Don't Look Back / Не оглядывайся

— Гарри… Её руки медленно соскальзывают с плеч Малфоя. Колени подгибаются, но она заставляет себя выйти из-за его спины. — Гарри, я… Слова не приходят. Нечем это объяснить. Нет ни удобной лжи, ни спасительного заклинания. Тишина тянется мучительно долго. Гарри стоит неподвижно, грудь поднимается и опускается слишком ровно. Палочка по-прежнему наведена на Карту мародёров. На ту самую карту, которой у него быть не должно, ведь она собственными глазами видела, как убрала её в сумку. Сложила между чистыми листами пергамента, так что её невозможно было заметить. Но теперь — какая разница? Он здесь. Он всё видел. Малфой хотя бы стирает часть крови рукавом. Но она чувствует, как тёплая струйка всё ещё ползёт по её шее. Взгляд Гарри снова и снова возвращается к этому следу. — Гарри… — пытается она ещё раз. — Что ты сделал? — шипит он, и его глаза впиваются в Малфоя. Шок сужается, затвердевает, превращается в ярость. — Что ты с ней сделал? Малфой стоит прямо и молчит. Он спокойнее неё. Его ровный и устойчивый пульс через узы ощущается глухим якорем на фоне её собственной паники. А она… она не справляется. Под этим обвинением её рука сама взлетает вперёд, заслоняя Малфоя. Жест, который невозможно истолковать иначе, кроме как защиту. Гарри резко выдыхает. Его взгляд переходит на неё и в нём появляется всё то, чего она боялась долгие месяцы. Отвращение. Неверие. Предательство. — Это не то, что ты думаешь, — шепчет она. Хуже, отзывается внутри тихий, холодный голос Волка. — Чёрная кошачья лихорадка… — голос Гарри натянут, ломкий. Он качает головой так, будто никогда прежде не чувствовал такого разочарования. Смотрит на неё и в этом взгляде нет узнавания. — Ты врала. — Гарри, я… — горло перехватывает. — Мне пришлось. Тонкая струйка крови стекает от надреза вниз, по ключице — тёплая, липкая. Гарри провожает её взглядом, и на лице его проступает ещё больше отвращения. Он бросает на них последний резкий взгляд, словно пытается вытолкнуть увиденное из памяти, затем пятится, разворачивается и уходит. — Гарри! Она делает шаг, другой, но останавливается, когда по узам проходит болезненный импульс. Тяжелая и глухая вспышка поднимается из глубины Малфоя. Она оборачивается к нему и её разрывает. Потому что понимает, как это выглядит: будто сейчас для неё важнее Гарри. Будто ей стыдно. Малфой смотрит в пол. Пальцы подрагивают у бёдер, сжимаются и разжимаются. Но голос его ровный, слишком ровный, и совсем не совпадает с тем, что она ощущает через узы. — Иди за ним. Мне всё равно. Сказать это ему стоит усилия. Он прочищает горло, прячет беспокойные руки в карманы, будто пытаясь их удержать. — Я только всё испорчу. Воздух вырывается из её груди резко. И сквозь страх, унижение и растерянность вдруг проступает другое тёплое, упрямое чувство. Она сокращает расстояние, берёт его лицо в ладони и, встав на носки, сильно, почти отчаянно целует. Он не ждёт этого. Резко вдыхает ей в губы. На языке — вкус ее крови. Горький, металлический, как и должно быть. И всё же оторваться трудно. Приходится буквально отдирать себя, как бинт от кожи, и вернуться к суровой реальности. — Это не твоя вина, — выдыхает она. На долю секунды заглядывает ему в глаза — ищет там хоть что-то: понимание, согласие, хотя бы слабый отклик через узы. Ей нужно почувствовать, что он держится. Что не рушится внутри. Но время уходит. Секунды растягиваются и обрываются слишком быстро, и когда пауза становится невыносимой, она разворачивается и бросается за Гарри, оставляя Малфоя за статуей — неподвижного и одинокого. Гарри быстр. Он уже успел уйти далеко, и теперь она догоняет его почти вслепую, полагаясь на одно лишь чутьё. Большой зал — самое вероятное место. Там Рон. Там Гриффиндор. Сейчас Гарри наверняка захочет выговориться кому-то из своих. Она не может его за это осуждать. Сама поступила бы так же. Но если успеть раньше… Она резко сворачивает за угол — и врезается в плотную преграду. Её швыряет назад. — Гарри? Он развернулся. И с явным намерением. Бросает на неё короткий взгляд, поправляет сбившиеся очки и, не дожидаясь, пока она восстановит равновесие, проходит мимо. — Гарри — Гарри, не надо! Она снова срывается с места. Её поспешные шаги сбиваются, неровным эхом отдаются в коридоре. Его — ровные, тяжёлые, не знающие сомнений. — Гарри, подожди! Пожалуйста! Он движется стремительно, почти расплываясь перед глазами. И всё же она отчётливо видит, как в правой руке он сжимает палочку. Так же, как тогда, в Министерстве, когда гнался за Беллатрисой Лестрейндж с побелевшими костяшками, с той же яростью. В левой — смятая Карта мародёров. Он бросает на неё быстрый взгляд — раз, другой, сверяясь с меткой. И в этот миг она понимает. Он знает, куда идёт. Малфой… — она отчаянно тянется к нему через узы, спотыкаясь, сбивая дыхание. — Малфой, беги. Тягучее, растерянное мгновение Потом... Что? Гарри проносится мимо статуи Одноглазой Ведьмы, где Малфой стоял ещё минуту назад. Теперь его нет. И Гарри знает, куда идти: шаг твёрдый, быстрый, когда он сворачивает в ближайший коридор. Беги! — снова требует она через связь, шаря в кармане юбки в поисках палочки. — Это Гарри, он... Гарри резко поворачивает направо и исчезает в знакомом проёме. Туалет для девочек на втором этаже. И почти сразу его крик разрезает тишину: — Малфой! В голосе — ярость. В руке — дрожь, сжимающая палочку. Она видит это, врываясь следом, и замирает на пороге, с собственной палочкой наполовину вытащенной. Через плечо Гарри она замечает Малфоя у дальнего умывальника. Вода всё ещё льётся, с его рук капает — он, должно быть, смывал кровь. Он не оборачивается сразу. Смотрит на Гарри через зеркало. Лишь один короткий взгляд в её сторону — вспышка — и снова вперёд. Потом медленно отталкивается от раковины, разворачивается лицом к направленной на него палочке. В глазах усталое принятие. Она чувствует это через связь. Он знал, что так будет. Голос его глухой, без прежней язвительности: — Есть что сказать, Поттер? Она почти ощущает, как темнеет взгляд Гарри, по тому, как напрягается его рука. — Гарри… — выдыхает она. — Пожалуйста, не... Первое заклятие ударяет в раковину слева от Малфоя, разрывая трубу. Вода хлещет. Её сердце рвётся в том же ритме, что и его. Второе заклятие разбивает зеркало — резкий, оглушающий звон осколков, и на секунду мир сужается до этого звука. И до его голоса в её голове. Не вмешивайся, Грейнджер. Она вспыхивает. Ты с ума сошёл? Малфой мгновенно выхватывает палочку из кармана и отвечает жалящим заклятием. Он промахивается намеренно — заклятие проходит над плечом Гарри и едва не задевает её. Чтобы она отступила. Назад, — требует он снова. И второе заклятие бьёт уже прямо в неё. Всё происходит мгновенно. Палочка вырывается из её пальцев, звеня, летит по плитке, отскакивает и скрывается в тени под дальней кабинкой. Гарри бросает на неё быстрый, холодный взгляд, отмечая, что сделал Малфой, и тут же возвращает внимание к нему. — Ну что, Поттер, — говорит Малфой вслух, расправляя плечи. В этот миг он словно становится выше. — Это между нами. Костяшки пальцев Гарри белеют. — Именно, — отвечает он. Больше слов нет. Только заклятия. Они летят одно за другим с такой скоростью, что она уже не различает, кто что произносит. Вспышки, удары, треск. Мысли разбегаются. Нужно найти Макгонагалл. Нужно добраться до палочки. Нужно вмешаться. Но когда проклятия раскалывают плитку, когда вода из разбитых труб хлещет во все стороны, она лишь вжимается в стену, сжимается сама в себе. Слабая. Беспомощная. Как ребёнок. Брызги воды попадают ей в лицо. Сердце колотится всё быстрее, в такт его напряжению через связь. Малфой двигается резко — уклоняется, отвечает, снова уходит в сторону. И ей становится невыносимо ясно: она помнит Клуб дуэлянтов на втором курсе. Помнит, как Гарри тогда победил. Малфой не выиграет. — Diffindo! — выкрикивает Гарри, вскакивая на ноги спустя мгновение после того, как удачное заклятие сбило его с ног. Малфой уходит в сторону, едва успевает. Следующее заклятие задевает его в сгибе руки. Её пронзает чужая боль. Она задыхается и это будто отрезвляет. Она отталкивается от стены и падает на колени, скользя по залитому водой полу. Ползёт к палочке, вытягивая руку под край кабинки, пока заклятия рикошетом бьют вокруг, а вспышки света режут глаза. Что ты творишь? Голос Малфоя в её голове — сбивчивый, хриплый от напряжения. И полный страха. Она тянется изо всголове, пальцы скользят по мокрой плитке, едва задевая резной конец палочки. Та дважды выскальзывает, откатывается ещё