Don't Look Back / Не оглядывайся

Она целый час смотрит, как кровь на его лице темнеет, густеет, превращается в тёмные корки. И всё думает, почему он не стирает её. Хочет, чтобы ей было стыдно? За то, что сделала. За то, что сказала. Или это его способ носить свою вину? Она не спрашивает. Просто видит, как он отходит обратно в тень, в свой угол, и медленно опускается на пол, прислоняясь спиной к стене. Долгое время в комнате стоит тишина. Молчат оба. Только связь не молчит. Она рвётся, как открытая рана. Стоит ей лишь попытаться нащупать её и боль накатывает волной. И каждый раз она захлопывает эту дверь в себе, с усилием, ставя засов. Она не хочет чувствовать его боль. Его боль — его выбор. Но в какой-то момент тишина становится невыносимой. — Что теперь? — спрашивает она ровно, не глядя на него. Она пересела на тёмную кушетку у камина, подальше от его круга из сосудов. Убеждает себя, что это из отвращения к его «приношению». К его извинению. Но правда проще: от запаха крови у неё кружилась голова. Жажда пульсирует глубоко в теле. Слабость разливается по мышцам. Она не будет питаться. Пока не останется иного выхода. — Тёмный Лорд созвал собрание, — отвечает Волк так же бесцветно. — Он хочет нас оценить. Гермиона не позволяет себе задержаться на мысли о Волан-де-Морте. Она знает, чем это обернётся: тёмной воронкой, в которую затягивает без остатка. Каким он окажется? Что она почувствует рядом с ним? Она знает его только по рассказам Гарри и этого уже достаточно. Гарри. Нет. И об этом нельзя. — Нас? — тихо повторяет она. — Или меня? Ту, что убила Альбуса Дамблдора. — Нас, — отвечает Волк. — Нашу связь. И слова, сказанные на Астрономической башне, возвращаются — визгливый голос Беллатрисы режет память так же, как тогда воздух. «Но сила выбрала тебя. Сила, которую Тёмный Лорд великодушно позволил тебе взрастить. И теперь она живёт в вас обоих.». — Он меня убьёт, — говорит она ровно, без надрыва. Как констатацию. Волк запрокидывает голову, закрывает глаза. Тусклый свет ложится на засохшие пятна крови. — Я уже говорил: к тебе никто не прикоснётся. Его пальцы сжимаются, едва заметно. — Это ничего не значит. Твои клятвы… они ничего не стоят. Ты ведь понимаешь? Она смотрит в пол, чтобы не видеть его лица. — Меня никто не защитит. И уж точно не ты. Достаточно одного слова Грейбека и ты на коленях. Мнгновенная, горячая вспышка гнева прорывается сквозь связь. Она пробивает её мысленный заслон. — Меня заставляют встать на колени, — глухо отвечает он. — Я не падаю. — Есть разница? — Есть. Пауза. Резкий выдох. — Я падаю на колени только перед тобой. Ответить она не успевает. Даже осознать не успевает ту глухую, чужую пульсацию в груди, не похожую на сердце. Что-то иное и глубокое. — Что касается Грейбека… ты должна знать правду. Если бы дело было только в нём, я бы вспорол ему брюхо прямо на башне. Плевать на законы. Он неровно втягивает воздух. — Но мы были опытом. Твой Малфой и я. Тёмная магия, которой прежде не касались. За все промахи Люциуса Тёмный Лорд решил расплатиться его сыном. Сделать из него образец. Она невольно поднимает на него взгляд. Глаза у него уже открыты. Смотрят прямо с беззащитностью и пустотой. — Он собрал тех шестерых оборотней, что уже служили ему. Все — одичавшие, у каждого погибшая парамур. И в ближайшую полную луну он устроил пир… а главным блюдом сделал твоего Малфоя. У неё сжимается желудок. Воздух обрывается на полувдохе. — Нарциссы не было дома. Она не смогла нас защитить. — Он подаётся вперёд, опираясь подбородком, потемневшим от засохшей крови, на колено. — Остальное ты видела. Ты видела шрамы. Она выпрямляется, скорее чтобы не согнуться от новой волны дурноты, чем из силы. — Я… не понимаю. — Кроме меня, у Тёмного Лорда шесть волков. Шесть ядов в одном теле — в этом был замысел. Проверить, выдержит ли человек такое. Грейбек укусил первым и стал нашим прародителем. Остальные последовали за ним. И теперь мы подчинены всем. Он медленно моргает. Будто ждёт, что она отшатнётся. — Во мне яд шестерых. В других — одного. Зверь внутри меня в шесть раз сильнее. На мгновение его лицо устало смягчается. — Я достаточно силён, чтобы защитить тебя, парамур. Насколько могу. Но я скован шестью цепями. И ты никогда не поймёшь, как крепко они держат. После его слов ей трудно удержать мысль. Она старается не возвращаться к тем шрамам — к укусам, к рваным следам когтей, которые теперь обретают смысл. Слишком жестокие своей избыточностью. Но, избегая одного образа, она невольно приходит к другому. К Малфою. К своему Малфою, как Волк неизменно его называет. К тому, что где-то там утоплен и погребен взаперти. — Это похоже на то, как ты держал его под водой? — спрашивает она тихо. — Пока он не утонул? С его стороны поднимается темная тяжесть боли. В отблеске огня чёрные глаза вспыхивают и гаснут. Он молчит долго. Потом, с трудом: — Я действительно настолько тебе отвратителен? Пауза. Прямой, открытый до боли взгляд. — Ты никогда не могла представить жизнь только со мной? В ней на мгновение шевелится слабое желание сказать, что она не испытывала к нему отвращения раньше. Но тяжесть предательства перекрывает всё. — Какую жизнь? — отвечает она глухо. — Ты меня обрёк. Нечего больше представлять. Моё… извлекут. — Я этого не допущу. — Это ничего не значит. — Это значит всё. Теперь его голос твёрдый. — Этого не будет. Я не позволю. — Как? — Не знаю. Но не позволю. — Ты сам сказал — шесть цепей. Ты связан. Ты не сможешь... — Я остановлю это собственной жизнью! Вспышка резкая, громкая. Она вздрагивает, отшатывается к спинке кушетки, когда он вскакивает. — Я остановлю это своими руками! Своим потом! Своей кровью! Он пинает один из сосудов. Кровь разливается по полу, алой лужей, брызгает на край кровати. — Я отдам ему всё! Магию! Свою жизнь! Жизнь отца! Жизнь матери... На последнем слове голос срывается. Он не договаривает. Но и не берёт слова назад. — Я отдам ему всё, прежде чем отдам тебя, — выдыхает он, глядя на кровь у своих ног. — Я найду способ. Она медленно откидывается на спинку кушетки. В её взгляде настороженность и жалость. Жалость — последнее, что она хотела бы чувствовать. Но трудно не видеть, как он изо всех сил удерживает слёзы. Густой, теплый запах крови теперь ещё сильнее заполняет комнату. Он давит на виски, затуманивает мысли. Жажда поднимается волной. Слишком много. Она встаёт и смотрит на дверь напротив — ту, что, вероятно, ведёт в ванную. — Найди способ вернуть его, — говорит она, проходя мимо. — На это и трать свою кровь и пот.

