Don't Look Back / Не оглядывайся

В детстве она мечтала быть необыкновенной. Не такой, как все, особенной. Той, на кого смотрят. Странно думать, что бы она сейчас не отдала, лишь бы стать обычной. Обычные ученики в этот час, должно быть, уже спят. Или дремлют, свернувшись под одеялами. А она сидит в кабинете Дамблдора, прямо посреди комнаты, и чувствует на себе взгляды, словно птица в клетке. Тонкс едва кивнула ей в знак приветствия. Профессор Люпин не сказал ни слова. И вообще, сказано так мало, что она даже не уверена, зачем её вызвали. Знает только одно: дело в связи. Профессор Макгонагалл тоже здесь. Стоит позади её кресла, чуть в стороне, будто невольно заслоняет собой. В её присутствии читается тревожная забота и материнская настороженность. Словно она не может понять, что ещё способно обрушиться на одну ученицу. Дамблдор сидит за столом, терпеливый и спокойный. Часы размеренно отмеряют каждую секунду тишины. Они ждут. Люпин пришёл к Дамблдору с какими-то опасениями, какими именно, Гермиона не знает. Только слышала, что он потребовал увидеть её и «мальчика с недугом». Так и сказал — мальчика с недугом. Дамблдор отправил портрет за ним, и в любую минуту тяжёлая позолоченная дверь распахнётся, и Тонкс увидит лицо своего кузена. Гермиона снова и снова пытается поймать её взгляд через всю комнату, где та сидит на диване рядом с Люпином. Но Тонкс единственная, кто упрямо не смотрит в её сторону. Нарочно отворачивается. Волосы у неё тускло-синие, печальные. Что именно в её письме заставило их приехать? Они явно его читали. Даже смятый в сжатом кулаке, конверт в руке Люпина с её почерком она узнаёт сразу. Возможно, он перехватил письмо. Дверные петли скрипят и будто по общей команде все взгляды отрываются от неё и устремляются к порогу. Первым в кабинет входит Снейп, как и положено декану факультета. На мгновение тёмная фигура заслоняет собой Малфоя. Но затем тот выходит на свет. Галстук наполовину развязан, рубашка не заправлена, будто его выдернули в самый разгар подготовки ко сну. Краем глаза Гермиона замечает, как Тонкс напрягается. — Что это значит? — требует Малфой, окидывая присутствующих взглядом. Его глаза словно по привычке сразу находят её, и затем скользят к Люпину и Тонкс, задерживаются на Тонкс и, наконец, останавливаются на директоре. — Добрый вечер, мистер Малфой, — спокойно произносит Дамблдор. — Прошу, садитесь. Она ощущает, как в нём поднимается обвинение, когда он опускается в кресло рядом с ней. Уверена, что это каким-то образом её вина. Она едва слышно фыркает. Смелые мысли от той, кто всю неделю демонстративно выставляла себя мишенью перед Гарри. Она отводит взгляд, когда он смотрит на неё сбоку, и замечает, что Тонкс не сводит с них глаз. Волосы и ресницы побелели до тревожно бледно-серого. Гермиона видит, как Тонкс нащупывает руку Люпина и едва заметно сжимает его запястье. — Это вы — тот самый мальчик с недугом? — ровно спрашивает Люпин. В его усталых глазах больше нет рассеянности, только пристальное, внимательное изучение. Малфой не отвечает. Смотрит в ответ, затем поворачивается к Дамблдору. — И что теперь? — сухо. — Это уже достояние общественности? — Мистер Малфой, — предупреждающе произносит Снейп. Но тон Малфоя не меняется. — Мне подготовить заявление для «Ежедневного пророка»? — Он закидывает ногу на ногу, откидывается в кресле, и в голосе появляется нарочитая важность. — Да, добрый вечер, дамы и господа. Как вам известно, я — единственный наследник рода Малфоев, но, думаю, вам также следует знать, что по ночам я подрабатываю безумным кровожадным полукровкой. — Мистер Малфой. Дамблдор поднимает руку, словно давая понять Снейпу, что не обижен. — Мой мальчик, — мягко говорит он, — полагаю, вы обнаружите, что профессор Люпин узнал о вашем состоянии по чистой случайности. — Случайности? — с сомнением повторяет Малфой. — Да. По стечению обстоятельств. — Улыбка Дамблдора становится чуть светлее. — Письмо было адресовано его супруге, и он открыл его по ошибке. Гермиона резко смотрит на Тонкс, и видит, как по её лицу расползается чувство вины. — Какое письмо? — требует Малфой. — Я же говорила, что писала Тонкс, — тихо произносит Гермиона, глядя в пол и водя носком туфли по ковру. Она чувствует, как его взгляд прожигает висок. — Да, но ты сказала мне… — он обрывает себя, поспешно исправляется. — Я был уверен, что ответа ты не получаешь. — Не получала. Тонкс впервые искренне, без