Don't Look Back / Не оглядывайся

Апрель проходит как странное наваждение, наведённое зельем, мягкое, почти тёплое в чём-то, и в то же время не отпускающее, давящее в другом. Разговоры по каминной сети с Люпином и Тонкс давно перестали быть главным событием недели. Ирония в том, что ещё несколько месяцев назад она отдала бы всё за такую возможность — говорить с ними регулярно, слышать их голоса, получать наставления. Тогда подробные разговоры об их узах стали бы для неё спасением. Теперь — тяготят. Тот вечер в кабинете Дамблдора перевернул всё. И внезапно у неё оказалось куда больше тайн, чем она думала. Куда больше того, о чём нельзя говорить. Хотя бы книга. Она не может сидеть у огня и рассказывать им правду. Не может объяснить, как та снова появилась, просто лежала на её кровати и словно ждала, когда наутро она вернётся в спальню Гриффиндора. Потому что домовой эльф не станет лгать своему директору. А значит, книга действительно исчезала. И так же действительно была возвращена. Это только усилило бы подозрения Люпина. Он бы непременно примчался в школу и вырвал книгу у неё из рук. А она не позволит. Более того, страх потерять её оказывается таким острым, что она начинает носить книгу с собой повсюду. Держит при себе. Бережёт так же ревниво, как Гарри бережёт свой экземпляр «Продвинутого зельеварения». И теперь ей куда легче понять его. Такие книги не оставляют без присмотра. Иногда ей кажется, что книга сама спряталась, когда Дамблдор послал Монти за ней. В её страницах есть нечто большее, чем просто чернила и пергамент. Лукавая скрытность. Почти сознание. Она это чувствует. Но тревоги Люпина давно вышли за пределы «Воли и Пути». Поняв, что самой книги ему не заполучить, он, похоже, решил взять иное — добраться до всего, что можно извлечь из неё самой. Он выспрашивает её без конца о тех проявлениях уз, которые считает отклонением. Слово «противоестественно» он ещё не произнёс — но она почти уверена, что однажды оно всё же сорвётся. И различия разительны. Между тем внутренним голосом, который слышат он и Тонкс (о котором Тонкс упоминала на Рождество), и голосом её волка. Их голос не спорит и не настаивает, у него нет собственных взглядов. И, по их словам, он даже не складывается в полноценные фразы. Это скорее переплетение мыслей — тихий поток, соединяющий два сознания. Он не подталкивает. Не угрожает. Не заключает сделок. Не даёт обещаний. Он просто существует. И чем отчётливее становится разница между её опытом и их, тем осторожнее ей приходится подбирать ответы. Приглаживать. Отсекать лишнее. — Голос исчез, — говорит она. — Я его больше не слышу. И это… не совсем ложь. Во всяком случае не до конца. Волк молчит уже несколько недель. Даже тогда, когда, казалось бы, не удержался бы от вмешательства. Но он не ощущается исчезнувшим. Скорее спящим. Как настоящий волк, свернувшийся в логове, чтобы переждать долгую зиму, затаившийся в ожидании. И часть её боится его разбудить. Потому что в его отсутствии Малфой будто оттаял и расслабился. Стал другим — таким, каким она его никогда прежде не видела. В этом состоянии есть что-то хрупкое, едва уловимое. И она боится, что одно слово незнакомца — и всё исчезнет. Этот тихий, мягкий огонёк, к которому она уже успела привязаться. В ту ночь, в спальне старосты, он сделал немыслимое. То, чего она не ждала. Он сделал так, как она просила. И в тот самый миг, когда за его спиной тихо щёлкнула дверь, что-то в их узах изменилось глубоко и необратимо. Почему она так и не поймёт. То ли она подтолкнула его ровно настолько, насколько нужно, и в нужную секунду. То ли случайно нащупала в нём больное место и