюю. И ей это нравится — хотя она не уверена, что имеет на это право. Старается не податься навстречу. — Ты вернёшь его? — Конечно. Большой палец нажимает сильнее, раздвигая её губы и скользя внутрь. Ложится на язык. — Скажи, что тебе не страшно остаться со мной… — шепчет он. — Совсем ненадолго? Она ёрзает на коленях, вынужденно сжимая бёдра. Нет. Он улыбается снисходительно и медленно подводит её обратно к себе, убирая палец и заменяя его собой. — Ты же знаешь, я никогда не причиню тебе вреда. Знаю. Он направляет себя ей в рот так, будто врач даёт лекарство, сопровождая это тихими, красивыми словами. Будто это исцеление. Будто он лечит её. И там, где Малфой не мог заставить себя добавить давления, волк берёт ритм под контроль. Собирает её волосы в кулак у основания черепа и с каждым движением вниз подталкивает взять глубже. Шепчет: — Хорошая девочка… Да… Вот так… Слова ложатся, как чары. Ощущение невозможное. Чувствовать то, что чувствует он, поверх того, что чувствует она сама, и ещё его одобрение сверху, как последняя капля. Оргазм в нём нарастает, как вода перед кипением. Каждое ласковое слово становится всё более рваным, всё более с придыханием. И когда она через минуту поднимает взгляд, видит его с закрытыми глазами — ранний всплеск удовольствия выбивает из груди резкий вдох. Она сильнее втягивает щёки, проводит языком, поднимаясь к головке, не отрывая от него взгляда. Он чувствует её взгляд. Серые глаза распахиваются и находят её — растерянные, всё ещё захваченные волной. Глаза Малфоя. Интересно, он вообще понял, что его не было? Запыхавшийся, раскрасневшийся, он говорит сбивчиво, неловко: — Я сейчас… кажется… — вдох и стон сливаются воедино. — Кончу. Я сейчас кончу. И к её удивлению, он отпускает её волосы и берёт её лицо в обе ладони. Осторожно отстраняет от себя. Между ним и её губами тянется тонкая блестящая нить. — Чёрт, — выдыхает он, заметив это, перехватывая себя рукой и начиная двигаться быстрее. Она хмурится смущённая, почти обделённая. — Малфой… дай мне... — Открой рот, — перебивает он, задыхаясь. — Пожалуйста. Открой. Я хочу видеть твой язык. Это так просто. Слишком просто. По его просьбе она запрокидывает голову, размыкает губы и высовывает язык, будто предлагая его в дар. И, должно быть, ему нравится этот вид, потому что последние остатки контроля исчезают. Звук, который он издаёт, больше похож на всхлип, почти на рыдание и, оттолкнувшись от стойки, он подаётся вперёд. Густое, тяжелое тепло разливается по её языку. Это… неожиданно прекрасно. Она знала, каким это должно быть. Ожидала горечи, чужого привкуса, липкого послевкусия. Была к этому готова. Но она — парамур. И для неё это вкуснее крови. Сладкое и горькое одновременно. Запретное. То, что не предназначено для того, чтобы его пили. Если бы волк заговорил на несколько секунд позже — она бы проглотила. Не глотай. Она втягивает язык, склоняет голову вперёд и открывает глаза. Малфой смотрит на неё сверху, через полуприкрытые веки, грудь тяжело вздымается. Не глотай, — повторяет Волк, чувствуя, как у неё сжимается горло. Даже мысленно её голос плывёт от эйфории: Что ты хочешь, чтобы я сделала? Отдай ему. Малфой резко замирает. Их взгляды встречаются. В его глазах многое: растерянность, возбуждение, уязвимость. Но нет отвращения. Нет отказа. И она поднимается. По тону волка понятно, Малфой не до конца готов. Она думает, что придётся подойти осторожно, спросить глазами, принять возможность, что он отшатнётся. Но он сам хватает её за край футболки и рывком притягивает к себе, выбивая воздух из лёгких. Капля срывается с уголка её губ, когда она ахает, и именно её он забирает первой. Удерживая её подбородок, он слизывает остаток с кожи и втягивает её нижнюю губу в рот. Глухое одобрение Волка прокатывается внутри — низкое и довольное. Заставь его проглотить. Ей не приходится заставлять. Малфой сам языком с жадностью собирает всё, что может найти в её рту, будто боится упустить хоть что-то. И она думает: что это за инстинкт? Что заставляет его хотеть этого так же сильно, как и её? Глотай. Он отвлекается на поцелуи, переливает часть обратно ей в рот, чтобы провести языком — и потом снова забрать. — Глотай, — шепчет она ему в губы. Он глотает. И на этот раз, когда вспыхивает ослепительный свет, он вспыхивает изнутри.