***

Как чувствует себя птица, если ей переломать крылья, а потом отпустить? Наверное, именно так. Руки у неё не связаны. За спиной нет палочки. Двери поместья, скорее всего, даже не заперты. Ни защитных чар, ни стражи. И всё же это не свобода. Потому что если посадить раненую птицу перед змеёй, не имеет значения, открыта ли клетка. А существо перед ней — змея. Без сомнений. Его красные глаза глубоко утонули в тени глазниц. Не красные как кровь, а как воспалённая рана под коркой крови. Они первое и единственное, за что цепляется её взгляд. Они мерцают из темноты, где он сидит во главе длинного стола в столовой Малфоев. Её вывели к нему, как подают первое блюдо. Поставили в противоположном конце стола. Предупредили — молчать. Десятки глаз устремлены на неё, не только его. По обе стороны сидят Пожиратели смерти. Белые волосы Нарциссы, спутанные кудри Беллатрисы — их невозможно не узнать даже боковым зрением. Она чувствует и взгляд Волка в трёх-четырёх шагах за своей спиной. Ближе ему стоять не позволили. Но Волан-де-Морт обращается сначала к нему, не сводя при этом огненного взгляда с неё. — Какой… занятный вкус, Драко. Сухой голос шипит, как ветер в трещине перед бурей. — С виду самая обыкновенная. Неприметная. В этом мы с тобой похожи. Он медленно поднимается. И головы за столом склоняются одновременно. Плавно идёт к ней, с выверенной хищной неторопливостью. — Я тоже люблю наделять обыкновенное… исключительной силой. Волк сильно прикусывает язык по бокам. На мгновение забывает, что боль отзовётся в ней так же остро. И её прошивает резче, чем от того, как внезапно сокращается расстояние. Не успевает она моргнуть... Волан-де-Морт исчезает. И появляется снова уже ближе. Почти вплотную. В узком просвете между ней и столом. Воздух будто выдавливают из груди. Она гасит вдох, заглатывает его, удерживает лицо неподвижным. Ни тени. Ни дрожи. Не показывать слабость. Это Волк сказал ей последним. Перед тем как их увели. После того как нашёл её на полу уборной не спящей, но и не в полном бодрствовании. — Держись прямо. Смотри ему в глаза. Пусть видит, что просчитался. Почти теми же словами говорил Эдриан Пьюси в башне. — Сделай так, чтобы с тобой считались. Эдриан сидит за столом. Она успела заметить только его профиль в пол-оборота, прежде чем всё её внимание стянули к себе. — Скажи-ка, грязнокровка… — Волан-де-Морт произносит это буднично. Без нажима. Будто слово ничего не значит. Как и она. Он вглядывается в её лицо, и она не опускает глаз. — Каково это, владеть такой силой? Силой, которую ты никогда не получила бы сама? Холодный палец ложится под подбородок. Поднимает его выше. Горло остаётся открытым. — Разве ты не благодарна… хотя бы за то, что тебе позволили прикоснуться к ней? Она молчит. Он смотрит дольше. Потом задаёт другой вопрос. И в нём уже нет праздного любопытства. — Каково это, быть той, кто отнял его жизнь? Давление усиливается. Ноготь впивается в кожу. — Великого Альбуса Дамблдора? Профессор Снейп как-то сказал ей, что она умеет выбирать для слов самое неудачное время. И сейчас, заметив его за столом, она невольно думает, счёл бы он это именно таким случаем? — А каково — не быть? Слова выходят почти с ровным спокойствием. Если бы она промолчала, возможно, всё повернулось бы иначе. Если бы не позволила голосу стать таким холодным. Если бы не вложила во взгляд откровенный вызов. Но она сказала. И за его спиной раздаётся общий тяжелый вдох. По залу проходит глухое эхо. Часть голосов звучит слишком усердно. Пожиратели Смерти будто соревнуются, кто громче выразит негодование за своего Тёмного Лорда. Слова сыплются одно на другое. В иных голосах настоящий страх. Тем не хочется видеть, что будет дальше. Волк — из этих. Стоит её словам прозвучать, как по нему проходит ледяная волна. Холод обжигает так сильно, что её саму пробирает дрожь. Похоже, совсем не это он имел в виду, когда велел стоять прямо. А Волан-де-Морт молчит. Слишком