Don't Look Back / Не оглядывайся

Она чувствует себя так, как, наверное, чувствует солдат, когда каблук сапога задевает растяжку. Назад не шагнуть — не назвать это ошибкой, не рванув всё к чертям. Сыворотка не позволит. И на мгновение она вообще перестаёт двигаться. Не моргает. Не дышит. Сидит одна, будто прямо на взрывчатке. Брови Гарри тяжело сдвинуты над очками; во взгляде то ли растерянность, то ли уже ярость, и граница между ними стирается с каждой секундой. Рон рядом выпрямляется, стряхивая сонливость, а Лаванда с тихим ахом сильнее сжимает его руку. Джинни подаётся вперёд, намеренно оказываясь в поле её зрения. — Что ты имеешь в виду — Малфой? — Причём здесь Малфой? — почти выплёвывает Гарри. Вязкая и неумолимая сыворотка правды тяжело переворачивается в желудке. У неё остаются считанные секунды, чтобы ухватиться за единственный выход. Она резко выдёргивает палочку из кармана и под столом вонзает её кончик себе в бедро. Отводит взгляд, губы едва шевелятся: — Aphasius. Опасное заклятие. Даже в спокойный день. А сейчас тем более. Но взгляд Гарри опаснее. И в тот самый миг, когда магия входит в кровь, она словно ножом перерезает связь между мыслью и языком. Ответ, тот самый, роковой, рвётся к губам. Она чувствует это почти физически. Но по дороге он ломается, искажается, рассыпается. Тело пытается облечь мысль в слова и не справляется. Несколько секунд тишины. Она ощущает, как сознание спотыкается о само себя. И когда слова всё-таки срываются, в них нет смысла. Ни связи. Ни логики. — Дей… в притворстве… бури… — вырывается у неё. Облегчение накрывает мгновенно, когда ярость в глазах Гарри сменяется недоумением. — Гермиона? — Он наклоняется вперёд, всматриваясь в неё. — Я ищу… цветы… эту глубину… — произносит она, с усилием вытягивая каждое слово. — Цветы… в морфий… Цветы… я… удерживаю… их. Рон поперхнулся, закашлялся так, что едва не уронил вилку. — Ну ты даёшь, Гермиона… — Я так и знала, что когда-нибудь это случится, — отзывается Лаванда почти удовлетворённо. — Она окончательно тронулась. — Гермиона? — Гарри снова тянется к ней, крепко сжимает её запястье. — Что с тобой? Ты меня слышишь? Джинни тоже кладёт ладонь ей на плечо и осторожно встряхивает. — Свет… занятный… — выдыхает Гермиона. — Я верю… тянусь… на грани… черти… верить… чертям… — Надо отвести её в Больничное крыло. Джинни уже привстаёт, но Гермиона цепляется за её рукав и тянет обратно. Нет, этого нельзя допустить. Мадам Помфри знает едва ли не все существующие порчи и сглазы. Услышит одну такую нелепицу — и тут же снимет заклятие. А дальше придётся объяснять, откуда в её крови Сыворотка правды. Она мотает головой, усаживает Джинни на место и судорожно роется в сумке. План нужно придумать немедленно. По крайней мере, о Сыворотке правды она знает достаточно. Та может заставить человека говорить правду, но не способна вынудить его писать её. Она вытаскивает клочок пергамента и перо. Гарри в третий раз требует: — Да что происходит? А с её губ по-прежнему срывается бессвязный лепет. Чёрная кошачья лихорадка, — быстро выводит она и дважды обводит слова, прежде чем подтолкнуть лист к середине стола. Все наклоняются, вытягивая шеи, пытаясь разобрать написанное. Но прежде чем кто-то успевает спросить, она снова хватает пергамент и дописывает: Это симптом – нарушение речи. То появляется, то проходит. Ниже ещё строка. Простите. Всё, что я скажу, будет бессмысленно. У Гарри дёргается челюсть. Лицо каменеет — видно, что верить он не хочет. — Ты говорила о Малфое… — начинает он упрямо. Но Рон, благослови его Мерлин, уже давно давится смехом и наконец не выдерживает. — То есть ты просто… — он фыркает, — в любой момент начинаешь молоть чепуху? У него вырывается громкий, раскатистый смех, и от этого становится почти светло. — Это совсем не смешно, Рон, — отрезает Джинни, но её окрик лишь провоцирует новую волну бессвязицы. — Слеп… втройне… ничего не жди — и удача… Клетки… птицы… Рон опять сгибается пополам от смеха, и Джинни шлёпает его по руке свёрнутым «Ежедневным пророком». — Рон! Но Гермиона понимает: пока он хохочет, у Гарри не остаётся пространства для