надавила. Как бы там ни было, тот Драко Малфой, которого она теперь встречает в коридорах, уже не тот мальчик, что щеголял кровью на рукавах. Он вдруг замкнулся. Перестал задевать Гарри. Перестал цепляться к Рону. Ходит с высоко поднятым подбородком и опущенными глазами, будто смотрит сквозь всех. Почти всё его внимание теперь отдано учёбе. И, в сущности, это не так уж удивительно, он ведь обещал. Удивляет её другое. То, как он питается. Вернее — как он не питается. Ни глотка. Ни капли. Если бы её спросили, она сказала бы, что он морит себя голодом. Добровольно. А она в это время будто сидит за накрытым столом. Когда они встречаются — в чуланах для мётел, в тени статуй, в потайных закоулках, он всегда подставляет запястье. Наклоняет голову, открывая шею её губам. Его кровь остаётся на её зубах, на её ладонях. И она жадно пьёт, не отказывая себе ни в чём. Сытая, сильная, почти светящаяся — настолько он её насыщает. Но каждый раз, когда она тянется к нему в ответ, он выбирает голод. Тихо качает головой. Берёт её раскрытую ладонь, складывает пальцы в кулак и убирает её руку, будто защищая. Всё, что ему достаётся, лишь отголосок её силы, доходящий до него через узы. И, наверное, это испугало бы её, если бы она не слышала его мыслей. Ещё совсем недавно она решила бы, что он больше не желает её вкуса. Что его жажда прошла. Но в те минуты, когда он кормит её, в его голове звучит иное. для неё доказать, что я стою Эти мысли не похожи на прежние вспышки. В них нет ни злости, ни надрыва, ни отчаянной потери контроля. Он спокоен и ясен. Он понимает, что делает. Словно мог бы остановиться в любой миг, и всё же не останавливается. И ей нравится это слово — выбор. С такими узами о нём редко можно говорить всерьёз. И всё же, каким бы тёплым ни казалось происходящее, в его поведении есть что-то необъяснимое. — Почему ты так щедр? Ей понадобилась больше недели, чтобы решиться. Всё это время она наблюдала как он аккуратно застёгивает манжету поверх запястья, которое она только что оставила в синяках. Всегда правое. Никогда левое. И она невольно думает, не нарочно ли. — Щедрый? — повторяет он, вскинув бровь так, словно само слово кажется ему смешным. Она прислоняется спиной к двери чулана и смотрит на него не отводя глаз. — Ты понимаешь, о чём я. Он молчит. — Думаю, ты тогда меня не так понял. Теперь он слишком сосредоточенно поправляет галстук — явный предлог, чтобы не встречаться с её взглядом. — В чём? — Я не хотела, чтобы ты морил себя голодом. Он фыркает, наклоняясь за сумкой. — Я не морю себя голодом, Грейнджер. Она и сама не ожидала от себя такой прыти. Успевает уколоть палец палочкой прежде, чем он распрямляется, и когда он поднимает голову, перед его губами уже дрожит алая капля. — Тогда питайся, — тихо говорит она. На мгновение его взгляд притягивается к крови. Она словно вспыхивает — тёплая, живая. Зрачки расширяются. Дыхание становится глубже. Но он резко выдыхает и отводит глаза, снова выпрямляясь во весь рост. — Я доказываю то, о чём ты просила. — Он берёт её за запястье, удерживает ровно столько, чтобы наложить заживляющее заклинание. Кровь втягивается под кожу, ранка стягивается, и он отпускает её руку. — Что мне нужно не только это. — И для этого обязательно себя наказывать? Он почти незаметно застывает. Но по узам она чувствует лёгкий, едва различимый разряд. Возбуждение. И сердце неприятно сжимается, потому что это вдруг становится понятным. — Ах да, — выдыхает она, рассматривая уже гладкую кожу. — Я забыла. Тебе это нравится. Сумка глухо падает на пол. Его раздражённый рык едва удерживается в пределах заглушающих чар. — Ради Мерлина, что? Что? — Без