Don't Look Back / Не оглядывайся

Они смотрят на неё так, будто она что-то неправильное. Лишнее. Опасное. Как зельевар наблюдает за нестабильной смесью, готовой вспыхнуть в любую секунду. И не только ученики — те, что заходят проведать друзей. Учителя тоже. Мадам Помфри всё время косится на неё через плечо, будто ждёт, что она вот-вот сорвётся. Но ей всё равно. У неё только одна забота. И он уже третий день неподвижно лежит на той же койке без всяких изменений. Половина школы, должно быть, уже знает. Если не всю правду, то её искажённый, пугающий обрывок. Как минимум все знают, что Гермиона Грейнджер находится в Больничном крыле и, непонятно почему, не отходит от постели Драко Малфоя. Что она не покидала его ни на минуту. Что она побледнела, осунулась и держит его руку так крепко, словно боится, что он исчезнет. Слухи о шрамах на её теле наверняка уже разошлись. О тех, которые у неё нет сил скрыть чарами. Кто-то знает, что это следы их связи. Кто-то — нет. Некоторые, возможно, догадываются и о Волке. Гарри знает, думает она. Он наверняка уже всё понял. Но не приходит. Не решается. И на третий день неожиданно вместо него появляется Рон. Когда краем глаза она замечает рыжий отблеск его волос в дверном проёме, внутри всё сжимается. Она медленно втягивает воздух и готовится ко всему, что может последовать, когда он замирает на пороге Больничного крыла. Возможно, он начнёт с упрёков. С тех слов, что должны обжечь, заставить её чувствовать стыд, как тогда с Виктором. Обвинения. Тогда он говорил, что она якшается с врагом. Сейчас это звучало бы куда более справедливо. Но когда Рон подходит к её койке, в нём нет ярости. Он растерян. Почти робок. Словно перед ним не подруга, а кто-то незнакомый, и он ещё не знает, как с ней говорить. — Гермиона… — голос его тихий и неуверенный. Он будто проглатывает первые слова, которые хотел сказать, и выбирает другие: — Ты… в порядке? Его взгляд то и дело соскальзывает к её руке, сжатой вокруг пальцев Малфоя. — Гарри тебя прислал? И только договорив, она понимает, как резко это прозвучало. Этот тон был приготовлен для ярости — той, что она ожидала. Но перед ней не ярость. — Я сам пришёл, — говорит Рон, медленно опускаясь на стул у соседней койки. Несколько секунд тишины. Он прочищает горло. — Значит… это всё-таки не Чёрная кошачья лихорадка? Она смотрит на него прямо. Взгляд у неё неожиданно твёрдый. — Нет. — И Лаванда была права насчёт шрамов… — осторожно добавляет он. И правильно осторожничает, потому что внутри у неё что-то сжимается. Сейчас её волнуют не шрамы. — Ты знаешь, что сделал Гарри? — Он рассказал. — И? — её челюсть напрягается. — Ты считаешь, он поступил правильно? — Я не знаю, что думать. — Рон медленно откидывается назад, плечи его опускаются. — Моя лучшая подруга месяцами ведёт себя странно, потом исчезает на две недели, будто её и не было, а теперь лежит в Больничном крыле, вся в шрамах, и держится за того придурка, которого мы оба терпеть не могли. — Я не держусь, — машинально отвечает она. Это звучит слабо даже для неё самой. Рон издаёт короткий, невесёлый звук. — А как это назвать? Она качает головой, не глядя на него. Смотрит на свои пальцы, переплетённые с пальцами Малфоя. — Не так. — Ты собираешься объяснить, что происходит? Её большой палец медленно проводит по его костяшкам. По связи проходит слабый, похожий на призрак ощущения, толчок. Она едва чувствует его, но знает: скоро ему понадобится кровь. Каждые несколько часов она прокалывает себе палец, когда уверена, что никто не видит. Иногда прокалывает и ему — он не реагирует, слишком далеко от собственного тела. Но связь всё равно отвечает. Крошечной пульсацией, когда их кровь соприкасается. Мгновенной вспышкой, как огонёк, который отказывается