вопросов. — Я никогда не слышала о таком симптоме, — сухо замечает Лаванда, поправляя бант в волосах. Лучше бы она вообще не открывала рот. Да и всем остальным стоило бы помолчать. Гермиона снова притягивает к себе пергамент и торопливо выводит ещё строку, придавая лицу виноватое выражение. Немного неловко, понимаю. Со временем пройдёт. Мне, наверное, просто нужно больше отдыхать. Она начинает собирать вещи и замечает взгляд, который Гарри бросает Джинни. В этом взгляде не растерянность, а упрямая решимость. Он не собирается оставлять всё как есть. — Гермиона? — тихо спрашивает Джинни, когда та поднимается. — Ты… уверена, что с тобой всё в порядке? Гермиона кивает. — Счастливого Рождества. Рон смеётся так громко, что звук, кажется, отскакивает от зачарованного потолка Большого зала. Пользуясь этим шумом, она быстро направляется к выходу. Недостаточно быстро. Не раньше, чем до неё доносится шёпот Лаванды через стол: — Кстати, вчера ночью её не было в спальне. И если взгляда Гарри, полного жёсткой решимости, было мало, чтобы понять, насколько всё это взрывоопасно, то этих слов более чем достаточно. Она знает: её маленький обман всего лишь наскоро залатанная течь. Рано или поздно вода прорвётся. И тогда придётся быть готовой идти ко дну.

***

Чтобы попасть к Парадной лестнице окольным путём, ей приходится пройти через внутренний двор — в конце марта там куда тише и пустыннее. Если это убережёт её от необходимости нести околесицу перед каким-нибудь ничего не подозревающим учеником или, ещё хуже, профессором, она готова стерпеть и холод. Первая мысль — предупредить Малфоя. Если Сыворотка правды всё ещё действует на неё, то, скорее всего, действует и на него. И это слишком яркая картина, как он с холодной самоуверенностью объявляет в гостиной Слизерина, что этим утром Гермиона Грейнджер стояла перед ним на коленях. И это было бы не единственное, о чём его следовало бы предупредить. Ей придётся набраться смелости и сказать ему о фитиле, который она, возможно, только что подожгла под Гарри. Придётся признать, насколько беспечной она была. Но, похоже, всё это может подождать. Он спит. Уже почти час, если верить тому, что она ощущает через их связь. Ровное дыхание. Спокойный, размеренный пульс, отдающийся у неё в ушах, как тихий отсчёт. Это могло бы успокаивать… если бы не тревога, густой тяжестью расползающаяся внутри. Она плотнее запахивает кардиган, прячет нос в мягкий ворот и выскальзывает во двор. Ледяной ветер сразу же находит открытую кожу и обжигает её холодом. И, как назло, именно там она сталкивается и с учеником, и с профессором. Сразу. Профессор Дамблдор идёт рядом с Невиллом Лонгботтомом. Она резко останавливается и инстинктивно отступает в тень каменной арки. С Невиллом она не говорила вне уроков уже несколько дней. Да и на уроках всего пару слов, когда просила одолжить перо. Он был… отстранён. Не телом — мыслями. И увидеть его рядом с директором, словно почувствовать, как почва уходит из-под ног. Дамблдор медленно ведёт его по двору. Шаги спокойные, неторопливые. Здоровая рука лежит на плече Невилла, другая по привычке убрана за спину. Кожа вокруг его глаз воспалённо-красная, тусклая, припухшая, так бывает, когда человек плачет не один день. Он осунулся. Под тяжёлой бархатной мантией директора кажется особенно маленьким. — Простите меня, сэр, — голос Невилла надламывается; он смотрит себе под ноги. — Но я не… я не думаю, что я… — Дорогой мой мальчик, ты недооцениваешь себя, — мягко говорит Дамблдор и сжимает его плечо. — Как, боюсь, всегда. Поверь мне: я верю в тебя больше, чем в землю под собственными ногами. Невилл не поднимает глаз. Тёплая, настойчивая улыбка директора не достигает его. — Сэр… — он глотает, с усилием. — Разве кто-нибудь вроде Гарри не был бы… — А-а, Гарри, — улыбка Дамблдора становится почти ласковой. — Да, многие подумали бы именно так. За столь короткое время он совершил немало великих поступков и ещё совершит, прокладывая яркий путь. Но это дело — твоё. Невилл торопливо стирает слезу. Гермиона едва различает это движение из тени арки. — Почему я, сэр? Они останавливаются у фонтана. Дамблдор