Don't Look Back / Не оглядывайся

Она никогда не тешила себя мыслью, что это невозможно. С четвёртого курса, с той самой минуты, когда увидела Седрика у выхода из лабиринта, бледного и неподвижного, она поняла: мир изменился. Поняла, что быть рядом с Гарри значит однажды оказаться перед выбором. Спасти себя. Спасти друга. Может быть, семью. Она допускала это. Но не так. Никогда — не так. Когда она представляла, как произносит это заклятие, это не было убийством. Это была бы отчаянная ,последняя защита. Самооборона. Удар по врагу. Не убийство. Тем более — не друга. Не наставника. Не директора. И всё же теперь ей не нужно воображать. Она знает. Это была её палочка. Её голос. Её выбор. И это было именно тем, чем кажется. Убийством. Следующие мгновения распадаются. Всё плывёт, смазывается, как будто мир потерял очертания. Крики, движения, вспышки — всё сливается в одно. И есть только одно, за что она может зацепиться взглядом. Палочка. Палочка Дамблдора. Палочка со звоном ударилась о каменный пол, за мгновение до того, как он сорвался вниз. Прокатилась по площадке и замерла в нескольких шагах от её босых ног. И она смотрит только на неё. Пытается вспомнить, как дышать. Эдриан первым выводит её из оцепенения. Снова хватает за руки, резко выдёргивает палочку из её пальцев. Ту самую палочку, к которой он, похоже, и подталкивал её всё это время. От резкого движения она поднимает взгляд. Волк стоит там же. Рука всё ещё вытянута вперёд, в том положении, в каком он должен был лишить жизни вместо неё. Чёрные глаза смотрят на неё с непонимающей пустотой. Слёзы ещё блестят на щеках. И только теперь тишину разрывает голос Беллатрисы. — Ну надо же… — почти благоговейно выдыхает она. Она неторопливо наклоняется, поднимает палочку с пола. Осматривает её, проводит пальцем по изогнутому дереву. Потом поднимает прищуренные глаза на Гермиону. Довольные. Опасные. — Вот уж поворот, — тянет она. — Не ожидала от тебя такого. — Похоже, я опоздал, — раздаётся новый низкий спокойный голос. Снейп стоит на площадке за спиной Эдриана. Взгляд холодный, внимательный. Он видит всё и не выдаёт ничего. Гермиона не чувствует ни предательства, ни удивления. Его появление, лишь ещё одна капля в переполненной чаше. — Северус, ты пропустил самое интересное, — говорит Беллатриса, не сводя глаз с Гермионы. Она даже не оборачивается к нему. Её куда больше занимает девочка в пижаме — грязнокровка, убившая Альбуса Дамблдора. — Всё только начинается. Снейп не реагирует на её тон. — Если директор мёртв, времени у нас нет. Нужно уходить. Беллатриса медленно моргает. Наконец отводит взгляд. — Да-да, — в её голосе раздражение. Ей хотелось бы задержаться, насладиться. — Думаешь, сможешь удержать её на этот раз? — она смотрит на Эдриана. — Или лучше передать в более надёжные руки? Похоже, у неё припасено ещё несколько фокусов… — Пожалуйста. Её затуманенное сознание вдруг улавливает — таким голосом Волк уже говорил с ней. Однажды. В самом начале. Когда, надломленный, почти сорванный, просил подпустить её ближе. — Пожалуйста… позвольте мне взять её. Я… я удержу её. Дайте мне. Беллатриса бросает на него косой взгляд, бровь приподнимается. Он убрал палочку. Руки уже вытянуты вперёд, ладони раскрыты. Будто ждёт, что она сама шагнёт к нему. Будто уверен, что она побежит. — Что? Чтобы вы вдвоём улизнули, стоит мне отвернуться? Смех Беллатрисы тонет в грубом фырканье Грейбека. — Не стоит переживать. Он и шагу без моего позволения не сделает. — Улыбка хищная, довольная. — Слушается. Как я и обещал. Лицо Волка темнеет, от ярости или от унижения, она не различает. Связь