гаснуть. — Гермиона? — мягко напоминает Рон. Она поднимает глаза, усилием воли возвращаясь в реальность. — У Лаванды нет версий? Он пропускает колкость. — Версий хватает. Джинни думает, что ты серьёзно больна. Гарри уверен, что на тебе Империус. Мерлин знает почему, но Невилл по-прежнему твердит про Чёрную кошачью лихорадку. А Луна… — он неловко пожимает плечами. — Луна считает, что у вас с Малфоем какая-то безумная, сверхъестественная кровная связь. Луна, как ни странно, часто видит дальше других. Гермиона прикусывает щёку изнутри. — А ты? Что думаешь ты? Рон смотрит на неё прямо, без привычной бравады. — Я думаю, ты должна сказать мне правду. Она долго молчит. Действительно долго. Переворачивает мысль со всех сторон. Взвешивает облегчение от правды против той боли, которую эта правда принесёт. Но в конце выбирает путь проще. — Это не моя правда, чтобы её рассказывать. Рон глухо и устало вздыхает. Будто ждал именно этого, но всё же надеялся услышать другое. Снова пауза. — И ты даже не можешь сказать, что это вообще такое? Он небрежно кивает на неё и Малфоя. — Почему тебя это не отталкивает? То, что ты держишь его за руку? Он не знает, насколько ответ на этот вопрос связан со всем остальным. С их связью. С кровью. С Волком. Со всем. Она не отвечает. Только едва заметно сдвигает брови, как будто извиняется. — Ясно, — произносит он наконец и поднимается. — Я просто хотел убедиться, что ты… — он запинается, ищет слово. — Да чёрт его знает. Что ты вообще жива. — Спасибо, — тихо говорит она. Надо было сказать это раньше. — За что? — За то, что пришёл. И за то, что не… не устроил сцену. Он пожимает плечами. — У меня было достаточно времени привыкнуть. Ты весь год будто не с нами. Наверное, какая-то часть меня знала, что это чем-то кончится. Он лезет в карман мантии, достаёт маленькую коробочку и осторожно кладёт её на стул. — Не знаю, голодна ли ты. Просто… если захочешь. Шоколадная лягушка. В груди болезненно сжимается мышца. Она заставляет пересохшие губы растянуться в слабую улыбку. Но между ними ничего не улажено. Это видно в его растерянном взгляде, когда он задерживается у выхода. Смотрящем на них так, как смотрят на крушение повозки у обочины — не в силах отвернуться, но и не понимая, что с этим делать. И он уходит.

***

Это глупо, она понимает. По-детски. От отчаяния. Но завтра придёт Люпин. И он наверняка потребует рассказать всё — каждую подробность, каждую секунду. От одной мысли об этом сон отступает. Она сдаётся. В половине двенадцатого она тихо соскальзывает со своей койки и босиком идёт по холодному каменному полу Больничного крыла. Он не станет утешением — она знает. Он холодный. Неподвижный. Его руки не сомкнутся вокруг неё. Он не притянет её к себе. Не коснётся губами того места под её ухом, того, от которого связь всегда отзывалась лёгкой, тёплой дрожью. Она не услышит его мыслей. Не почувствует ни одного отголоска. Только тишина. И всё же она поднимает одеяло и осторожно скользит к нему под бок. Только на этот раз ей приходится устраиваться медленно, неловко сворачиваясь рядом. Она кладёт голову ему на плечо, прижимается ухом к его груди. Слушает. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Ровный, приглушённый удар. Как отсчёт. В этом есть странное утешение. Пока бьётся его сердце — жива и она. Её пальцы медленно проводят по тонкой ткани его рубашки, прямо над грудью. Под ладонью ощущаются неровные, приподнятые края новых шрамов. Они резко обрываются у рёбер — там, где начинаются её собственные. Если бы можно было наложить её кожу на его, линии совпали бы безупречно. «Благодеяние» почти сработало. Но ритуал не простил вмешательства, и вместо исцеления выбрал отметину. Оставил их обоих с рубцами. Она закрывает глаза, прижимается