Don't Look Back / Не оглядывайся

Она под водой.Это единственное, что ясно. Кудри медленно расплываются вокруг лица, невесомо колышутся в толще воды. Она уходит всё глубже. Может быть, тонет, но чувствует потребности дышать. Воздух не нужен. Чем глубже она опускается, тем гуще становится темнота. Вода темнеет, тяжелеет. Она не сопротивляется. Не ищет опоры. Просто погружается. Глубже. Ещё. Будто на самом дне её что-то ждёт. Если дно вообще существует. Она просыпается прежде, чем достигает его. Глаза открываются в тусклом свете. Та же спальня в Мэноре. Она лежит на боку. Простыни сжаты в кулаке, дорогая ткань смята. Лицо наполовину зарыто в подушку. Сон был рваным и беспокойным. — Был, — тихо произносит Волк где-то за её спиной. Она вздрагивает. Резко переворачивается, приподнимается так быстро, что кружится голова. Теперь он не держится в стороне, как в первый раз, когда она очнулась здесь. Он сидит у изножья кровати. Нога вытянута вперёд и почти касается её ноги. — Я пытался, — тихо говорит он. Её мысли для него по-прежнему открыты. — Но связь не делает различий. Ненавидишь ты меня или нет — ей всё равно. Нас обоих начинает ломать от расстояния. — Что случилось? — хрипло спрашивает она. Последние минуты медленно возвращаются отрывками. Слишком отчётливо. — Я ударил тебя заклятием. — Он смотрит на смятые простыни, а не на неё. — До того, как они увидели бы… то, что искали. Я не знаю, что это была за проверка. — Короткий взгляд вверх и снова в сторону. — Но я почувствовал твою ярость. Такого я ещё не знал. Я испугался, что ты себя погубишь. Она с горечью выдыхает сквозь зубы. Погубит себя? Разве что-то могло ранить сильнее, чем звук хруста, когда её палочка переломилась пополам? Она помнит тот день слишком ясно. Как мистер Олливандер вложил её в ладонь. Лёгкая, послушная сердцевина откликнулась с мягкой живостью. Как второе сердце. Тогда и потом — всегда. До сегодняшнего дня. Теперь этого отклика нет. Тишина. Пустота. Волк поднимает глаза, когда чувствует, как к ним подступают слёзы. Чуть подаётся вперёд, будто готов коснуться. — Парамур… — Не называй меня так, — шепчет она, грубо вытирая лицо ладонью и отворачивается. — Гермиона, — тихо поправляется он. Его ступня касается её ноги. Она слишком резко втягивает воздух. — Мне жаль. — Нет. — Она качает головой. — Выслушай... — Нет. Нет… — Голос ломается. Слёзы уже не остановить. Они текут по щекам, падают на бархатное покрывало. Она отталкивает его руку, когда он тянется к ней. — Ты позволил этому случиться. Ты стоял и смотрел. Ты… — Послушай меня, — повторяет он, и в голосе уже не просьба. Она вырывается, но он всё равно оказывается слишком близко. Сквозь её защиту легко, будто её и не было, обнимает и прижимает к себе. — Послушай. Пожалуйста. Он тянет её назад, к своей груди. Перехватывает запястья, прижимает локти к бокам, не давая вывернуться. — Клянусь, я остановил бы это. Если бы мог. Она сопротивляется изо всех сил. Но сил почти нет. Связь снова предаёт. Мышцы слабеют под его руками. Его кожа теплая, слишком тёплая. Его дыхание касается виска. — Прости. Мне так жаль. Большой палец медленно проводит по её запястью. Подбородок ложится ей на макушку. Он будто не замечает, как её рыдания сотрясают тело, как острые выступы позвоночника вдавливаются ему в грудь. — Я чувствую твою боль. И не могу выразить, как мне жаль. Его дыхание постепенно выравнивается. Ровный подъём груди, вопреки всему, успокаивает. Ей это не нравится. Она не хочет этого. — Я чувствую и пустоту, — продолжает он тише. — И ты должна это