будто глухая. Она слишком отстранена от самой себя, чтобы уловить тонкие оттенки. — Пожалуйста, — повторяет он. Пальцы дрожат. — Я заберу её. Куда? Вот о чём ей следовало бы думать. О многом другом. Но она смотрит на свои руки. На пальцы, зажатые в хватке Эдриана. Безвольно опущенные вдоль тела. И думает о том, что они должны быть красными. В липкой, настоящей крови — как это и должно быть после убийства. Но палочка всё упрощает. Холодная стерильность заклятия. Нет крови. Есть только тень за глазами. Есть знание. Она вдруг хочет, чтобы была кровь. Тогда, возможно, стало бы легче понять, что это правда. — Прекрасно, — поёт Беллатриса, и в голосе её всё тот же лёгкий, почти весёлый перелив. — Забирай её. А если вдруг вздумаешь что-нибудь… я, признаться, не возражаю. — Она явно усмехается. — Мне давно любопытно, как Круциатус подействует на такую связь. Эдриан передаёт её без колебаний. Она ничего не чувствует. Как тряпичная кукла, безвольно переданная из рук в руки. Потрясение выжгло внутри всё, кроме глухой пустоты. Связь не даёт не заметить: прикосновение Волка успокаивает. Но это лишь на поверхности. Тело откликается — разум нет. Он притягивает её к себе — рука на талии, ладонь на плече — и мир, который до этого тянулся вязко, вдруг начинает нестись слишком быстро. Они уже идут. Поворачивают. Спускаются. Ступени исчезают под её босыми ногами одна за другой. Холодно, — мелькает отстранённо. Надо было надеть обувь. Где-то позади Пожиратели выкрикивают приказы. Волк ведёт её по знакомым, пустым коридорам. Она не различает слов или не понимает их. Всё звучит приглушённо, будто она под водой. Всё — кроме его голоса в голове. Парамур… Парамур, ты слышишь меня? У тебя дрожат руки. Гермиона… Пожалуйста. Скажи, что слышишь. Пожалуйста. Я здесь. Я держу тебя. Клянусь. Я не позволю им коснуться тебя. Я рядом. Парамур… прошу. Что бы они ни сказали, я не дам им причинить тебе боль. Она не вникает в смысл. Слова проходят сквозь неё. Её занимает другое. Как странно теперь звучит его голос. Ещё недавно он был частью её — вторым дыханием, внутренним откликом, чем-то почти родным. А сейчас… Сейчас он звучит чужим. Отдалённым. Словно голос постороннего, случайно оказавшегося в её голове. Волк. И впервые это слово кажется ей точным. Чужим. Парамур… Интонация ломается. В ней боль. Он, должно быть, чувствует её отчуждение. Каменные плиты царапают кожу, когда она шаркает ногами по вестибюлю. Где-то раздаётся визгливый смех Беллатрисы. Звон разбитого стекла. Больше она почти ничего не замечает. Пока они не выходят наружу. Ночной воздух обжигает холодом. Роса на траве ледяная, и босые пальцы быстро немеют. А его голос — тот, что когда-то был для неё спасением, теперь звучит так, будто принадлежит кому-то другому. Волк всё ещё говорит. Мы разберёмся. Я всё исправлю. Клянусь. Клянусь тебе. Парамур, прости меня. Ты должна знать — я никогда... — Гермиона! Ещё один знакомый голос. Он разрывает ночную тишину за её спиной. Сквозь туман она улавливает его будто издалека, будто сквозь воду. И впервые за всё это время пытается вырваться из рук Волка. Оборачивается. — Почему? — голос надломлен, дыхание сбито. Фигура, спотыкаясь, бежит за ними вниз по склону, палочка уже в руке. Гарри. — ПОЧЕМУ?! — кричит он. — Я… я тебе доверял! Волк чувствует, как она возвращается. Не полностью, но достаточно. Он мгновенно меняет хватку, разворачивается вместе с ней и обхватывает её обеими руками, прижимая к себе. Не даёт шагнуть. — Гарри… Голос едва слышен. Ей самой трудно поверить, что это её голос. — Я тебе доверял! Гарри поднимает палочку