ближе, утыкается носом в его плечо. Он должен пахнуть лазаретом. Горьким диктамнусом, который мадам Помфри втирает в его кожу каждый день. Повязками. Зельями сна. Наверное, для других так и есть. Но для неё — нет. Для неё он пахнет сладким пьянящим вином. Как последний глоток перед сном — тот, что уводит в забытьё. И она действительно засыпает. Ненадолго. Первый сон мягкий. Дом. Возможно, каникулы, хотя всё размыто. Она сидит за столом с матерью, они пьют шампанское цвета Волчьего противоядия. Когда она тянется за бокалом, на руке нет шрамов. Мама выглядит немного старше. А в соседней комнате Малфой спорит с её отцом из-за проигрывателя — что-то о нелепом механизме, о том, как он работает из рук вон плохо. Слов не разобрать, но это почему-то смешит её. Второй сон слишком настоящий. Тревожно настоящий. Он держит её на руках. Его ладонь тёплая на её щеке. Словно всё происходит сейчас, просто она спит слишком глубоко, чтобы понять. — Я вернусь за тобой, — шепчет он едва слышно. Его большой палец медленно проводит по её щеке. — Вернусь прежде, чем ты успеешь понять, что меня не было. И в этом сне нет Волка. Только он. Ей хочется сказать хоть слово. Открыть глаза. Накрыть его ладонь своей и потребовать ответа — что значит «уходил»? Куда? Почему? Но сколько бы сил она ни собирала, проснуться не выходит. Сон держит крепко, вязко, как глубина. — А когда вернусь, — шепчет он, и его дыхание тёплым касанием скользит по её виску, — клянусь тебе, ты больше никогда не будешь голодной. Его имя с медленной тяжестью поднимается к губам. Слишком слабое, чтобы вырваться. Оно гаснет ещё до того, как становится звуком. — Я отдам тебе каждую минуту своей жизни. Клянусь. И вдруг, так же резко и болезненно, как если бы распахнули дверь в ледяной ветер, его тепло исчезает. Не угасает. Пропадает. И остаётся только холод.

***

Она просыпается не сразу, будто выдёрнутая из глубины. Не просто резко, судорожно просыпается, что-то её разбудило. Но что, она не понимает. Холодный пот липнет к коже. Она рывком садится, хватая воздух, запутавшись в простынях, которые стягивают ноги. В Больничном крыле темно. Только один факел у входа в коридор даёт тусклый свет. Ещё глухая, глубокая ночь. Наверное, это был сон. Но сердце не успевает замедлиться и вдруг приходит понимание. Что-то не так. Её ладонь падает на постель рядом. Пусто. — Малфой… Пульс снова подскакивает. Она резко поворачивается к смятым простыням. Отпечаток его тела ещё виден, но ткань давно остыла. — Малфой… — шёпот срывается в темноту. Она отбрасывает волосы с лица, вглядывается, словно темнота может ответить. Он очнулся? Его перенесли? Мадам Помфри увела его ночью? Связь. Она тянется к ней с отчаянием. И не чувствует ничего. Только пустоту. Связь в груди дрогнула, едва заметно, как взмах маленького крыла. Слабо. Но живая. Она заставляет себя дышать медленно. Закрывает глаза и тянется к этой нити — к тому, что последние дни казалось притуплённым, почти глухим. Теперь глухоты нет. Связь вспыхивает ярко. Она находит её мгновенно и вздрагивает от неожиданной силы. Он бодрствует. Она чувствует, как напрягаются его мышцы, как тело приходит в движение. Он идёт. Ходит взад-вперёд. Где-то далеко. Она сбрасывает одеяло. Босые ступни касаются холодного камня. Он очнулся и… что? Запутался? Испугался? Ему что-то понадобилось? Кто-то? Она отчаянно ищет разумное объяснение, но внутри растёт тревожная мысль. Она его парамур. Он должен был проснуться и увидеть её рядом. Свернувшуюся у него под боком. Прижатую к нему. Что могло понадобиться ему такого, чего не могла дать она? Какие ответы он не получил бы от неё? Жгучий, требовательный голод резко вспыхивает. Жажда, не имеющая отношения к воде. Ей нужно питаться. И ему тоже. Почему