чар их было бы слышно по всему коридору. — Что я должен сделать, чтобы ты поверила, что я способен не только думать о себе? Или это невозможно? — Он проводит рукой по волосам. — Ты всегда будешь ждать подвоха? — Разве ты можешь… — Нет, я тебя не виню, — резко перебивает он. — Конечно, не виню. Но я не могу щёлкнуть пальцами и стереть последние пять лет. Не могу сделать вид, будто их не было. Так это не работает. — Я знаю. Просто… — Что нужно? В его голосе требование. Он скрещивает руки на груди и стоит так, словно не сдвинется с места, пока не услышит ответ. — Чтобы я тебе доверяла? — она приподнимает брови. — Да. — Честно? — Да. Она чуть пожимает плечами. — Время. Малфою этот ответ не нравится. Он втягивает воздух, будто стараясь спрятать раздражение, и на мгновение переводит взгляд на пол, туда, где почти соприкасаются носки их ботинок. И чувство, которое вспыхивает по узам, короткое, но отчётливое. — Почему тебя это задевает? — спрашивает она тихо. Он колеблется. Челюсть напрягается. Он явно решает, отвечать или нет. Но всё-таки не выдерживает. — Раньше тебе не нужно было время, — глухо говорит он. — Когда он был здесь. — Кто? — Твой волк. — Слово звучит резко. — Пока он был здесь, ты без колебаний отдавалась мне. Неважно, ради кормления или нет. — Он по-прежнему смотрит в пол, теперь уже почти зло. — А теперь, когда он наконец отступил, ты хочешь, чтобы я доказывал. И когда я… — сухой, пустой смешок, — когда я действительно пытаюсь, выходит, что всё делаю неправильно. — Малфой… — Я как будто в лабиринте, — перебивает он. Теперь он смотрит прямо на неё, и его взгляд слишком ясный, слишком открытый. — Твоя голова — лабиринт, и я не понимаю, куда идти. Любой поворот — тупик. У неё болезненно сжимается сердце, и слова на мгновение пропадают. Он в растерянности стоит перед ней как уязвимый мальчик, который ждёт, чтобы его выбрали. И она не может не подойти. Не коснуться. — А я думала, поэзия не твоё, — тихо говорит она, беря его лицо в ладони. Он замирает. — И не моё. — Значит, у тебя талант к метафорам. — Её большой палец мягко касается его нижней губы, и она чувствует, как он задерживает дыхание. — Доверие не появляется по щелчку. Я буду заслуживать твоё так же, как ты заслуживаешь моё. Шаг за шагом. Я не прошу тебя перечеркнуть прошлое. И не прошу голодать. — Тогда чего ты хочешь? — почти шёпотом. Он опускает глаза, ресницы отбрасывают тень на щёки. — Глубины в близости. Чего-то большего, чем просто узы. Он коротко выдыхает; губы едва касаются её пальца. — Что, тебе нужны розы? — спрашивает он, но без прежней насмешки. — Цветы, письма… красивые мелочи? Она берёт его за подбородок и чуть наклоняет вниз, заставляя смотреть на неё. — Я похожа на человека, которому нужны красивые мелочи? — Я не знаю. — Вот именно. — Она отпускает его и делает шаг назад, снова прислоняясь к двери. Он не сводит с неё глаз. — Мы совсем не знаем друг друга. — Сыворотка правды… — Это была глупая игра, — резко перебивает она. — Пара случайных подробностей, которые можно пересчитать по пальцам. Я знаю, что ты хотел стать мастером палочек. Но я не знаю тебя. А хочу. — И как? — Он снова выдыхает. — Нам ходить на свидания? Нас нельзя видеть вместе. Странно, но именно это говорить ей неловко, после всего остального. — Свидания… не обязательно устраивать на людях. Его брови поднимаются; печаль в глазах постепенно отступает. — Ты этого хочешь? Свиданий? — Это так трудно? Тишина, повисшая между ними, говорит больше слов. Она сглатывает вздох, закидывает сумку на плечо и приоткрывает дверь. — Тогда забудь. Увидимся на уроке, — тихо говорит она и выскальзывает в коридор.