и в следующую секунду его отбрасывает на траву. Визгливый смех режет воздух. — Нет! — резко бросает Снейп. Заклятие, должно быть, сорвалось с палочки Беллатрисы. — Он принадлежит Тёмному Лорду. Ноги Гермионы волочатся по земле, пока Волк уводит её прочь. Она снова и снова пытается обернуться. Разглядеть тёмный силуэт Гарри на траве. Кажется, она кричит его имя. А может, это только в её голове. Память о следующих минутах обрывками, как разбитое стекло. Она не уверена, как именно они покидают Хогвартс — аппарируют или используют портал. Но внезапно под ногами уже гравий. Дорожка ведёт к воротам большого поместья, скрытого ночной тенью. Если бы её попросили описать его, она бы не смогла. Ни сад. Ни окна. Ни широкую лестницу, раскинувшуюся в вестибюле. Она чувствует себя куклой. Волк ведёт её и она идёт, потому что идти легче, чем сопротивляться. Всё замирает только тогда, когда они оказываются внутри. Её взгляд опускается на мраморный пол — чёрно-белые плиты под босыми ногами. Ступни содраны. Кровь выступает тонкими полосами от гравия. Или от корней в Запретном лесу. Они проходили через лес? Она не помнит. И где-то за всем этим его голос. Он всё ещё говорит. Всё ещё клянётся. Всё ещё пытается удержать её. Но теперь этот голос звучит иначе. Не как часть её. Не как второе дыхание. Как будто он принадлежит кому-то постороннему. Как будто Волк говорит с ней издалека. И она вдруг понимает: его голос, который когда-то был для неё опорой, теперь звучит чужим. Зал постепенно затихает. Пожиратели смерти шаркают сапогами, переступают с ноги на ногу. В их движениях — нетерпение, скука. Ожидание их раздражает. Ей кажется, что проходят часы. Старая боль в ноге возвращается, ноет глухо, настойчиво, словно подтверждая это ощущение. Но, вероятно, это всего лишь минуты. И вот по мрамору раздаётся выверенный, нарочито неторопливый стук каблуков. Гермиона поднимает взгляд только тогда, когда шаги останавливаются совсем рядом. Перед ней — Малфой. Это ясно сразу. Светлые, почти белые волосы. Чёткий профиль. Холодные, выцветшие глаза. Его мать. — Нарцисса, — тихо подтверждает Волк через связь. Слишком поспешно и охотно, будто рад любому поводу заговорить с ней. Гермионе кажется, что она видела её когда-то, много лет назад, в Косом переулке. Нарцисса одновременно прекрасна и пугающая. — Добрый вечер, Цисси, — певуче произносит Беллатриса. — Ночка выдалась занятной. Уверена, тебе будет приятно узнать, что старый болван... — Где мой сын? Странный вопрос. Она смотрит прямо на него. Холодный взгляд проходит сквозь Гермиону, словно её здесь нет, и останавливается на Волке. — Я… — начинает он. Но Нарцисса перебивает: — Ты не мой сын. По связи словно расходится старый шов. Давняя рана, давно затянувшаяся, вдруг раскрывается вновь. Гермиона ощущает, как из неё сочится боль. И одиночество. Нарцисса моргает и отводит взгляд. — Что произошло? — голос её безупречно ровен, ни тени эмоции. — Зачем привели грязнокровку? — На чай, — лениво усмехается Беллатриса, прохаживаясь по вестибюлю так, будто всё вокруг принадлежит ей. — Ты же знаешь, как я люблю их общество. — Белла. — В этом коротком слове — предупреждение. — Зачем она здесь? Беллатриса подавляет смешок и, пожав плечами, опускается в бархатное кресло. — О, без особой причины. Просто решила, что Тёмному Лорду будет любопытно познакомиться с той, кто убил Альбуса Дамблдора. Этого достаточно. Произнесённые с небрежностью слова, становятся последней точкой. Тем, что больше не позволяет ей прятаться за туманом. Гермиона сгибается пополам и её рвёт прямо на отполированный до блеска мрамор.