колебаний вмешивается. — Гермиона, я пыталась связаться с тобой. Клянусь. Я писала тебе не меньше полудюжины раз, но ты... — Я тоже писала. И не получала ни строчки в ответ. Уже несколько недель. — Думаю, всему этому есть простое объяснение, — голос Дамблдора мягко перекрывает их, пальцы его переплетаются на столе. — Вероятно, путаница с почтой. Я распоряжусь проверить совятню. — Это не имеет значения, — неожиданно, чуть громче, чем следует, говорит профессор Люпин. Он осекается, прочищает горло и бросает Дамблдору извиняющийся взгляд. — Простите, профессор. Но, как вам известно, пропавшие письма — не причина моего визита. — Тогда в чём же причина? — холодно бросает Малфой. — Мистер Малфой, — резко одёргивает Снейп. — Это последнее предупреждение. Профессор Люпин ослабляет хватку на смятом конверте и разворачивает его. — Вот из-за этого, — говорит он. И наконец переводит серьёзный взгляд на неё. — Из-за того, что ты написала, Гермиона. В Малфое снова вспыхивает обвинение, и ей приходится стиснуть зубы, чтобы не ответить. — Ты упомянула книгу, — продолжает Люпин. — «Волю и Путь». И ритуал. Её охватывает паника. Небольшая, но жгучая, как искра, вылетевшая из камина. Она сглатывает и кивает. — Да. — Кто прислал вам эту книгу? Искра паники вспыхивает и разрастается. Кровь стремительно отливает от лица. — Ты… — она судорожно переводит взгляд на Тонкс. — Это ты прислала книгу. Тяжёлый, виноватый изгиб бровей Тонкс —уже ответ. — Я не отправляла её тебе, Гермиона, — шепчет она. — Эта книга… — Опасна, — заканчивает Люпин, и тень на его лице становится гуще. — Не представляю, как она оказалась у тебя, но «Воля и Путь» — это не обычная магия. Её даже не признают официально. Почти сразу после появления книгу исключили из всех архивов. Она отнесена к Тёмным искусствам. Внутри болезненно сжимается. — Я… я не… Я предупреждал тебя. В голосе Малфоя нет насмешки, но именно этого ей сейчас меньше всего нужно. Она едва заметно мотает головой, словно пытаясь вытолкнуть его из сознания. — Я не понимаю. Люпин подаётся вперёд. — Тот, кто дал тебе эту книгу, не желает тебе добра, Гермиона. И Малфою тоже. Ритуалы из неё почти не изучены. Её магию сравнивают с созданием крестража. Жестокая, предельно тёмная магия. Рука профессора Макгонагалл крепко ложится ей на плечо, вероятно, чтобы поддержать. Но она только вздрагивает. Крестраж. Она помнит это слово. Читала о нём много лет назад. И помнит, как тогда по коже пробежал холод. — Что вы предлагаете, профессор? — спокойно спрашивает Дамблдор. Она почти забыла, что он здесь. Люпин откидывается в кресле, проводит рукой по растрёпанным волосам. — Мне придётся увидеть книгу. Изучить её свойства. Если есть хоть какая-то надежда обратить то, что уже... — Нет! — Нет. Тишина падает мгновенно. Они сказали это одновременно. Она и он. Слово вырвалось само. И когда она бросает взгляд на Малфоя, видит на его лице то же удивление. Они оба не собирались этого говорить. В глазах Люпина вспыхивает настороженный интерес и тревога. Его взгляд медленно скользит от неё к Малфою и обратно. Молчание становится тяжёлым. Она собирается заговорить, но Малфой опережает её. — Вы не можете, — тихо произносит он — совсем не тем язвительным тоном, что раньше. — Вы не можете разорвать связь. Мы уже пытались. И это было… — слова застревают, лицо его искажается. — Нет. Этого нельзя отменить. — Я не говорил о разрыве, — осторожнее отвечает Люпин, теперь внимательно наблюдая за ним. — Сейчас это невозможно. Судя по словам Тонкс. Тонкс морщится. — Вы связаны уже больше полугода. Всё, что могло быть обратимым, теперь стало постоянным. Страх был бы уместен. Но вместо него она чувствует едва ощутимое облегчение, но паника отступает. Она могла бы попытаться уловить чувства Малфоя. Но он избавляет её от необходимости. — Хорошо, — говорит он ровно. Её взгляд резко устремляется к нему. Он не оборачивается, но она знает — он чувствует её взгляд. И только сейчас осознаёт, что произнёс это вслух. Краска поднимается к лицу, заливая щёки алым. Если он и собирался взять слово обратно, ему уже не дают такой возможности. — Теперь меня интересуют ритуалы, — спокойно продолжает Люпин. — Мне нужно увидеть книгу. И тогда я смогу понять, возможно ли отменить то тёмное воздействие, которое уже было совершено. Отменить. Слово режет слух. Её взгляд невольно опускается к безымянному пальцу левой руки. Она машинально сгибает его. Люпин книги