он не разбудил её? Что может быть важнее? Что вообще может быть... «Клянусь тебе, ты больше никогда не будешь голодной». Сны она обычно забывает. Но эти слова возвращаются медленными отрывками. И вдруг её пронзает мысль: это был не сон. — Ушёл… — шепчет она, сжимая простыни в кулаках. Внутри боль и голод сплетаются в один тугой узел. Куда он мог уйти? Куда без неё? Это невозможно. — Ты не мог уйти, — произносит она тихо, почти как проклятие. И встаёт. Карта мародёров снова у Гарри. С ней было бы намного проще. Но это не важно. Она знает, найдёт его сама. Палочка лежит на столике у койки. Она берёт её и выходит из Больничного крыла босиком, не думая о том, как выглядит. Ночью в замке тянет холодом. Сквозняк проникает под тонкую ткань пижамы, проходит через прорехи на футболке. Она почти не чувствует холода. Он выше. Пока что это всё, что ей ясно. Она поднимается по Большой лестнице, следуя лишь расплывчатому ощущению его присутствия. Но к тому моменту, как достигает самого верха, десятого этажа, куда редко кто заходит, связь проясняется. Пульс его ощущается отчётливо. И чем ближе она подходит, тем сильнее разгорается голод. Ноги несут её сами, будто притянутые невидимой силой. К двери Астрономической башни. Через неё. К подножию винтовой лестницы, ведущей наверх. Она бы побежала. Взлетела по ступеням, не разбирая шагов. Если бы не голоса. — …с кем вы только что разговаривали? Первый голос ей незнаком. Низкий, шероховатый. — О, я довольно часто разговариваю вслух сам с собой, — отвечает Дамблдор. Безошибочно это он. — Нахожу это весьма полезным занятием. Небольшая пауза. Только ветер свистит в проёмах башни. — А ты, Драко, часто шепчешься с собой? Всё внутри у неё обрывается. Она замирает, поставив ногу на первую ступень, и невольно задерживает дыхание. Ждёт. Но отвечает не он. Резкий, скрежещущий смех вспарывает тишину, и холод стекает по её венам. Этот смех она узнает где угодно. — Тебе никогда не надоедает слушать собственный голос? — Добрый вечер, Беллатриса, — произносит Дамблдор спокойно. — Полагаю, нам стоит представиться. — С радостью, Альбус. Но боюсь… Она больше не слышит ни слова. Только глухой, оглушительный стук собственного сердца — в тот миг, когда её хватают сзади. Ладонь резко зажимает рот. Первый порыв — вырваться. Укусить. Ударить. Закричать. Но холодный кончик палочки упирается ей в горло, и она застывает. — Ни звука, — шипит голос у самого уха. — Делай, как скажу. Ярость застилает глаза. Челюсть сводит от напряжения, этот голос она тоже узнаёт. — Медленно протяни руку назад, — шипит Эдриан. — Положи палочку ко мне в карман. Она подчиняется. Другого выхода нет. — Хорошо. Теперь поднимешься по ступеням. Ни слова. Резкое движение — и я сделаю тебе больно. Поняла? Она стоит, как статуя, тяжело дыша в его ладонь. — Кивни. Она кивает. — Идём. На второй ступеньке она спотыкается, едва не падает. Колени дрожат, когда они поднимаются выше. Она не готова к тому, что видит наверху. Не готова ни к чему. Дамблдор стоит у края башни, спиной к перилам. Уже смотрит на неё. Руки сложены перед собой — одна почерневшая сильнее, чем когда-либо. Лицо спокойное. Почти безмятежное. Будто вокруг нет Пожирателей смерти. Её взгляд метается. Считает. Семеро. С Беллатрисой. Большинство ей незнакомы. Высокие, небритые, в чёрном. Грейбек — его она узнаёт сразу. Он выше остальных. Блеск его хищного взгляда цепляется за неё мгновенно. Он помнит её. Но перед ним стоит тот, на кого она должна была посмотреть первым. И несмотря на хаос в голове, несмотря на панический гул, будто шторм в груди, она чувствует резкий, болезненный всплеск облегчения. Малфой. Его имя срывается с её губ, приглушённое ладонью Эдриана. И только когда первая волна проходит, она видит его