дальше, и ей приходится вытягиваться до боли в плечах. Грейнджер. Ты слышала. Не лезь. Наконец ногти цепляют дерево. Она сжимает его из последних сил, выдыхает коротко и поднимается на колени, разворачиваясь, чтобы направить палочку на Гарри. Но взгляд её находит Малфоя. Он смотрит туда, куда не должен. На неё. Отвлёкся. Открыт. Без защиты. — Грейнджер… — выдыхает он. Просьба? Предупреждение? Она уже не разберёт. Потому что видит вспышку заклятия в отражении его глаз. — Sectumsempra! Слово звучит неправильно чужим. Словно его не должно быть. И на несколько долгих, мучительных секунд происходящее не складывается в осознание. Где-то на краю сознания она замечает, как его тело падает. Но разум отказывается понимать увиденное. Почему он смотрит в потолок пустым взглядом. Почему грудь рвётся вверх и вниз. Почему рот открыт — и он задыхается. Не понимает и того, как ткань его рубашки начинает темнеть. Словно в нагрудном кармане лопнула чернильница. Только это не чернила. Это красное. Жёсткое. Яростное. Беспощадное кроваво-красное. Красное, которое она знает слишком хорошо. Его тепло. Его вкус. Лишь когда кровь начинает растекаться по воде на полу, связь обрушивается на неё всей тяжестью настоящего. И всё, что мешало, тот странный разрыв ощущений исчезает. Жгучие полосы боли вспарывают её грудь. Рёбра. Живот. Она чувствует, как рвётся плоть. С резким сорванным криком она падает вперёд, выронив палочку. Сгибается, сворачивается в себе. Это невыносимо. Острая боль накрывает полностью, такая всепоглощающая, что она на мгновение не может даже открыть глаза. Не потому, что это самая страшная боль в её жизни. Нет. Физически она переносила и худшее. Она знает это, даже когда срывается на беспомощный, звериный всхлип. Дело не в силе. Это его боль. Она чувствует тепло его крови на собственной коже. Чувствует, как он пытается вдохнуть. И как его пульс замедляется. Задыхаясь, Гермиона заставляет себя подняться на локти. Ползёт вперёд по кровавой воде, оставляя за собой след, тянется к нему. Ближе. Он бледен до прозрачности. Видны каждая вена, каждая тень под кожей. И он пугающе холодный. Её пальцы сжимаются на его руке. — М-Малфой… — голос ломается, будто из неё выбили весь воздух. Она чувствует Гарри, он стоит неподвижно, как каменный, и смотрит на то, что натворил. Но в её мире для него больше нет места. Она преодолевает последние сантиметры, притягивает Малфоя к себе, устраивая его голову в сгибе локтя. Он не отвечает. Тяжёлое, безвольное тел, будто кукла, у которой оборвали нити. И настоящий ужас приходит не в тот миг, когда боль рвёт её изнутри. А когда она начинает уходить. Стихает вместе с ним. — Волк… — хрипло выдыхает она через связь. — Помоги. Мысли расползаются. Ни одного заклинания. Ни одного зелья. Ничего. Малфой смотрит на неё стеклянными, неподвижными глазами. Цвет медленно уходит с его лица. И с каждой секундой ощущение его боли через связь слабеет. На её зов — глухая тишина. И в этой тишине, сквозь слёзы, застилающие взгляд, она поднимает глаза на Гарри. Его палочка опущена, почти спрятана за бедром — будто он надеется, что если не смотреть, всё это исчезнет. — Гермиона… — выдыхает он. В голосе и оправдание, и страх. В первый раз слова будто приходят из глубины её сознания, из той части, куда не заглядывают при свете. — Я тебя убью. Гарри моргает. — Что? Он, возможно, не расслышал. Она произносит медленно, отчётливо: — Я убью тебя за это. Он бледнеет. Снова пытается сказать её имя, словно убеждён, что она не может говорить всерьёз. Но она может. И её крик перекрывает всё: — Я убью тебя! Пол под ними вздрагивает. Плитка трескается с оглушительным звуком, и трещина, как шрам, рассекает её между ногами Гарри до самых дверей. В тот же миг уцелевшие зеркала разлетаются в тысячи осколков. Гарри задыхается, отступает, и палочка выскальзывает из его пальцев, падая на пол. Первая мысль, мелькнувшая у неё, проста и страшна: Он безоружен. Она никогда не узнает, смогла бы она это сделать. Схватила бы свою палочку. Позволила бы ярости, которую она жаждала, вырваться. Она ведь знает проклятие наизусть. Сколько раз повторяла его про себя. Но ледяная рука Малфоя вдруг слабо сжимает её пальцы. Почти незаметно. Но это реальное прикосновение. Она опускает взгляд и всё исчезает. Остаётся