долго. Только медленно моргает узкими неподвижными глазами. В них — ничего. Она боится моргнуть первой. Сухость жжёт веки, но она держится. — Белла, — наконец произносит он, не сводя с неё взгляда. — Мой Лорд? — Её палочку. Она едва размыкает губы и осторожно выпускает беззвучно воздух. Лицо остаётся неподвижным. Она этого ждала. Где-то глубоко с самого начала знала — будет боль. Наверное, готовилась к ней с той минуты, как оказалась на землях Малфоев. Это всего лишь боль. Она сжимает пальцы до побелевших костяшек, когда палочку кладут в ладонь Волан-де-Морта. Виноградная лоза. Сердечная жила дракона. Двадцать семь с половиной сантиметров. Столько лет в её руке. Теперь — в его. Боль проходит. Это всего лишь боль. Волк слышит её упрямый внутренний шёпот. Она чувствует, как он едва заметно подаётся вперёд. — Мой Лорд… — голос его глухой, чуждо сдержанный. — Если позволите… — Это? — перебивает Волан-де-Морт, впервые отрывая взгляд от неё. Он смотрит на палочку, медленно вращает её между пальцами. В голосе лёгкое насмешливое удивление.— Всего лишь это? Она думает, удивит ли его то, сколько боли можно причинить ею. Думает, послушается ли палочка. Пусть бы воспротивилась. Волан-де-Морт вдруг поднимает её вверх, словно собирается пустить заклятие в потолок. И она гордится собой: не вздрагивает, когда острие опускается к ней. Когда в его глазах вспыхивает холодный свет, а губы искажает уродливая тень улыбки. Она так сосредоточена на том, чтобы выдержать боль и не дать ему ни капли удовлетворения, что ей и в голову не приходит: он может выбрать другое. И когда он ломает её палочку, сквозь хруст сухой ветки, она вдруг понимает, что чувствовала та птица. Магия в сердцевине гаснет мгновенно. Без вспышки.и звука. Только лёгкий серый пепел осыпается с неровных краёв, словно с переломанного крыла. И почва уходит из-под ног. Она так боялась вздрогнуть. А теперь кричит. Боль — не та, к которой можно подготовиться, глубже телесной. Хрип вырывается из груди, царапая горло. Она сгибается, падает на колени, шарит по полу, пытаясь собрать обломки. Волан-де-Морт выпускает их из пальцев с ленивой небрежностью. Щепки звякают о мрамор. Она хватает их дрожащими руками и в ту же секунду её удерживают. Волк перехватывает её за талию, тянет назад. Дыши. Попробуй. Его голос звучит глухо, будто сквозь толщу воды. Парамур, я знаю. Больно. Пожалуйста. Дыши. Дышать? Как? Слёзы застилают глаза, но она чувствует, что в ладонях уже нет теплого отклика. Только пустые щепки мертвого дерева. Всё, что давало ей опору. Всё, что делало её сильной. Всё, что имело вес. Теперь — пыль. Змея перед ней что-то говорит. Губы двигаются, но смысл не долетает. И ей всё равно. Она поднимает голову. Слёзы текут, зрение проясняется, и где-то под рёбрами поднимается другое чувство. Не отчаяние. Желание причинить боль. Столько же. Больше — если сможет. Отпусти меня. Парамур... Отпусти. Сейчас. Волан-де-Морт наблюдает внимательно. Изучающий холод взгляда. Теперь она слышит его отчётливо. И видит фигуру рядом. — Надеюсь, это не всё, что вы имели в виду. — Нет, мой Лорд, — Эдриан Пьюси отвечает сухо, напряжённо. — Посмотрите ей в глаза. Там больше. — В ближайшем будущем? — надбровная дуга едва заметно приподнимается. — Или мне следует… Она сжимает кулаки и обломки палочки крошатся в пыль. Волк вынужден разжать руки. Мрамор под ними трескается с глухим звуком, его шатает. Она поднимается, пока он теряет равновесие, и заставляет трещину расти. Расползаться дальше. Тянет из себя остатки магии — всё, что ещё осталось в крови. Подошвы отрываются от камня. Тяжесть исчезает. Сырая непривычная сила хлещет к пальцам. Непривычная, иная и вместе с тем — её. Она знает только одно — что хочет сделать. Но стоит ей вытянуть руку, раскрыть ладонь к Волан-де-Морту — его глаза вспыхивают, губы растягиваются в тонкую, изломанную улыбку и в спину ударяет заклятие. Сознание гаснет. Зал тонет в темноте.