глаза. Чёрные. Глубокие, как ночь. Чёрные, как его костюм. Чёрные и полные смятения. Волк. — Что это у нас? — тянет Беллатриса своим певучим, жутковатым голосом, медленно оглядывая Гермиону. — Ах, милая. Кто-то решил прогуляться среди ночи? — Их связь слишком своевольна, — говорит Эдриан у самого её уха, слишком громко, слишком близко. — Простите. Надо было ожидать. Я вернулся запечатать шкаф и застал её на лестнице. — Пунктуальна, как всегда, — смеётся Беллатриса, лениво прокручивая изогнутую палочку между пальцами. — Маленькая болтливая книжечка Поттера. Какая прелесть. — Убери свою грязную руку с её рта, — рычит Волк. Он оживает в одно мгновение. Плечи расправляются, спина выпрямляется. В нём нет ни тени прежней растерянности. В голосе ни намёка на шутку. Только тёмная, плотная ярость. Через связь она ощущает её так же ясно, как собственное дыхание. И это вызывает смех у стоящих позади. Они переглядываются, усмехаются. — Сейчас же, — жёстко повторяет Волк, когда Эдриан медлит. — Или я отрежу тебе пальцы. — Ах, вот как, — снова смеётся Беллатриса, глядя на Эдриана. — Значит, ты не преувеличивал. Ну же. Всё в порядке. Рука с её рта исчезает. — Что она здесь делает? — требует Волк, делая резкий шаг вперёд. — Ей нельзя здесь быть. Отдай её мне. Ты говорил, что она.. — Тс-с, — перебивает Беллатриса, легко касаясь его палочкой, будто осаживая пса. — Стой на месте, милый. Она щёлкает языком, свободную руку ставит на бедро. — Ах, как всё становится неудобно. Гермиона не может говорить. Не может оторвать взгляда от его глаз. Чёрных. Глубоких. Живых. Волк. Что происходит? Её голос по связи звучит слабо, непривычно. Она давно не обращалась к нему напрямую. Парамур, я… — Ну что, скажем ему прямо? — перебивает Беллатриса, не дав Волку закончить, и оборачивается к ряду Пожирателей смерти. — Пожалуй, стоит воспользоваться вашей полукровной магией, мальчики. Вряд ли он будет в восторге. Она смеётся, будто отпустила остроумную шутку. — Прости, Альбус, дорогой. Потерпи немного. Гермиона даже не поворачивается к Дамблдору. Она не может. Всё её внимание приковано к Волку. Паника накрывает его стремительно. Через связь она ощущает, как дыхание у него сбивается, как пульс начинает спотыкаться. — Что вы… Грейбек выступает вперёд. Его тень ложится на Волка. — К ноге, щенок, — рявкает он. И происходит то, чего она не видела никогда. Волк ломается. Сдавленный, раненый звук вырывается всхлипом из его горла. Он падает на колени. Голова склоняется. Плечи опускаются. Полное подчинение. — Ловкий приём, правда? — Беллатриса делает несколько шагов к Гермионе, заслоняя его от её взгляда. — Тёмный Лорд очень гордится. Ещё шаг и они лицом к лицу. Беллатриса поднимает палочку, отводит ею выбившийся локон со лба Гермионы и наклоняется так близко, что их дыхания почти смешиваются. — Открою тебе маленький секрет… — шепчет она. — Он сильнее любого из этих полукровок за его спиной. Сильнее всех вместе взятых, готова спорить. И этим мы обязаны тебе, верно, девочка? — Я… — Гермиона выталкивает из пересохшего горла слова. — Я не понимаю, о чём вы. Беллатриса картинно надувает губы и, откинувшись, смотрит через её плечо на Эдриана. — Просвети бедняжку. Тишина тянется мучительно долго. Гермиона слышит, как Эдриан сглатывает. Как набирает в грудь воздух. — Ваша связь создана искусственно, — произносит он. — Построена на древней тёмной магии. Я дал тебе «Волю и Путь»… Резкий выдох вырывается у неё из груди — наполовину всхлип, наполовину стон. И внезапно её накрывает понимание. Глупая. Как она могла не догадаться? — Я перехватывал твои письма. Не давал другим вмешаться. Тёмному Лорду нужна была сила связи в наивысшей точке. Прежде чем… — Эдриан запинается. — Прежде чем? — мягко подталкивает