не видел. Он не знает, что на полях выведено чужой рукой. — Не подлежит отмене, — едва слышно произносит она. — Что вы сказали, мисс Грейнджер? Она вздрагивает, вырываясь из мыслей, и смотрит на эту почти незаметную улыбку Дамблдора Придётся сказать. — В книге указано, что Погружение нельзя отменить. На странице с ритуалом есть пометка. Тонкс срывается на неровный вдох и закрывает лицо руками. Волосы вспыхивают резким алым. — Это всё моя вина. Если бы я сказала Римусу раньше, мы могли бы… — Это не ваша вина, — твёрдо перебивает Люпин. Это моя вина, думает Гермиона. — Прошу вас, — мягко говорит Дамблдор, легко постукивая по столу. — Не будем искать виновных. Я, например, не вижу в этой комнате ни одного. Он щёлкает пальцами — появляется домовой эльф. — Директор, сэр, — пискляво произносит он, кланяясь. Гермиона напрягается. Он не должен кланяться. — Добрый вечер, Монти. Принесите, пожалуйста, книгу из спальни мисс Грейнджер. Большой том — «Воля и Путь». — Конечно, директор, сэр. С хлопком он исчезает. — Я могла бы сама её принести, — тихо замечает Гермиона. — В этом нет необходимости. Люпин снова наклоняется вперёд. — Погружение, — повторяет он, будто примеряя слово. — Объясни, что это такое, Гермиона. Она невольно смотрит на Малфоя. Для поддержки? Согласия? Сама не понимает. Он отвечает настороженным взглядом. Сколько им говорить? — Всё в порядке, — мягко добавляет Люпин. — Мы здесь, чтобы помочь. Она сглатывает. Горло сжимается. Руки сами собой переплетаются на коленях. — Это ритуал укрепления связи. Обмен жизненной силой. — Жизненной силой… — тихо повторяет Тонкс. — Малфой провёл его, чтобы сохранить мне жизнь, — продолжает Гермиона, не поднимая глаз. — А потом я завершила его. Закрепила. — Сохранить вам жизнь? Она чувствует, как Малфой напрягается. Очевидно, Дамблдор рассказал не всё. Она обдирает заусеницу, стараясь говорить ровно. — Во время последнего полнолуния произошёл… несчастный случай. То есть уже позапрошлого. Малфой холодно и пусто смеётся. — В мире Грейнджер почти убить её — это «несчастный случай». Тонкс издаёт приглушённый всхлип. — Что произошло? — спрашивает Люпин. — Я… — кровь проступает на пальце, и она машинально размазывает её по коже. — Я вмешалась. Малфой фыркает. И на этот раз в нём что-то ломается. — Давайте без приукрашиваний, — говорит он, наклоняясь вперёд. Локти на коленях, руки сцеплены, глаза — как раскалённое железо. — Она не «вмешалась». Она пришла мне на помощь. А я охотился за ней почти девять часов. Мы играли в прятки, пока она не смогла больше бежать. Тогда я сломал ей ногу — чтобы наверняка. Просто… — он сжимает кулак в воздухе, резко. — сломал. А потом перерезал большую часть артерий на её руке. И если бы у меня было больше времени, я бы начал её есть. У неё было сотрясение. Она бредила. Истекала кровью. Иногда я до сих пор чувствую этот запах на своих руках. Вот это и есть её «несчастный случай». Гермиона уже крепко зажмурилась. Каждый удар сердца — болезненный, вырывающий. Она не знает, какие сейчас лица у остальных, и знать не хочет. Достаточно представить его. — Ты не можешь так говорить, — выдыхает она. — Как — так? — резко бросает Малфой. — Как будто это правда? — Как будто это твоя вина. Как будто ты хотел сделать это со мной. — В тот момент, клянусь, хотел. — Довольно, — резко обрывает Люпин. — Оба. Она заставляет себя открыть глаза. Люпин смотрит на Малфоя пристально, твёрдо. — Простите себя, — говорит он. — От человека, пережившего то же самое, это лучший совет, который я могу дать. Со временем вы поймёте: в полнолуние у вас отнимают намерение и волю. Ответственность. Это долгий, тяжёлый путь, но вы придёте к пониманию, что есть часть вас, которая не вы. И если вы будете носить на себе чужую вину, это разрушит ваши шансы. Взгляд Малфоя искажается, в нём раздражение и в то же время желание слушать. — Шансы на что? — сухо спрашивает он. Люпин, сам того не замечая, крепко сжимает руку Тонкс. — На счастье. На обычную человеческую жизнь. Малфой тоже замечает их сцепленные руки. Его глаза сужаются, задерживаются на мгновение, и он отворачивается. — А ты, — Люпин переводит взгляд на Гермиону, тебе придётся позволить ему винить себя. Потому что ты поступила бы так же, окажись ты на его месте. У неё перехватывает дыхание. В этом простая, безжалостная правда. — Я мало знаю о природе вашей связи, — теперь он обращается к ним обоим. И в его голосе звучит та же