поворачивается к нему лицом, складывает руки за спиной и слегка склоняет голову, глядя поверх очков — так он делает всегда, когда собирается сказать нечто важное. — Потому что ты бесстрашен. И предан. И мудр. С каждым словом Невилл крепче моргает, будто это не похвала, а удары. — В тебе больше сострадания, чем многие обретают за целую жизнь. И ты один из немногих учеников, которых я встречал, кто мог бы проявить себя на любом из четырёх факультетов. Ошеломленный Невилл растерянно вскидывает взгляд. — Смелость, честность, честолюбие и ум. Редко встречается человек, в котором все эти качества звучат так равно. — Дамблдор кладёт обе руки ему на плечи. — Твои родители гордились бы тобой. Более того, осмелюсь сказать, они уже гордятся. И будут всегда. Слёзы снова катятся по щекам, и он упрямо стирает их рукавом. — Спасибо, сэр, — шепчет он. — Это дело — твоё. — Дамблдор отпускает его и делает шаг назад, оставляя пространство. — Оно тяжёлое. Серьёзное. Но ты к нему готов. И хотя это может показаться странным… порой нам приходится делать то, что неправильно, ради того, что правильно. Гермиона едва не выдаёт себя вздохом, потому что теперь он смотрит на неё. Не случайно. Его взгляд лишь на долю смещается в сторону и находит её в тени так, будто он всё это время знал, что она здесь. Понимающая тяжёлая улыбка. И от неё становится не по себе. — Я… я понимаю, сэр. — Невилл шмыгает носом и вытирает лицо рукавом. — Я постараюсь. Дамблдор ещё мгновение удерживает этот взгляд, не на Невилле, затем поворачивается, обнимает его за плечи и мягко ведёт к выходу из двора с противоположной стороны. — Большего я от тебя и не прошу.

***

Погружённая в свои мысли, она медленно поднимается к башне Гриффиндора. И не сомневается: последние слова Дамблдора были обращены к ней. Её тревожит, с какой уверенностью она это чувствует. Но всё остальное… Она не понимает, чего ещё директор может ждать от Невилла — помимо того, о чём уже говорил с ним той поздней ночью в своём кабинете. И всё же её не отпускает ощущение вины. Это она втянула его. Это из-за неё на него обратили особое внимание. И всё чаще ей приходит мысль: может быть, его недавняя замкнутость никак не связана с Эдрианом Пьюси и связана только с ней. Тогда становится понятной и его холодность. Когда она входит в спальню девочек, там, к счастью, никого нет. Сквозь пологи кроватей льётся рассеянный дневной свет, окрашивая комнату в мягкий рубиновый оттенок. Она твёрдо намерена поступить так же, как Малфой: просто уснуть. Мысль задушить беспокойные мысли сном кажется почти спасительной. Но, сделав всего несколько шагов к своей кровати под балдахином, она замечает на подушке запечатанный конверт. Адрес выведен почерком Дамблдора — изящные наклонные линии, аккуратные завитки, уже слишком хорошо ей знакомые. И от одного взгляда на них внутри неприятно холодеет. Мисс Грейнджер, Искренне надеюсь, что нынешнее полнолуние прошло для вас спокойнее предыдущего. Пишу вам, поскольку получил весьма тревожное письмо от ваших родителей. Судя по их словам, они не получали от вас известий уже несколько недель. Возможно, вам стоит им написать? Должно быть, они сильно обеспокоены, раз обратились ко мне напрямую. С наилучшими пожеланиями, профессор Дамблдор На мгновение ей кажется, будто заклятие немоты затронуло и зрение. Слова расплываются, не складываются в смысл. Этого не может быть. Она писала родителям каждую неделю — без единого пропуска. Всегда. Даже когда лежала раненая и не вставала с постели, она всё равно находила силы отправить письмо. Она садится на край кровати и снова медленно перечитывает строки. Внимательно. Ещё раз. Иногда, в особенно напряжённые недели, ответ от мамы и папы задерживался. Но тогда через несколько дней приходило письмо толще обычного — с извинениями, с подробностями, с теплом. И только сейчас до неё доходит: с февраля от них не было ни строчки. Ни от родителей. Ни от Тонкс. Она коротко выдыхает и отбрасывает письмо на подушку. Всё начинает складываться. Последние недели вся её почта приходила только из замка — её приносили домовые эльфы. А Дмитрий, её визгливый филин, которому