***

Она принимает душ наспех и спускается к завтраку немного оглушённой, мысли разбегаются, не давая ухватиться ни за одну. Дело не в том, что она не может изучить этот свет. Просто изучать нечего. Какой бы ни была его природа, она чувствует: он связан с бисектом. С их связью. С ними двумя. Но оба раза, когда они видели его, причиной было... Она краснеет, едва не оступившись на лестнице. Телесные жидкости. Пусть так. Причиной были телесные жидкости. А это, как ни крути, не та тема, по которой можно открыть справочник и найти ответ. На этот раз всё выглядело иначе. Без светящейся эфирной фигуры перед ними. Без нечеловеческого силуэта. Свет вспыхнул под самой кожей — ослепительный, как дневной, будто их тела на мгновение стали прозрачными. Им пришлось отшатнуться, закрывая глаза, а когда она убрала ладонь — всё уже исчезло. Так быстро, что можно было бы списать на обман зрения. Но она знает, что видела. И единственное объяснение Волка прозвучало потом — восторженным, захмелевшим шёпотом: Наша связь крепнет. С тех пор он молчит. Малфой после этого тоже почти ничего не сказал. Молча поправил одежду, на щеках ещё держался румянец. Он не заговорил первым. И в конце концов она не выдержала. — Это было… — ей пришлось дважды прочистить горло. — Этого хватило? Звук его внезапного, растерянного смеха она, наверное, будет помнить годами. Так же, как и взгляд, которым он тогда на неё посмотрел. — Грейнджер, я ног не чувствую. Где-то под рёбрами у неё вспыхнула тихая, электрическая гордость, и этого оказалось достаточно. У дверей Выручай-комнаты они разошлись, и она всё-таки оглянулась через плечо, о чём теперь немного жалеет. Он это заметил. Кажется, всё изменилось. За какие-то сутки в их связи что-то сдвинулось. Словно застрявшая шестерёнка наконец сорвалась и снова начала крутиться. Войдя в Большой зал, она садится напротив Гарри и Рона и начинает накладывать на тарелку всё сладкое, всё покрытое глазурью, до чего может дотянуться. Из Выручай-комнаты она вышла с ощущением сладкого подъёма и отчаянно хочет его сохранить. — Сегодня тянет на сладкое? — усмехается Рон. Гермиона кивает и улыбается в ответ без капли раздражения, ни сейчас. Даже несмотря на то, что Лаванда, как обычно, вцепилась в его руку. Она как раз наливает себе чай, когда рядом громко прокашливается Джинни. Гермиона поворачивается и видит, что многозначительный взгляд рыжей требовательно устремлён на Рона. Сам Рон внезапно выглядит неловко. — Эм… кстати, Гермиона — мы, э-э… Лаванда вздыхает и закатывает глаза, отпуская его руку, чтобы намазать тост маслом. — Мы сожалеем, что донимали тебя из-за шрамов, — говорит она. Брови Гермионы поднимаются почти к линии волос. — Да, правда, — быстро добавляет Рон. — Мы слишком давили. — Я тоже извиняюсь, — тихо говорит Гарри, опираясь щекой на ладонь. — Не знаю, зачем так на тебя наседал. В последнее время я был сам не свой… Просто хотел понять, что случилось. Ты говоришь, что ничего,я знаю. В общем… прости. Джинни наклоняется вперёд и извинения сыплются со всех сторон. Где-то внутри Гермиона даже жалеет, что Невилла нет за столом и он этого не видит. — Мы просто волновались, — мягко говорит Джинни, слегка толкая её плечом. — Думали, тебе сделали больно. Гермиона отвечает тем же и улыбается. Будто тяжёлый камень свалился с груди. Откусив мадленку, она тянется к сахарнице. — Мне сделали больно. Несколько долгих секунд она не замечает повисшей тишины. — Тебе… сделали? — осторожно спрашивает Гарри. — Да, — отвечает она, медленно размешивая сахар, пока кристаллы полностью не растворяются в чае. — Сильно. Мадам Помфри сказала, что мне повезло остаться в живых. — Что? — Что случилось? И только начав следующую фразу, она вдруг понимает, что говорит это вслух. — Была полная луна. И я пошла ему помочь. В этот момент кровь отливает от её лица. Ложка выскальзывает из пальцев и тихо звякает о блюдце. Она медленно, слишком медленно поднимает голову и встречается взглядом с Гарри. Она забыла. Сыворотка уже должна была перестать действовать. Но после всего случившегося она просто забыла, что вообще её принимала. И времени вскочить и уйти у неё нет. — Кому помочь? — тихо спрашивает Гарри. Она прикусывает язык до боли, пальцы сжимаются в кулаки на столе. Паника перехватывает горло, будто невидимая рука сжимает его изнутри. Она сопротивляется изо всех сил, напрягается всем телом, задерживает дыхание, пытается удержать слово. Но оно всё равно неотвратимо вырывается. — Малфою, — произносит она. И всё кончено.