серьёзность, что когда-то на третьем курсе, когда он объяснял то, что считал жизненно важным. — Но одно могу сказать: это извечная борьба между парамурами. Жалость и вина. Она уже открывает рот, но он продолжает: — И всё же… — его взгляд вновь останавливается на Малфое. — Вы сказали «прятки». Почему? Малфой откидывается в кресле, проводит ладонью по глазам. — Потому что я играл с ней — оно играло. Оно велело ей бежать. Называло добычей. Будто всё это игра. Память поднимает те же слова. Голос чудовища. По спине пробегает холод. Люпин придвигается к самому краю дивана, брови хмурятся ещё сильнее. — Оно разговаривало с ней? — Оно не замолкало. Я чувствовал то же, что и оно. Подзадоривать её — половина удовольствия. — Я не… — Люпин осекается, моргает, меняет позу. — Вы хотите сказать, что слышали его голос? — теперь он смотрит на Гермиону. — Уже полностью обращённым? — Да. Она никогда этого не забудет. — Это невозможно. С громким хлопком в кабинете вновь появляется домовой эльф Монти. — Прошу прощения, директор, сэр, — пискляво произносит Монти, снова низко кланяясь. — Но Монти не нашёл такой книги в покоях мисс Гермионы, сэр. — Простите, я должна была предупредить, — тихо говорит Гермиона, стараясь улыбнуться эльфу. — Она в моей сумке. Сумка у меня на... — Монти проверил и сумку мисс, — сообщает он, теребя тонкие пальцы. Люпин напрягается мгновенно. Гнев поднимается так резко, что это почти пугает. — Они знают, что мы здесь, — отрывисто говорит он и с силой бьёт кулаком по подлокотнику дивана. Малфой морщится. — Кто — «они»? — Тот, кто дал ей книгу, — шипит Люпин. — Они должны знать, что мы здесь. И не хотят, чтобы её забрали. Странно. Гермиона понимает, что должна бы испугаться. Любой бы испугался. Но внутри пустота. Паника не приходит. Она даже не может заставить себя заподозрить кого-то. Люпин снова ударяет кулаком. Тонкс тут же хватает его за руку. — Римус, — шепчет она и добавляет что-то едва слышное ему на ухо. — Возможно, есть разумное объяснение, — мягко произносит Дамблдор. Но Люпин уже не слышит. — Нет… — бормочет он, качая головой, глядя в никуда и что-то просчитывая. — Нет, это не совпадение. Дамблдор обращается к домовому эльфу, всё ещё стоящему посреди кабинета: — Спасибо, Монти. Ты можешь идти. — Что нам теперь делать, Альбус? — рука профессора Макгонагалл всё ещё лежит на плече Гермионы. Сжимает с тревогой слишком крепко. Люпин перебивает, не желая отпускать мысль. — Ты сказала «мощное». — Он поворачивается к Гермионе, сцепляя пальцы так сильно, что они белеют. — В письме ты написала, что воздействие Погружения очень сильное. Можешь описать? И снова она смотрит на Малфоя. Что она может сказать? Мы оба постоянно голодны. Не можем держаться друг от друга подальше. Я сильнее всего, когда во рту ещё чувствуется его вкус. В глазах Малфоя вспыхивает что-то тёмное, будто он уловил эти мысли. Он глубоко вдыхает и едва заметно качает головой. — Мы… — она прочищает пересохшее горло— Нам нужно держаться рядом. Иначе мы слабеем. Люпин прищуривается, словно разбирает каждое слово. — Мы быстрее восстанавливаемся после ран, — говорит она осторожно. — Болезни отступают быстрее. Она почти сразу понимает, как это звучит. — Быстрее… благодаря чему? — мягко уточняет Люпин. — Когда мы рядом, — отвечает она, подбирая слова. — Нам становится легче. Сила возвращается. Через кровь. — И это всё? — в его голосе сомнение. Далеко не всё. — Да, — она выпрямляется. — А что ещё вы ожидали услышать? — Тёмная магия редко бывает столь снисходительной, — вздыхает Люпин и откидывается назад, проводя рукой по волосам. — Без книги я не понимаю, с чем мы имеем дело. И не знаю, что можно сделать, чтобы... — А если ничего делать не нужно? Хватка Макгонагалл на её плече ослабевает. Взгляды в комнате — изумлённые. Только глаза Дамблдора становятся внимательнее. — Что? — Люпин отдёргивается, словно не верит, что она могла это произнести. Какая-то часть её не может поверить, что она это говорит. Но говорит не та часть, что сомневается. — Тёмные искусства или нет, эта книга спасла мне жизнь, — произносит она тихо с упрямством. — Её ритуалы сделали меня сильнее. А Погружение до сих пор облегчает боль в ноге. Она сглатывает, ощущая, как пересыхает во рту. С каждым словом голос становится мягче. Она слышит себя со стороны и понимает, как это звучит. И всё же слова выходят сами. — Может быть… тёмное не всегда значит дурное. Через связь в