она доверяет письма со второго курса, уже немолод. Возможно, он запутался. Возможно, относил письма не по адресу. Эта мысль на мгновение снимает тяжесть с груди. Так проще. По крайней мере, это означало бы, что никто не отвернулся от неё. Она поднимается, достаёт из ящика тумбочки чистый пергамент и перо и быстро пишет родителям объяснение. Письмо Тонкс даётся куда труднее. Вопросов у неё стало больше, чем когда-либо. И того, о чём нужно умолчать, — тоже. Дорогая Тонкс, Прости, что от меня не было писем. Похоже, вышла какая-то путаница, и мои письма до тебя не доходили. Связь стала значительно сильнее. Мне кажется, мы с ним продвинулись вперёд — по крайней мере, научились терпеть друг друга. Но я по-прежнему не понимаю, чего она от нас добивается. Чего ещё может требовать. Я всё думаю о том, что ты сказала на Рождество, когда назвала бисект голосом Волка. Скажи, это всегда так? Или существует вероятность, что есть третья сущность — не он и не я, а нечто совершенно отдельное? Ещё раз спасибо за «Волю и Путь». Книга производит сильное впечатление, временами даже пугает, но некоторые ритуалы, кажется, действительно помогли нам найти точки соприкосновения. Мне хотелось бы подробнее расспросить тебя о Погружении. Если мой вопрос не покажется тебе слишком личным — ты сама проходила этот ритуал? Его действие, мягко говоря, очень мощное. И мне важно понять, сталкивалась ли ты с чем-то подобным. Передавай мои наилучшие пожелания тебе и Римусу. Надеюсь вскоре получить ответ. С любовью, Гермиона Пальцы так и чешутся приписать внизу ещё несколько строк. Упомянуть пророчество. Последнее полнолуние. Невилла. Эдриана. Всё сразу. Но к чему это приведёт кроме паники? Она даже не уверена, вправе ли говорить о пророчестве. Дамблдор не был откровенен до конца. И если кому и следует знать, так это Малфою, а не Тонкс. А если она не может даже придумать, как начать с ним этот разговор, то… Нет. Она решительно запечатывает письмо. Подписывает оба конверта, закутывается в толстый шерстяной шарф и, минуя совятню, направляется прямо к школьным воротам. В Хогсмиде есть своя почтовая станция рядом с «Тремя Мётлами», ею редко пользуются ученики. Она отправит письма оттуда — так будет надёжнее. И если повезёт, в течение недели придёт ответ от Тонкс. Прогулка освежает, хоть и холодно. Ей нравится видеть, как облачка дыхания растворяются в воздухе. Нравится на время вырваться из каменных стен замка. Это почти похоже на передышку, до тех пор, пока она не поднимается на холм перед деревней. Отсюда хорошо видна перекошенная крыша Визжащей хижины. Ломаный, кривой силуэт — тёмное пятно на побелевшем горизонте. И какая насмешка судьбы увидеть её сейчас и почувствовать, как по коже ползёт холод. Когда-то она не верила школьным слухам. В её представлении дом не был ни проклятым, ни населённым призраками — всего лишь загадкой, которую однажды хотелось разгадать. Теперь он предвестник. Тёмная громада на фоне неба, пробуждающая образы, от которых не избавиться. Стоит взглянуть и она будто снова чувствует, как сухожилия рвутся от кости. Ощущает на себе пристальный взгляд бледных, блестящих глаз. Выжидающий. Прикованный к её спине. Желудок сжимается, сердце спотыкается — и этого хватает, чтобы разбудить Малфоя. Грейнджер… Голос у него сонный. Она ощущает, как он переворачивается в постели, лениво проводит рукой по лицу, возвращаясь к реальности. Ты что, на метле кувыркаешься? …Что? Её собственный голос почти шёпот в сознании. Ты будто вверх ногами. Что происходит? Тебе плохо? В его тоне — лёгкое раздражение без злобы. Просто недовольство, что его разбудили. Но не из-за неё. И, возможно, в другое время она бы обрадовалась этому крохотному признаку перемен, если бы не продолжала смотреть на хижину. Что случилось? — требует он снова. Ничего, — отвечает она, заставляя себя сделать шаг вперёд, сжимая в кулаке помятые конверты. — Просто дурной сон. В любой другой ситуации это была бы удачная ложь. Похоже, Сыворотка правды наконец перестала действовать. Если бы только связь не доказывала, что она вовсе не спит. Если бы только она не раскрывала все их тайны.