***

Весь апрель её преследуют странные сны. Но этот — самый странный. Потому что в нём она танцует. Правая рука в чьей-то ладони, левая на его плече. Они кружатся по залу с чёрно-белым клетчатым полом, и всё вокруг плывёт — свет, тени, отблески. От него пахнет сладко и чуть дымно, как спелый инжир. Она уткнулась лицом ему в грудь и дышит этим запахом. Лица она не видит, но голос узнаёт сразу. Голос Волка. Он шепчет, что скучает. Шепчет, что всё происходит не просто так. И перед самым пробуждением говорит: ждать осталось недолго. Её будит голос Малфоя. Глубокая ночь — час, а может, уже второй. Он говорит с ней через узы. Грейнджер. Грейнджер, проснись. Она откидывает волосы с лица, переворачивается и трет глаза. Что случилось? После их разговора в чулане они больше не кормились. Возможно, зря. Вдруг ему стало хуже. Она вслушивается в узы — ищет слабость, боль, тревогу. Нет. Просто оденься. На мгновение ей становится неловко за собственную мысль, что это может быть ловушка. Что-то в духе той тёмной третьей сущности. Малфой редко пользуется узами для разговоров, и уж точно не среди ночи. Но этот его голос. Ничего общего с чудовищем. И до полнолуния ещё целая неделя. Честное слово, — раздражённо бросает он, уловив её сомнение. — Если бы я собирался тебя убить, я бы придумал что-нибудь поумнее. Через десять минут она уже одета и выходит из спальни. Осторожно проходит мимо кровати Лаванды под балдахином, стараясь не разбудить. Ещё осторожнее пересекает пустую гостиную Гриффиндора, заглядывая в каждый угол, вдруг кто-то из своих ещё не спит. Никого. Никто не перехватывает её от портрета до самого нижнего этажа западного крыла замка, где он велел встретиться. Старост обходить несложно. Когда она выходит к западному крылу, Малфой уже ждёт её у двойных дверей. Ночь холодная, воздух щиплет щёки. На нём плотный свитер с капюшоном, тёплый, явно дорогой, и стёганые перчатки. — Грейнджер, — произносит он без выражения. — Малфой, — отвечает она, глубже кутаясь в пальто и пряча ладони в рукава. — Что происходит? — Я подумал, ты забудешь перчатки, — спокойно говорит он и достаёт из кармана ещё одну пару меньшего размера из светло-коричневой кожи. — Держи. Они тебе понадобятся. Он бросает их ей. — Зачем? — возражает она, но уже натягивает их, слишком охотно, чтобы это можно было скрыть. — Почему ты всё время недоговариваешь? Сейчас второй час ночи… — Свидания не обязательно устраивать на людях. Он не оборачивается, чтобы увидеть её лицо. Просто разворачивается на каблуках и идёт по тёмной тропинке в сторону поля для квиддича. — Мы полетим.

***

Он не дослушивает её ни разу. За весь путь, добрый километр до поля, он отвечает лишь редким раздражённым вздохом, пока она без передышки перечисляет всё, что может пойти не так. Её страх высоты. Опасность полётов. Десять самых тяжёлых травм в квиддиче, о которых она читала в книгах. Она подробно объясняет, насколько это безумная идея. Подчёркивает с безапелляционной твердостью, что ни при каких обстоятельствах не сядет на метлу. И всё же идёт за ним. Сама не понимая почему. Позволяет провести себя через вход для игроков, по запутанным коридорам под трибунами, и дальше на поле, где трава ещё пахнет свежей стрижкой. Он останавливается только в самом центре. — …и я ещё не упомянула модели, которые запретили за то, что они нарочно сбрасывали всадников с высоты... — Да замолчи ты, Грейнджер. Ради Мерлина. Она осекается, глотая возмущённый звук, и скрещивает руки на груди. Если он рассчитывает её переубедить, сейчас ему придётся быть убедительным. Пока что начало не впечатляет. — Во-первых, — говорит он сухо, — из книг о квиддиче нельзя понять главного. Все твои цифры и выкладки перестают что-либо значить, как только ты поднимаешься в воздух. Она