Малфое поднимается что-то плотное и тяжёлое. Смешение одобрения и тревоги, она не может разобрать. — В данном случае значит, — твёрдо возражает Люпин. — О связях парамуров известно слишком мало. А если добавить к этому Тёмные искусства — это безрассудство. Я не могу сказать яснее: вы не должны проводить ни одного ритуала. Ни единого из этой книги. — Как я могу, если книги больше нет? — в её голосе появляется колкость и оборона. Почти обида. И она видит, как в глазах Люпина мгновенно вспыхивает подозрение. — Я её не прятала, если вы об этом. Она слышит себя и съёживается. Извинение уже поднимается к губам. Но говорит Снейп. — Возможно, в данном случае мисс Грейнджер права. Непривычные слова от него. Он выходит из тени, делая шаг вперёд. — Возможно… пока разумнее оставить всё как есть. Люпин застывает. В его взгляде читается холодное недоверие. — Почему, Северус? Это вам на руку? — Это может быть на пользу ученикам, — тянет Снейп, тонко поджав губы. — А это, насколько я понимаю, и есть наша задача. Глаза Люпина темнеют. Он поворачивается к Дамблдору. — По крайней мере, я должен провести проверку. Наложить чары, чтобы определить, нет ли в их магии следов Тёмных искусств. — Нет, — спокойно произносит Малфой. Люпин резко оборачивается. — Нет? — Нет, — повторяет он ровно. — Я не даю согласия. — И я тоже. Она понимает, что сказала это, только когда в комнате воцаряется тишина. Тонкс смотрит на неё так, будто не ожидала услышать подобное. Но она не даёт согласия. Если в её крови есть тёмная магия, она не чувствует в ней угрозы. И не хочет, чтобы её лишили этого. Малфой бросает на неё взгляд. Она отвечает тем же. И между ними натягивается тонкая, безмолвная нить. Чувство, протянувшееся между ней и Малфоем, почти защитное. — Уже встали на его сторону… — тихо произносит Люпин, и взгляд его на миг становится стеклянным. Дамблдор замечает, как его пальцы сжимаются в кулаки, и почти сразу мягко перехватывает разговор. — Уже поздно, Римус. Возможно, мы продолжим это обсуждение в более подходящее время. — Мне нужна прямая связь, — перебивает Люпин. Его взгляд скользит по ним двоим и резко возвращается к Снейпу. — Очевидно, с почтой что-то не так. И я должен быть доступен, если ситуация осложнится. В конце концов, опыт здесь есть только у меня. Глаза Снейпа холодеют. И только громкий хлопок ладоней Дамблдора заставляет напряжение слегка разрядиться. — Я устрою отдельный каминный канал, — с живостью объявляет Дамблдор, будто только что придумал блестящее решение. — Например, в спальне старосты школы. Насколько я помню, мисс Грейнджер уже знакома с таким способом связи. Сообразительность у него слишком поразительная. Люпина приходится долго убеждать. Лишь после того, как ему несколько раз повторяют, что связь будет постоянной и что его немедленно уведомят, если книга вновь появится, его плечи постепенно расслабляются. Те же заверения получают и она с Малфоем. И на этом внезапное совещание неловко распадается без чёткой развязки. Снейп молча уходит первым. Макгонагалл тихо извиняется, перед уходом ещё раз ободряюще сжимает плечо Гермионы, но улыбка у неё усталая. Дамблдор, будто всё уже улажено, выводит остальных в полутёмный коридор, заводит лёгкий разговор. Ведёт себя так, словно всё под контролем, хотя ясно — ничего не улажено. Малфой проходит мимо него с коротким смешком и исчезает в тени, как раз в тот момент, когда Дамблдор увлекает Люпина обсуждением недавних работ на территории Хогвартса. И Тонкс получает свою возможность. Она быстро оказывается рядом с Гермионой, берёт её под руку и отводит чуть в сторону. Люпин провожает их настороженным взглядом, но на таком расстоянии уже не слышит. — Гермиона, ты должна знать, как мне жаль. Я должна была… — волосы Тонкс становятся густо-сливовыми от досады. — Я должна была понять, что что-то не так, когда перестала получать от тебя письма. Должна была быть внимательнее… — Тонкс, это не твоя вина, — Гермиона заставляет себя улыбнуться, хотя мысли лихорадочно бегут. — Ты не могла знать. И, в любом случае, со мной всё в порядке. Ничего ужасного не... — Гермиона, не притворяйся. По его словам, ты была на пороге смерти, — настаивает Тонкс. — И это моя ответственность. Гермиона опускает взгляд. Голос её становится тихим. — Как сказал профессор Дамблдор… тут нет виноватых. Но Тонкс словно не слышит. — Я должна была настоять. Не стоило скрывать это от Римуса с самого начала. Я.. Гермиона