***

Она ожидала многого, но не того, что ему это понравится. По-глупому было забыть, как сильно он любит действовать Гарри на нервы. Он ведь сам прямо сказал ей об этом. Без обиняков. Оглядываясь назад, она понимает: иного исхода и быть не могло. Позже в тот же день она призналась ему во всём. Они укрылись между дальними библиотечными стеллажами, куда почти никто не заглядывал; разговор шёл мысленно, каждый на своём конце замка. Она пересказала ему всё, что вырвалось у неё за столом Гриффиндора. Слово в слово. Ничего не сгладила. Не попыталась выставить себя в лучшем свете. Не умолчала ни об одной неловкой подробности. И даже извинилась. На этот раз она поступила правильно. Решила сказать правду первой. Попыталась удержать ситуацию под контролем. Но Малфой, по-видимому, решил, что для него куда важнее заставить Гарри Поттера корчиться от подозрений, чем скрывать свою… особенность от всей школы. И её почти разоблачение за гриффиндорским столом внезапно стало для него подарком. С той самой минуты, как он всё узнал, как только она почувствовала на его губах ту самую довольную, опасную улыбку, в нём будто разгорелось тихое пламя. Тёмное удовольствие медленно разливается внутри него, и он ни разу не злится. Ни разу не называет её беспечной или глупой — теми словами, которые она уже успела сказать себе. Он лишь спрашивает: — Он может это доказать? — Нет, — шепчет она, ошеломлённо. — Отлично. Обычно ей чужды сравнения с квиддичем, но это «отлично» будто квоффл, взмывший в воздух после резкого броска. Малфою нравится, что Гарри подозревает и не может ничего доказать. Нравится мысль, что тот, возможно, чувствует: между ними не просто старая вражда. Его почти веселит эта тень сомнения в глазах Гарри. И он превращает всё это в игру. Игра начинается в понедельник утром, на чарах. Перед уроком они подпитываются — теперь это стало привычкой. И это первый тревожный знак. Малфой впивается в ранку на её ладони с куда большей жадностью, чем обычно. В другие дни он осторожен. Следит, чтобы кровь не капала на одежду. Следит, чтобы дыхание не сбилось, чтобы ни один лишний признак не выдал его. Сегодня он будто нарочно перегибает. Жадный, почти безрассудный. Кровь размазана по губам, по подбородку — тёмные, алые следы. — Приведи себя в порядок, — тихо говорит она, когда сладкая, дурманящая волна наконец отступает, и быстрым движением палочки затягивает порез. Малфой только усмехается, приваливается к стене чулана для мётел и лениво разглядывает алые полосы, подсыхающие на пальцах. — Да, мама. — Осторожнее, — она закидывает сумку на плечо и, прежде чем открыть дверь, заглядывает в щель. — Так и до комплекса Эдипа недалеко. — О, разумеется. Дверь за ней захлопывается, и дальше всё должно идти по привычной схеме. Они почти выучили её наизусть. Она входит в класс заранее, а он появляется минут через пять, на самой грани опоздания. Проходя мимо общего стола Гарри и Рона, она спокойно улыбается и садится рядом, и почти сразу слышит, как дверь снова распахивается. Не прошло и десяти секунд. Малфой входит с видом кота, только что съевшего канарейку. Галстук сбит набок, волосы растрёпаны, в уголке рта — рубиновая капля крови. Сначала он смотрит на неё. Усмехается, заметив, что она замерла с приоткрытыми губами. Потом переводит взгляд прямо на Гарри, без тени смущения, и медленно проводит большим пальцем по губе, стирая кровь. Облизывает палец. — Ну что, Шрамоголовый? Судя по его профилю, Гарри потрясён. Когда его взгляд скользит в сторону и находит её, как Малфой и рассчитывал, она поспешно опускает глаза. Она нарочно возится с чернильницей, пытаясь силой воли унять горячий румянец на щеках. Не поднимает взгляда, когда Малфой проходит мимо и садится слишком близко за её спиной. Она ждёт. Делает вид, что спокойна. Ждёт, пока перестанет чувствовать на себе взгляд Гарри. Пока профессор Флитвик не начинает урок. И только тогда позволяет себе мысленно выдохнуть: Что ты, чёрт возьми, творишь? В её голове его голос — сама невинность. Прости, не