***

Вот оно — поместье Малфоев. Когда-то, в детстве, ей казалось, что Малфой живёт в подземелье. В чём-то вроде хогвартских, только ещё темнее, холоднее, сырее. В месте, подходящем его характеру. Она ошибалась. По обрывкам, которые ей удаётся выхватить, пока её ведут вверх по мраморной лестнице, поместье кажется почти величественным: картины на каждой стене, статуи в нишах, блеск хрусталя, камня и стекла. Впрочем, кто знает, может быть, всё это ей лишь привиделось. Может быть, память сама заполняет очередную зияющую пустоту красивыми образами. Промежуток между тем, как её вырвало у ног Нарциссы, и тем, как она очнулась в незнакомой постели. Ей приходится моргнуть несколько раз, прежде чем мир обретает чёткость. Усталые глаза цепляются за чёрный потолочный карниз. Она какое-то время разглядывает узор, стараясь собраться с мыслями. Затем замечает люстру. Не самую огромную, но это спальня, а люстра в спальне сама по себе говорит о многом. — Парамур… Взгляд резко опускается вниз, и она сразу видит всё остальное. Роскошь в каждой детали. Мебель обита тёмной парчой. Покрывало на ней из мягкого светлого бархата, с тихим переливом в свете бра. Слева — письменный стол и книжный шкаф. Справа — камин и кушетка. А прямо перед ней, в тени, источник голоса. Волк. Он сидит на полу, словно забыл, что в комнате есть кресла. Спиной к стене. Половина лица скрыта темнотой. И одного взгляда достаточно, чтобы всё нахлынуло. Ярость. Горечь. Предательство. Слова, которые она хочет бросить ему в лицо. Боль, которую хочет причинить в ответ. Это могло бы стать единственным, на чём она способна сосредоточиться. Но она заставляет себя сесть. Голова кружится, однако когда туман рассеивается, она уже ясно понимает, что видит. Свет люстры дробится в алом, и кровь мерцает густо, тяжело, будто расплавленные рубины. Волк устроил вокруг неё алтарь. Из ваз, графинов, кубков, чаш — из всего, что сумел найти. Сосуды расставлены по кругу у изножья кровати, между ними горят свечи. Пламя дрожит, и алое отзывается на него живым блеском. — Что ты сделал?.. — выдыхает она. И больше ничего сказать не может. Потому что каждый сосуд — до краёв — наполнен его кровью. Она узнаёт её по запаху сразу. Безошибочно. Слишком хорошо. И теперь головокружение обретает смысл. Это не её слабость. Его. Она видит, как побелела кожа на запястьях. Как руки, лежащие на бёдрах, кажутся чужими и обессиленными. — Прости, — отвечает он. Голос сорванный, хриплый, без привычной насмешливой гладкости. — Пожалуйста. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем она вспоминает, как дышать. Отводит взгляд от алого круга. Заставляет себя не утонуть в мыслях. И голод связи, медленно распускающийся где-то под рёбрами, только мешает. Здесь слишком много крови. Непозволительно много. Столько нельзя отдать просто так. Но на нём нет явных ран. По крайней мере, таких, которые она могла бы почувствовать через связь. Он сделал это осторожно. Почти хирургически. Выводил из себя по капле. Часами. А может днями. Днями… Она не знает, сколько проспала. Не знает, сколько уже находится здесь. Не знает, что могло довести его до этого. Знает только одно: это безумие. — Да, — тихо произносит Волк, не поднимая глаз. Он слышит её мысли так же ясно, как если бы она произнесла их вслух. — Безумие. Но тебе нужно питаться. — Нет, — шепчет она едва слышно. Нет. Её пальцы сжимаются в кулаки, когда она откидывает покрывало и садится ровнее. — Мне нужна правда, — выговаривает она сквозь зубы. Низкий, сорванный голос больше похож на шипение. — Вся. Немедленно. Я должна знать, что происходит. Что ты сделал. Он не колеблется ни мгновения. — Я предал тебя. — Голова откидывается к стене, лицо уходит в тень. — Позволил обмануть себя. И предал тебя. Всё должно было быть иначе. — И как же? — её голос ледяной. — Как, по-твоему, должно было быть? Он не защищается. Ни слова в оправдание. — Должны были быть мы. Только мы. Я рассчитывал избавиться от него… и оставить тебя. — От кого? — От твоего Малфоя. Она выпрямляется мгновенно, будто её пронзили током. — Где он? Короткий, усталый выдох со смешком. — Сейчас я бы отдал его тебе, если бы мог. Без раздумий. Я понимаю, что уже потерял тебя. Но он ушёл. В груди