Беллатриса. — Ну же. Ты только начал. Расскажи ей. — Прежде чем её извлекут, — глухо заканчивает он. — Ты поклялся, — шипит Волк, стоя на коленях и глядя на Эдриана исподлобья. — Ты поклялся, что ей не причинят вреда. — Да, но он солгал, милый, — цокает Беллатриса и медленно идёт к нему. — Пришлось. Вы, псы, становитесь до смешного собственниками. Всё «парамур» да «парамур»… — Ты сказал, что силу извлекут из меня! — его голос взмывает выше. Кулаки сжимаются на холодном камне. — Что я отдам её,отдам всего его, и взамен вы позволите мне... — Что? — Беллатриса снова надувает губы. — Вернуться сюда и жить долго и счастливо со своей грязнокровкой? Боюсь, милый, всё устроено иначе. Она по-кошачьи опускается перед ним, склоняя голову набок. — Было бы куда проще, если бы ты не нашёл своего парамура так быстро. Некоторые не находят вовсе. И тогда Тёмный Лорд перешёл бы к следующему. Увеличил бы число. Цисси, думаю, предпочла бы именно это. Искривлённый кончик её палочки касается его подбородка. — Но сила выбрала тебя. Сила, которую Тёмный Лорд великодушно позволил тебе взрастить. И теперь она живёт в вас обоих. Через связь Гермиона чувствует, как в нём разверзается бездна. Пустота. Падение. Отчаянный поиск выхода. — После извлечения, — рычит он. — Из нас обоих. После этого вы отпустите её? — Милый, какую чушь внушил тебе мальчик Пьюси? — фыркает Беллатриса, бросая насмешливый взгляд на Эдриана. — Никакого «после» не будет. Магия, так глубоко вплетённая в душу, убивает при извлечении. А ты, дорогой, слишком ценен. Она касается его носа почти ласково, и от этой пародии на нежность Гермиону мутит. — Нет, нет. Нам нужна твоя маленькая стая. Для войны. И наш великодушный Лорд возьмёт лишь половину силы. Внутри него — пропасть. Свободное падение. Гермиону ведёт от этого чувства. Земля будто исчезает. Беллатриса мельком смотрит на неё. — Её половину, — произносит она спокойно. — Она не ценна. И, к счастью, никто не станет скучать по грязной маленькой грязно... — ОНА ДОРОГА МНЕ! — рёв Волка разрывает воздух. Он вскакивает на ноги, чёрные глаза полыхают. — Я разорву тебя, прежде чем позволю... — Сидеть, — рявкает Грейбек. Он ухмыляется, когда Волк обрывает движение на полушаге и снова опускается на колени. Голова склоняется. Плечи подаются вперёд. — Место. — Перевернись, — хмыкает кто-то позади, едва слышно. Беллатриса складывает руки на груди. — И это благодарность тётушке Белле? После всего, что я для тебя сделала? — Она театрально вздыхает. — Милый, потерять её будет больно всего мгновение. Так ведь, полукровка? Ты же сам это испытал. Не правда ли? Она смотрит на Грейбека. Тот скалится. — Было приятно. А вкус — ещё лучше. Смех прокатывается по кругу. Беллатриса смеётся вместе с ними, потом наклоняется к Волку, заглядывая ему в лицо. — Видишь, голубчик? Всё будет хорошо. — Она проводит ладонью по его волосам, как по шерсти. — Мы бы вернулись и сделали всё сами, пока ты спал, если бы она не была такой любопытной. Но нет. Нужно было идти за тобой. Не удержалась. Правда, дорогуша? Жёлтая улыбка брошена через плечо в сторону Гермионы. Потом Беллатриса снова обращается к Дамблдору. — Ну что ж, Альбус, дорогой. Спасибо за терпение. Полагаю, ты понимаешь, зачем мы здесь. — Боюсь, не имею такого удовольствия. — Палочка. Отдай её, и, возможно, я позволю тебе дожить оставшиеся месяцы. Я могу быть очень... Дальше Гермиона не слышит. Хватка Эдриана усиливается. Почти незаметно он притягивает её ближе, так что его дыхание касается её уха. Губы его почти не двигаются. — Ты должна стать значимой. Прямо сейчас. — …Что? — выдыхает она. Голос дрожит. Мир качается. Ещё немного и она просто перестанет чувствовать, перестанет понимать. Мысли путаются. И тогда Эдриан произносит то