поднимает глаза. Внутри вспыхивает прежнее любопытство. — Почему ты скрывала это от него? Лицо Тонкс искажается. — Я… думала, так будет безопаснее, — признаётся она после паузы. — Я говорила тебе, как Римус относится к своему состоянию. И к тому, что я в это вовлечена. Он не видит в этом ничего прекрасного. Никогда не видел. А я надеялась, что смогу помочь тебе… не омрачая твоего взгляда на всё это. — Прекрасного… — тихо повторяет Гермиона, пробуя слово. Улыбка едва касается губ Тонкс, и волосы её мягко розовеют. — Значит… — её голос становится теплее. — Мой кузен… Щёки Гермионы вспыхивают. Она старается звучать спокойно. — Мы оба этого не ожидали. Тонкс мягко качает головой. — Этого никто не ждёт. Это… естественно. То, что не предназначено для полного понимания. И не поддаётся объяснению. По крайней мере, я в это верю. Гермиона не находит слов. Ничего такого, что стоило бы произнести. Между ними повисает тяжёлая, неловкая тишина. — …Он хорошо к тебе относится? — наконец тихо спрашивает Тонкс с осторожностью. — Мы ужасны друг с другом. Тонкс слегка склоняет голову, озадаченно. — Но вы оба так защищали связь… — В основном, — поправляет Гермиона. — В основном мы ужасны друг с другом. — Она опускает взгляд, следит глазами за узором плитки под ногами. Признаться в этом кому-то ещё было бы унизительно. — Но иногда… иногда мне кажется, что я не могу вынести разлуки с ним. Даже если забыть о притяжении Погружения. Ей не нужно поднимать голову, чтобы почувствовать тяжёлый, внимательный взгляд Тонкс. — Значит, ты хочешь остаться с ним? — в голосе нет упрёка, только растерянность. — Ты ведь понимаешь, что парамуры — это… — Навсегда. Я знаю, — тихо перебивает Гермиона. — И ты… Она сглатывает. Слова застревают, но всё же выходят. — Думаю, я могла бы с этим смириться. С ним. Иногда… мне кажется, это могло бы быть даже хорошо. У нее десятки вопросов к Тонкс. Больше, чем она способна удержать. Но стоит прозвучать слову «навсегда», как мысли начинают расползаться. И в итоге она не произносит ни одного.

***

Она уходит из коридора у кабинета Дамблдора с обещанием писать им чаще — так часто, как захочет, и с тяжёлым, неудовлетворённым взглядом Люпина, вонзившимся ей в спину. Она так и не понимает, подозревает ли он её во лжи. В том, что она спрятала книгу. И не понимает, почему всё это для него так важно. Да, он был замечательным преподавателем. И тогда, давно, она первой подумала обратиться к нему. Но главным для Люпина всегда оставался Гарри, а не лохматая всезнайка, вечно шагающая рядом. Удивительно, что он вообще приехал — проклятая книга или нет. Книга… Она не может заставить себя бояться её, как бы Люпин ни предупреждал. Когда она думает о потёртой обложке, в воображении не возникает тьмы. Если уж на то пошло, она тревожится за неё. Боится, что с ней что-то сделают. Боится того, где она теперь. На полпути к башне Гриффиндора она вдруг понимает, что возвращаться туда не хочет. Не в спальню, где Лаванда, Джинни или кто-нибудь ещё может спросить, где она была. Наверное, стоит поблагодарить Дамблдора. Его предложение о каминной связи напоминает ей о спальне старосты школы, и, добравшись до коридора седьмого этажа, она, не раздумывая, скользит за гобелен гувернантки. Сбрасывает одежду, кладёт палочку на тумбочку и забирается в огромную кровать будто оглушённая. Отказывается разбирать мысли, кружащиеся в голове. Матрас мягко принимает тело, в котором постепенно нарастает тупая боль — она весь вечер обходилась без подпитки. Подсунув под подбородок подушку, она ложится на бок и смотрит в окно, как убывающая луна прячется за облаками. Интересно, болит ли у Малфоя так же. Иногда трудно понять, где заканчиваются его ощущения и начинаются её собственные. Она засыпает и просыпается примерно через час, судя по положению луны. Её будит щелчок двери. Ей не нужно смотреть. Не нужно садиться или зажигать свет. В тот миг, когда ноющая боль в ноге стихает до едва заметного пульса, она знает — это он. Нервный вдох задерживается в груди, пока она прислушивается к его движениям. Мягкий шелест галстука, соскальзывающего с шеи. Глухой стук пряжки ремня о пол. На этот раз она не притворяется спящей. — Ты… — тихо спрашивает она в подушку, голос хриплый от сна. — Тебе нужно подпитаться? Потому что, конечно, его привёл инстинкт. Иначе как он нашёл бы её? Но на её вопрос его движения замирают. Пауза тянется долго и только потом он отвечает: — Нет. Ещё тишина. Когда он говорит снова, он уже совсем близко. — Хотя… да. Всегда. Но не поэтому я пришёл. Простыни вдруг тянет и из её груди вырывается прерывистый вдох. Он забирается в постель. — Тогда зачем? — шепчет она, чувствуя, как матрас проседает под его весом. Может, чтобы сказать «я предупреждал» и обвинить. Чтобы возложить на неё вину за Тёмные искусства. Но она раздетая. И он, если слух её не подвёл, тоже. Зачем так, если собираешься говорить и обвинять? Ответа нет. Только долгая, тяжёлая пауза. Он устраивается под одеялом и замирает. Между ними остаётся расстояние не больше ширины человеческого тела. Она слушает его дыхание. Не может повернуться. Не может повторить вопрос. И вдруг: — Ты мёрзнешь. Это не вопрос. И в следующую секунду исчезает всё: расстояние и остатки её спокойствия. Он придвигается вплотную, тёплым телом к её спине, обвивает рукой её обнажённую талию. Воздух срывается у неё с губ. — Тебе не нужно... — Когда тебе холодно, мне тоже, — спокойно говорит он. Низкий голос звучит почти ровно, и тёплое дыхание касается её шеи. — Я думал, ты уже поняла. Она сдерживает дрожь. По тому, как кожа касается кожи, ясно — он обнажён полностью. Только тепло его гладкого тела. Живое, тяжёлое присутствие, согревающее кровь, которая, оказывается, всё это время была холодной. Он делал так всего однажды, в её детской спальне. И тогда только потому, что она попросила. Мысли путаются. Становится трудно дышать из-за его руки. Каждый вдох заставляет её кожу скользить по его коже. — Что ты делаешь? — едва слышно. Его грудь поднимается у неё за спиной ровно, спокойно. Сердце бьётся медленно, в отличие от её собственного. Она старается не думать о том, как он пахнет. Не духами — собой. Металлической солью крови. Тем липким, тёплым запахом, который она знает слишком хорошо. Помнит на вкус. — Хорошо, — тихо произносит он у её уха после очередной паузы. — Что? — Это ты сказала. Что это может быть хорошо. Я слышал. Мысль вспыхивает сразу: как он уходил в темноту после кабинета Дамблдора. В темноту, где оказывается задержался. — А… — выдыхает она. — Ты правда думаешь, что это было бы хорошо? Его большой палец медленно очерчивает круг на её рёбрах, чуть ниже груди. Она не уверена, понимает ли он, что делает. Но говорить становится трудно. — Я… — она осторожно сглатывает. Боится шевельнуться лишний раз. — Да. Думаю, могло бы. Если бы мы старались. Через связь от него приходит короткая, глухая волна удовлетворения. Ладонь перестаёт чертить круги, распластывается, усиливает нажим. Он притягивает её к себе, и между ними вообще не осталось пространство. Его подбородок опускается. Губы находят изгиб её шеи. Нос касается кожи за ухом. Дыхание сбивается, когда его губы касаются её едва ощутимо. Почти невесомо. — И как бы мы старались? Слова вибрируют у неё на коже. Она напрягается. Сжимает бёдра. Щиколотки машинально трутся друг о друга. — …Что? — выдыхает она, внезапно потеряв нить мысли. На этот раз Малфой идёт ей навстречу: медленно ведёт кончиком носа вниз вдоль её шеи, потом обратно вверх, и повторяет, почти касаясь губами кожи: — Так как бы мы старались? Она сжимает руку на подушке в кулак. Держится за ощущения. Заставляет себя дать ему настоящий ответ. Полезный. А не так, как сейчас подсказывает тянущее тепло между бёдер. — Для начала… — голос дрожит совсем чуть-чуть. Она старается не податься навстречу, когда он снова касается губами её пульса. — Ты мог бы перестать дразнить Гарри. Его губы замирают у её кожи. Движется только ладонь — скользит по рёбрам и останавливается между грудей. Намеренно промахнувшись. — Зачем? Она ловит себя на том, что откидывает голову. Почти неосознанно приглашая его продолжить. — Потому что рано или поздно он всё сложит воедино. — Честно, Грейнджер… — Малфой коротко фыркает. Сейчас ей всё равно, смеётся ли он над ней. Волна жара, прокатывающаяся по коже, того стоит. — Ты правда думаешь, что Поттер вообще читает? Его пальцы распластываются, задевая чувствительную кожу, ложатся широкой звездой на грудную клетку. — Ты правда считаешь, что он хоть что-то понимает в таких, как я… и в том, как мы выбираем себе пару? Он всё это время говорит ей в шею. А на слове «таких» его зубы задевают место, куда он уже кусал раньше, почти невесомо. Часть её хочет, чтобы сейчас он укусил сильнее. Она бы не возражала. — Он умнее, чем ты думаешь. Малфой фыркает. — Мне не особенно интересно слушать