что-то болезненно рвётся. — Ушёл?.. — Похоронен, — тихо уточняет он. — Всё сработало лучше, чем я ожидал. — Я… — дыхание сбивается, мысли путаются. — Что это значит? Я не понимаю. — Мы всё продумали. С Пьюси. Я копил силы. Ушёл вглубь. Оставил тебя с ним — столько, сколько мог вынести. А потом должен был выйти, когда он станет самым слабым. Мы знали, что сделает Поттер, когда узнает. Её лёгкие будто сжимаются. — Мы позаботились, чтобы он оказался в нужном месте в нужное время. Мне не хватило духа сделать это самому. Я знал, что тебе будет больно так же, как ему. Но мне нужно было, чтобы его ранили. Чтобы он надолго потерял сознание. Он говорит слишком спокойно. Без попытки смягчить сказанное. — Если так проще представить… — его пальцы медленно двигаются, словно он вычерчивает картину в воздухе. — Представь нас двумя людьми, держащимися на воде. Я отдыхал, пока он уставал. Ждал, когда его сведёт судорогой. И тогда… удержать его под водой оказалось нетрудно. Плечо едва заметно дёргается. — Теперь он на глубине. Слишком далеко, чтобы до него дотянуться. Её снова мутит. — Верни его, — вырывается у неё глухо. Почти бессмысленно. Будто она не знает заранее, что услышит в ответ. — Не могу. Я уже пытался. Он заставляет себя поднять на неё взгляд. Чёрные глаза пусты, в них усталое смирение. — Я утону раньше, чем сумею до него дотянуться. А у него нет ни сил, ни даже сознания, чтобы всплыть. — Ты его убил. — Я убил нас всех. — Почему? — голос надрывается, но не переходит в крик, горло пересохло, челюсть сведена до боли. Он отвечает просто. Без оправданий. — Я был слеп. И влюблён в тебя. Связь больно дёргается, будто её перетягивают верёвкой. Она почти задыхается от этого спазма. Волк продолжает, словно ничего не чувствует. — Слишком влюблён, чтобы позволить ему быть с тобой. Моей парамур. Я хотел для нас весь мир. А он казался единственным, кто может его отнять. Густая вязкость молчания расползается между ними. Почти минута проходит, прежде чем она понимает: если она сейчас не отгородится от этих слов, её просто разорвёт. Она смахивает слезу тыльной стороной ладони и цепляется за единственное, что может произнести вслух. — Он — это ты. Волк смотрит на неё сквозь спутанные пряди. В его лице всё то, что сейчас внутри неё: разорванность, усталость, безысходность. — Был, — тихо. — Когда-то. Возможно. Но больше — нет. — Значит, ты его предал. Она резко сдёргивает с себя последние складки покрывала и встаёт, осторожно обходя ближайший сосуд с кровью. — Ты предал нас обоих. В связи вспыхивает слабая, уязвлённая пульсация. — Я не хотел предавать тебя. Меня обманули. Это они меня предали. — Я только что убила ради тебя, — перебивает она. И будто сама себя этим оглушает. Тошнота подкатывает снова. Ей приходится глубоко вдохнуть, чтобы не потерять равновесие. — Я убийца. Я убила человека. Ради тебя. Ты понимаешь? — Гермиона... — Нет. Не ради тебя. Ради него. И напрасно. Она проводит рукой по лицу, на мгновение закрывает глаза, будто пытается собрать осколки мысли. — Всё — напрасно. Его нет. — Парамур, я здесь. Я... — Мне не нужен ты! Вот теперь настоящий крик. Он рвётся из неё так, что собственные слова возвращаются по связи острым, беспощадным ударом в неё же, в него, в саму эту изуродованную нить между ними. И она кричит снова. Без слов. В потолок. В небо. В мир, который всё ещё смеет существовать. Волк медленно, шатаясь поднимается. Слишком много крови. Слишком мало сил. Но он всё равно тянется к ней. — Пожалуйста… Не говори так. Гермиона. Она резко отбивает его руки. И делает единственное, что приходит в голову. Самое жестокое. Наклоняется, хватает ближайший кубок. Выпрямляется и швыряет его содержимое ему в лицо. — Мне не нужен ты! Кровь вспыхивает алым пятном, заливает волосы, стекает по вискам, по щекам, в глаза, в рот. Он захлёбывается, отшатывается, спотыкается. Пустой кубок летит на пол. Стекло разлетается, звук резкий, сухой. И всё равно мало. Даже когда он, дрожа, поднимает на неё взгляд и слепо стирает кровь с глаз тыльной стороной ладоней — такой растерянный, такой разбитый, что ей самой становится невыносимо дышать, всё равно мало. Значит, больнее. Она заставляет себя произнести это. — Почему утонул не ты?