единственное, что возвращает её с резкой болью к реальности. —Связь, — шепчет он. — Прежде всего. Он не может этого знать. Не может знать, что Дамблдор сказал ей тогда тихо, наедине. Эдриана там не было. Он не мог узнать… если только он не... Она с усилием отрывает взгляд от Волка — сломленного, будто прижатого к земле, — и смотрит на Дамблдора. Дамблдор смотрит на неё. В его глазах светлая искра осмысленного спокойствия — Связь, — повторяет Эдриан у самого её уха. — Превыше всего. Пальцы с болью впиваются сильнее. — Стань сильной. — …боюсь, я не могу выполнить вашу просьбу, — говорит Дамблдор. Его взгляд задерживается на Гермионе чуть дольше, чем нужно, и возвращается к Беллатрисе. — Полагаю, вы понимаете. — Значит, умрёшь за неё? — усмехается Беллатриса. — За палочку? — Если Том считает, что ради неё стоит убивать, — спокойно отвечает Дамблдор, — возможно, ради неё стоит и умереть. Он достаёт палочку из складок мантии. Пожиратели смерти одновременно поднимают свои. — Что ж, — произносит Беллатриса, всё ещё стоя рядом с Волком. Она наматывает на палец прядь его волос. — Драко, дорогой. Твой шанс доказать себя. — Доказать, — шепчет Эдриан почти беззвучно. — Они заставят его. Будут пытать, если потребуется. — Встать, — рявкает Грейбек. Волк поднимается. Без сопротивления. Палочка Эдриана сильнее вдавливается ей в горло. — И если они смогут заставить его сделать это, — продолжает он, — они поймут, что смогут заставить его на всё. — Достань палочку. Волк подчиняется. И всё это время смотрит только на неё. Она никогда не видела, чтобы чёрные глаза плакали. Слёзы вспыхивают в этой темноте, как холодные звёзды, и скатываются по его щекам. Эдриан не смягчается. — Потом они заставят его убить тебя. Они считают тебя слабой. Волк поднимает палочку Малфоя. Заставляет себя перевести взгляд. На цель. На Дамблдора. — Он сейчас не полностью в себе, — шепчет Эдриан ей в ухо. — И если вообще вернётся, может даже не вспомнит, что сделал. Но если вернётся… ты позволишь им сделать это с ним? — Сделай это, — шепчет Беллатриса, касаясь губами его щеки. Рука с палочкой дрожит. Гермиона дрожит вместе с ним. С каждым словом Эдриана сильнее. Слёзы наполняют глаза, мир расплывается. — Ты позволишь ему очнуться и увидеть твою кровь на своих руках? — продолжает Эдриан. — Он говорил мне, что сделает… если когда-нибудь снова причинит тебе боль. Думаю, ты не хочешь знать, что именно. Из её горла вырывается задушенный звук. Через связь она чувствует, как Волк напрягает каждую мышцу, сопротивляясь. Как пытается удержать себя. Своё тело. Но тело не слушается. — Это его разорвёт, — шепчет Эдриан. — Ты позволишь этому случиться? — Драко, — мягко произносит Дамблдор. Слишком мягко. — Ты не убийца. — Вы не представляете, на что он способен, — шипит Беллатриса. — Делай это. Сейчас. Дамблдор говорит поверх неё: — Ты гораздо больше, чем думаешь. И он улыбается. с тихим спокойствием. — Но знай: в жизни каждого наступает миг испытания. Твоё пришло слишком рано. Беллатриса фыркает, закатывает глаза. А Дамблдор продолжает: — Знай, я понимаю. Этот миг не определяет тебя. Иногда приходится жертвовать. Иногда приходится делать то, что неправильно… ради того, что правильно. У Гермионы сбивается дыхание. — Убей его, — приказывает Грейбек. Рука Волка дрожит так сильно, что палочка едва удерживается в пальцах. Губы приоткрываются. Горло сжимается, готовясь произнести слова убийственного заклятия. И в этот миг внутри Гермионы что-то обрывается. Она резко вонзает локоть Эдриану под рёбра. Выдёргивает свою палочку из его кармана. Шатаясь, делает шаг вперёд и поднимает руку. — Avada Kedavra. Отвратительная зелёная вспышка прорезает ночь. Дамблдор безжизненно откидывается назад и без звука падает с края башни.