приподнимает брови и уже раскрывает рот — собирается привести ещё один особенно убедительный довод, но он перебивает её. — Во-вторых, — продолжает он сухо, — если ты вдруг не заметила из-за Поттера и его показных выкрутасов на метле, я летаю более чем прилично. — Он выдёргивает палочку, коротко взмахивает и негромко произносит призывающее заклинание. — Я держусь в воздухе с тех пор, как научился ходить. И да, травмы случаются. Но ради этого оглушительного ощущения невесомости, я готов заплатить хоть парой сломанных рук. Она моргает, внезапно забыв заготовленный аргумент. — И в-третьих… — Он убирает палочку и вытягивает правую руку в сторону, ладонью вверх, будто ждёт, что она вложит в неё свою. — Ты сказала, что хочешь узнать меня. Так вот, ты не узнаешь меня по-настоящему, пока не узнаешь, что я чувствую в воздухе. Если бы ты знала меня, ты бы знала: ничто не сравнится с тем мгновением, когда земля уходит из-под ног, а всё вокруг теряет чёткость. Я редко улыбаюсь. Но там, наверху, улыбаюсь. Потому что только там у меня полный контроль. И я хочу, чтобы ты испытала это сама. Тогда, возможно, мы станем понимать друг друга лучше. — Он слегка склоняет голову, прислушиваясь к далёкому свисту. — Потому что ты права. Ты меня не знаешь. Иначе знала бы, что когда ты летишь со мной, я никогда, ни разу, ни при каких обстоятельствах... В этот миг метла со свистом рассекает воздух между ними, делает вокруг него круг и плавно ложится в раскрытую ладонь. — …не позволю тебе упасть. У неё перехватывает дыхание. И ей вдруг приходится пересмотреть собственные представления о том, что можно назвать настоящей романтикой. Потому что спустя пять минут её руки уже крепко обхватывают его за талию, и они летят высоко над землёй. Она не закрывает глаза. Не вспоминает ни дрожащие уроки первого курса, ни тёмные крылья в небе. Не вспоминает, как это — смотреть вниз и думать только о падении. Через него, через узы, она смотрит вниз иначе. Видит не бездну, а живое пространство. Чувствует, как ветер обжигает щёки, когда он резко направляет метлу вниз, и это падение уже не сковывает страхом, а захватывает дух. Чувствует его восторг, когда скорость нарастает, и слышит собственный легкий, почти детский смех, когда он ведёт их через крутые виражи, спирали и петли. Она чувствует его улыбку, как он и говорил, даже не видя его лица. И с внезапной ясностью понимает: слишком много лет она провела, не отрываясь от земли.

***

С точки зрения приличного общества, лечь в постель на первом свидании — почти всегда ошибка. Слишком рано. Слишком поспешно. Слишком уязвимо. Год назад она, возможно, согласилась бы. Но сейчас, когда он входит в неё, и каждый толчок выбивает из груди резкий, дрожащий вдох, она думает, что для них можно сделать исключение. Даже если это и не свидание в привычном смысле. Даже если это слишком открыто — позволить ему трахать её прямо здесь, на жёсткой траве поля, прикрытых лишь надёжной темнотой ночи. Его ладони всё ещё пьяняще пахнут кожей отброшенных перчаток, когда он удерживает её подбородок для поцелуя. Они наполовину одеты и целиком потеряны друг в друге, оба прекрасно знают, сколько прошло с прошлого раза. И сколько ещё может пройти до следующего, когда всё снова сложится так же точно, как сегодня. Без Волка в голове он совсем другой. Увереннее. Смелее в движениях. Жёстче в хватке, вдавливая её запястье в землю. В красивой, почти жестокой силе каждого удара бёдер. Его чувства вспыхивают, когда её ногти впиваются в тонкую кожу у основания шеи. Когда она тянет их вниз, оставляя борозды и выступающую кровь. По замкнутому кругу уз она ощущает удовольствие от боли. Настоящий мазохист. И она слишком поглощена мягкими, надломленными стонами, которые он выдыхает ей в шею. Слишком утонула