о достоинствах Поттера. Его рот на мгновение исчезает с её кожи. — Мне всё равно. Собравшись с духом, она вытаскивает из-под подушки свободную руку и находит его ладонь, мягко накрывает пальцами те, что прижаты к её груди. — Тогда, может быть, ты перестанешь просто потому, что мне это неприятно? Он замирает. Она чувствует — на мгновение он почти решается соврать. Но всё-таки выбирает правду. — А если мне нравится, что тебе это неприятно? Тогда она идёт ва-банк. Придаёт себе показную уверенность и осторожно отводит бёдра назад, прижимаясь к нему, к отчётливому, твёрдому теплу. — Тебе это нравится больше, чем вот это? Из его груди вырывается резкий выдох, и по связи прокатывается яркая вспышка удовольствия. — Нет, — шепчет он. — Тогда перестань. В её голосе прямая угроза. — Перестану. — Он поспешно кивает, пряча лицо в изгибе её шеи. — Перестану. Скажи, что ещё. — Правда? — она не может скрыть приподнятую бровь и лёгкую усмешку в голосе. — Один поворот бёдер и ты готов исправить всё, что делаешь не так? Может, это говорит голод. Может, он просто произносит то, что, как знает, она хочет услышать, потому что ему нужно подпитаться. Ей хочется верить, что это не так. Но уверенности нет. Малфой снова целует её медленно, настойчиво прокладывая путь губами вдоль её шеи, пока кожа не начинает пульсировать. Его ладонь высвобождается из-под её пальцев, смещается чуть вправо и накрывает грудь, сжимая. Она вздрагивает — неожиданно дерзко. — Скажи, как нам стараться, — требует он, дыхание уже сбивается. Он отрывается от её шеи, и рука перестаёт сжимать, скользит вниз по животу — ниже пупка, к линии бёдер. Она быстро поднимает ногу, поворачивается, перекрывая ему путь бедром. Он сжимает ладонь в кулак, костяшки упираются ей в живот и его мысли начинают просачиваться через связь обрывками, вместе с дыханием: гибкая… красивая… хочу… хоть немного… всё что угодно… всё… Тянущее напряжение внутри усиливается, становится почти невыносимым. Но вместе с ним сжимается сердце. Тихо. Предупреждающе. — Я для тебя красивая потому, что ты хочешь подпитаться? Его губы снова осторожно замирают у её плеча. — …Что? Она тяжело сглатывает. — Ты думаешь, что готов на всё. Но это потому, что тебе нужно подпитаться? Пауза тянется болезненно долго. Она задерживает дыхание. — Я всегда хочу подпитаться, — говорит он так же, как и раньше. И сразу добавляет, не давая разочарованию подняться: — Но даже после этого я всё равно вижу твоё лицо. Слышу твой голос. И думаю о том, какая ты. Она выдыхает дрожа. — Если говорить честно… мне кажется, ты меня заразила. Других слов я не нахожу. Ты затуманиваешь мне голову, как жар — из-за тебя меня бросает в пот, ломит тело, даже когда тебя нет рядом. Иногда я это ненавижу. Но даже самый искусный лжец не смог бы свалить такое на ритуал. А я — плохой лжец. У него перехватывает горло. Он тяжело сглатывает, прежде чем заставляет себя продолжить: — Это не имеет отношения к подпитке. Я начинаю это понимать. Медленно, да. Но понимаю. — Понимать что? — шепчет она. Он снова медлит. Его губы почти невесомо касаются её кожи, прежде чем он всё-таки произносит: — Насколько меня выворачивает сама мысль о том, что эта связь может исчезнуть. Рука у неё на талии крепко, до боли сжимается.Так держат человека, когда тот висит над пропастью, и от этого захвата зависит жизнь. Когда он повторяет, голос становится плоским. Почти беззвучным: — Это не про подпитку. Она ненавидит себя в этот момент. Ненавидит за то, что она — не кто-то другой. Не та, кто сумела бы заглушить тревожный шёпот в голове и принять его слова без оговорок. Не та, кого это очаровало бы. Её это не очаровывает. Её это пугает. Красивые слова произносить легко. Красивые поступки — куда труднее. И да, она ненавидит себя, но это не мешает ей сказать: — Докажи. Малфой замирает у неё за спиной. Настолько неподвижно, что кажется он перестал дышать. Возможно, он чувствует, куда свернули её мысли. — Если ты пришёл не за подпиткой, — тихо говорит она, — докажи. — Как? Она могла бы промолчать. Могла бы позволить ему продолжать — целовать её до потери равновесия, перевернуть на спину, утопить тревогу в тепле его тела и тихих словах. Могла бы отдать ему себя прямо сейчас. Но если для него она больше, чем кровь в её венах, этого недостаточно. Она закрывает глаза. — Встань. Я хочу, чтобы ты встал. Его мышцы напрягаются. — Встал. Оделся. Открыл дверь — и закрыл её за собой.