только он. Алая ткань рубашки, пропитанная кровью. Закрытые глаза. Холод под её ладонью. И одно слово. Она не понимает, откуда оно приходит. Возможно, память пробуждает запах крови. Возможно, отчаяние. Глаза её расширяются сквозь слёзы. Пальцы сжимаются крепче. Внутри что-то собирается в жёсткий узел. Она помнит. Она обязана помнить. Слова всплывают из глубины, сперва размытые, потом яснее. — Благодеяние… — выдыхает она. Воздух режет горло. — Благодеяние. Отныне Возьми то, что принадлежит мне, что бы это ни было. Я принимаю это с благосклонностью. Боль вспыхивает, как пламя, к которому поднесли масло. Сначала под кожей — горячее покалывание. Затем глубже. Рёбра. Грудь. Живот. Она чувствует, как что-то разрывается. — Возложи это на меня — и я дарую тебе утешение. Ткань её рубашки начинает темнеть. Кровь проступает сквозь ткань — не его, её собственная. Связь повторяет его раны на её теле. Гарри что-то говорит. Она не слышит. — Возложи это на меня и я дарую тебе силу. Боль становится острой и живой. Она рвёт нервы, будто ножом. Колени подгибаются, но она не останавливается. Сила пульсирует в костях. Она ошибалась — есть сила, способная её остановить. Удар сбоку. Её сносит, как таранной балкой. Руки обвивают талию, дёргают назад. Ладонь зажимает рот. Ноги отрываются от пола, когда она пытается вырваться. Голос у самого уха — яростный, срывающийся: — Ты что творишь? С ума сошла? Эдриан. Она вырывается, кричит, когда ритуал рвётся на полуслове. Слёзы летят с ресниц. Но сил освободиться нет — раны на груди раскрыты, кровь течёт. Всё вокруг плывёт. Тело Малфоя — лишь расплывчатое пятно тёмно-алого цвета в её мутном, качающемся мире. Фигуры, вбегающие в туалет, ещё менее отчётливы. Преподаватели. Ученики. Может быть, и вовсе чудовища из её собственного страха. Она не понимает. Она слышит только свой крик, последний звук, который осознаёт. Пронзительный, режущий, отражающийся от кафельных стен. Потом — пустота. Возможно, она теряет сознание. Возможно, просто уходит куда-то внутрь себя. Разум отстраняется, оставляя тело стоять пустой оболочкой. Время перестаёт иметь значение. Она не знает, сколько проходит минут, часов. Когда сознание возвращается, её уже ведут по коридору. Вокруг толпа учеников, сбежавшихся на шум. Они расступаются, шепчутся, смотрят. Она идёт, не видя никого, с мёртвым взглядом, вся в крови — наполовину своей, наполовину его. Профессора осторожно направляют её, сворачивая из коридора в коридор, пока наконец не приводят в Больничное крыло. Лица вокруг — размытое, чужое море. Она не узнаёт никого. И ей всё равно. Потому что единственное лицо, которое она способна удержать в памяти, — лицо Малфоя. Если он мёртв — значит, мертва и я. В Больничном крыле нет часов. И всё же ей чудится их мерное, неумолимое тиканье. Если он мёртв — значит, мертва и я. Она отсчитывает часы мысленно. Один. Ещё один. Ночь тянется бесконечной дорогой до рассвета. Если он мёртв — значит, мертва и я. Эта мысль удерживает её на месте. Не даёт сорваться, не даёт рваться к занавесям. Она повторяет её снова и снова, будто заклинание. Впрочем, рваться всё равно бессмысленно. Койка окутана чарами. Зелёные больничные занавеси отдёрнуты на расстоянии, до которого не дотянуться. Ей предписан строгий постельный режим — до полного восстановления. Нелепо. Она уже восстановилась. Раны затянулись почти сразу, как её принесли сюда. И залечил их профессор Снейп, именно он. Склонялся над ней всего несколько секунд, бормоча тихие, странные слова, похожие на заклинание в трансе. Ни разу не взглянул ей в глаза. Теперь на коже нет ран. Только шрамы. Но Малфой... Если бы взглядом можно было прожечь ткань занавесей, она бы давно это сделала. Она знает, на какую койку его положили — прямо напротив, через проход. Но она его не видит. И не чувствует. Если он мёртв — значит, мертва и я. Он не может быть мёртв. Нет. Если бы он умер, кровь в её венах превратилась бы в тяжёлый свинец, и она давно бы остыла. Сердце остановилось бы вместе с его сердцем. Их пульс должен замереть в один миг — так она чувствует. Иначе это слишком жестоко. Пусть книги об этом не писали. Ей не нужны книги. Она знает. Если он мёртв — значит, мертва и я. Мертва — или желаю смерти. Мертва — или стану ею сама, если придётся.