в сладкой буре, собирающейся внизу живота, чтобы помнить о страхе перед тем, что будет дальше. Но когда они вместе срываются за грань, и знакомый свет вспыхивает вокруг них, это не наказание. Оргазм накатывает тонкими волнами, перекликаясь всего раз или два, и затем мягко отступает, как прилив. Малфой тяжело оседает на неё, вымотанный, задыхаясь, всё ещё дрожа от отголосков. Это тепло проходит и через неё, но мысли её уже не здесь. Она знает, что услышала. Несколько мгновений назад, буквально за секунды до того, как он позволил этому случиться. Они связаны достаточно давно, чтобы она умела различать его голос и голос Волка. Это был его голос. Она в этом уверена. А значит, это не укладывается ни в какую логику. Потому что в тот миг, когда наслаждение накрыло его с головой, слово, сорвавшееся с его губ, было: — Парамур…

***

В этом месяце полнолуние оказывается милосердным. Люпин предлагает для Малфоя Сонное зелье. Само по себе оно слишком слабое, чтобы отключить его полностью, но в сочетании с Волчьим противоядием снимает напряжение с мышц и вытягивает тревогу из головы. Она включает ему музыку в Выручай-комнате, то, что ему по вкусу: Вивальди, Дворжака, Дебюсси — и всё это время без умолку говорит, не давая мыслям возвращаться к чудовищу под кожей. К Волку. К тому, кто может проснуться в любую секунду. В итоге он засыпает незадолго до рассвета и так и не обращается. И до конца месяца кажется, будто им позволили просто… жить. Перевести дыхание. Ещё дважды он уводит её в ночное небо. И ещё дважды она оказывается оглушённой и выжатой в траве, с мутным взглядом, устремлённым к звёздам, и с тихим недоумением внутри: как им вообще удалось нащупать хоть какое-то подобие покоя. Даже разговоры с Люпином становятся легче, потому что Малфой учит её лгать. Учит, что говорить и как именно, чтобы это не звучало как сокрытие. Ремесло, в котором он куда искуснее неё, даже если делает вид, что это не так. Впервые за долгое время она спит спокойно. А потом без предупреждения и с яростью приходит май. В первый четверг месяца она встречается с Малфоем за статуей Одноглазой Ведьмы. Это должно быть быстрое кормление. Просто подпитка перед длинным учебным днём. И лишь совсем недавно он снова начал брать кровь и для себя, так что упрекать его за рвение и жадность она не может. Получается, правда, неаккуратно. Неглубокий надрез вдоль линии её горла ведёт себя упрямо — кровь стекает по его ладоням, пропитывает ткань, пока он тянется к ране губами. Она утыкается в его плечо, заглушая резкий вдох, когда его зубы сжимаются, и тихий стон проходит дрожью по её коже. Сознание мутнеет. Мышцы становятся ватными. Она слышит, как его мысли отскакивают одна от другой, почти все сводятся к одному: чёрт как скучал её вкус ничто ничто не сравнится ничто Медленная улыбка расползается по её губам, когда она кладёт подбородок ему на плечо. Взгляд расфокусированный, стеклянный. Она смотрит мимо тяжёлой тени ведьминой статуи на дальнюю стену и какое-то время не понимает, что именно это за глаза смотрят на неё в ответ. Но затем её брови сходятся, и с каждым мучительным мгновением сознание проясняется. Она понимает, на что смотрит. Гарри стоит всего в нескольких шагах. Застывший, с приоткрытым ртом, с настороженно суженными глазами и почему-то с Картой мародёров в руках. Её следующий вдох уже не от удовольствия. Малфой чувствует это сразу. Его губы болезненно отрываются от её кожи, он выпрямляется и смотрит на неё. — Что? Она не может ответить. Не может даже вдохнуть. Но Малфой, должно быть, улавливает направление её оцепеневшего взгляда, потому что медленно оборачивается. Оборачивается и встречается с Гарри глазами. С алой полосой её крови на подбородке. С этим немым, уничтожающим свидетельством между ними.