расслышал? Ты с ума сошёл? В его интонации слышится самодовольная ухмылка Должно быть. Раз уж я обитаю в твоей. Перо хрустит в её пальцах, ещё немного, и треснет. Челюсть сводит. Она заставляет себя смотреть на демонстрацию профессора Флитвика и медленно считает до десяти, чтобы не выдать себя. Вот бы сейчас вмешался волк, думает она. Каким бы дерзким он ни был, в одном он всегда оставался разумнее, особенно когда дело касалось публичности. Но с того утра в Выручай-комнате он словно исчез. Затих. Ни тёплого тяжёлого присутствия, ни привычной тени на краю сознания. Нет. Сейчас только они двое. И Малфой, похоже, окончательно потерял чувство меры. Это не смешно, — шипит она мысленно. — Это опасно. Гарри уже подозревает тебя. И что? Она едва удерживается, чтобы не фыркнуть вслух. И что? Ты хочешь, чтобы он начал подозревать и меня? Заметь, я ничего не сделал. Если Поттер строит догадки — это его забота. Малфой... Мы на уроке, Грейнджер. Постарайся не отвлекаться. Глаза её расширяются, ноздри раздуваются, но она прикусывает язык так, что костяшки пальцев белеют на пере. И дальше становится только хуже. С каждым днём Малфой ведёт себя всё смелее. Он нарочно оказывается слишком близко, когда Гарри смотрит, не настолько, чтобы это можно было предъявить как доказательство, но куда ближе, чем когда-либо раньше. С другого конца класса он ловит её взгляд — в этом взгляде что-то тёмное, играющее. В коридорах нарочно задевает её плечом. Сбивает книги со стола, только чтобы тут же поднять и вернуть. Дважды — дважды — ему удаётся оставить алые следы на белоснежных манжетах, даже после того как она накладывает очищающие чары. И Гарри замечает это каждый раз. Их подпитки становятся напряжёнными, резкими. Почти без слов. Его поцелуи нарочно грубые, такие, что после них остаются следы на запястьях и на шее, словно он рассчитывает, что она забудет скрыть один из них чарами. И она не знает, что хуже: то, что Гарри ни разу не спрашивает её об этом, или то, что она слышит имя Малфоя, произнесённое вполголоса — Рону или Джинни. Скоро, думает она, начнут шептать и её имя. Зачем ты это делаешь? — спрашивает она однажды, когда Малфой, проходя по коридору, демонстративно протискивается между ней и Роном вместо того, чтобы обойти. Ответа нет несколько минут. Тогда она добавляет: Ты хочешь, чтобы все узнали? Она ждёт привычной игры, показного недоумения, которым он прикрывался всю неделю. Но его ответ едва не заставляет её споткнуться на пороге кабинета трансфигурации. А что изменится, если узнают?

***

В пятницу вечером Гарри подходит к гриффиндорскому столу с такой широкой улыбкой, что у неё внутри всё обрывается. За последние дни он ходил мрачнее тучи, и внезапная радость может означать только одно — он что-то выяснил. Она машинально бросает взгляд к слизеринскому столу. Малфой на своём месте, скучающе уткнулся в книгу. Ничего вызывающего. Ничего подозрительного. Гарри садится и, не в силах сдержать улыбку, говорит: — Профессор Люпин приехал к Дамблдору. Я только что его видел. На мгновение с её лица исчезает всякое выражение. — Он сказал, что, возможно, сможет договориться с Дурслями, чтобы этим летом я жил у него. Рон мгновенно загорается. Он начинает наперебой предлагать планы: как Гарри приедет в Нору, как они будут летать по выходным, как отправятся к Чарли в Румынию. Всё то, чего нельзя было сделать, пока он жил у Дурслей. Её первой реакцией тоже должно было порадоваться за него. Улыбка уже касается губ, но замирает на полпути, когда взгляд невольно цепляется за распахнутые двери Большого зала. В дверях стоит Дамблдор рядом с профессором Люпином и жестом приглашает его к преподавательскому столу. Но Люпин смотрит не на Дамблдора. Его взгляд медленно скользит по залу. Он кого-то ищет среди учеников. Черты лица напряжены, потемнели от глубокой тревоги. И в ту же секунду, когда его глаза находят её, рядом с ним появляется Тонкс. У неё перехватывает дыхание. Кровь отливает от лица. Он приехал не просто навестить.