знать. Даже если мои слова для тебя ничего не значат. Тело предаёт её ещё раз. Она сама тянется к нему, сворачивается, прячет лицо в его груди. Ищет тепло. Прячется в нём. Низкая вибрация его голоса проходит сквозь кожу. — Ни одна палочка не определяет твою ценность, — шепчет он, ослабляя хватку, когда чувствует, что она больше не борется. — Палочка — всего лишь инструмент. Магия — в тебе. Он отпускает её запястья и берёт ладони в свои. Пальцы касаются кожи. — Никакой кусок дерева не может ни дать её, ни отнять. Он всегда умел говорить. Слова у него находят верную дорогу. Она заставляет себя не верить, не поддаваться. Даже когда дыхание становится ровнее. — Это не просто слова, — добавляет он, переплетая их пальцы. В голос возвращается твёрдость. Та, которую она помнит. — Это предупреждение. Ты для меня дороже всего. И я не позволю тебе сомневаться в себе. Она сама не понимает, зачем сжимает его пальцы крепче. — Это угроза? — спрашивает почти шёпотом. — Да. Без колебаний. Без смягчения. — Тебе лучше не угрожать мне. Слова выходят странные. Спокойные и в то же время пустые. Она не уверена, что собиралась их произносить. Но после зала… после Астрономической башни… после того женского туалета… внутри у неё всё словно расшаталось.Она словно бомба замедленного действия. Иногда ей кажется: стоит закрыть глаза и она услышит собственное тиканье. — Знаю, — тихо отвечает Волк. Он говорит это в ответ на её слова? Или на мысли? Она не уверена. Его пальцы всё ещё машинально скользят по её ладоням. И только опустив взгляд, она замечает. Что-то внутри резко меняется. — Что случилось? Она вырывается не чтобы уйти, а чтобы перехватить его за запястье. Поворачивает руку, вглядывается в костяшки. — Что это? От запястья до кончиков пальцев кожа налита тёмными пятнами. Глубокие болезненные синяки расползлись. Стоит прикоснуться, и по связи проходит глухой отклик. Тупая, ноющая боль. Она была там всё это время. Просто она не хотела её чувствовать. Он будто собирается отдёрнуть руку и спрятать, чувствуя искушение совратт. Но остаётся. — Тёмному Лорду не понравилось моё вмешательство, — говорит он небрежно, надеясь приуменьшить произошедшее . — Поэтому мне сломали пальцы. У неё перехватило дыхание. — Ничего серьёзного. Я вправил их и срастил без палочки. Всё заживёт. Она забывает, что не должна реагировать. Что не должна чувствовать. Слово вырывается само по себе, сжатое тревогой. — Волк… По его стороне связи проходит слабый отклик. Тёплая болезненная волна. Он шумно выдыхает, утыкается носом ей в волосы. — Осторожнее, — говорит он. Будто хочет усмехнуться, но в голосе не ощущается иронии. — Ты даёшь мне ложную надежду. Её пальцы соскальзывают с синяков на его руке, горло перехватывает. Ответить нечем. Он сам меняет тему разговора. — Я пытался. Как ты просила. — Пытался что? — Достучаться до него. До твоего Малфоя. Она молчит дольше, чем следует. И наконец не в силах сдержаться: — И? — Я продолжу. Ответ ловкий, позволящий смягчить ситуацию. Она отворачивается. Он тоже не находит слов. Пока по связи не проходит короткий укол — она меняет положение, сдвигая больную ногу. — Парам...— он запинается, тут же исправляется. — Гермиона… пожалуйста. Позволь мне накормить тебя. — Нет. — Она качает головой, уткнувшись в его грудь. Ненавидит себя за то, что уже позволяет ему столько. — Пожалуйста. Так нельзя. Ты ослабеешь, если я не... — Я не хочу есть. — Гермиона... И в эту же секунду всё меняется. Свечи в люстре и канделябрах, огонь в камине — всё разом вспыхивает холодным синим. Дверь распахивается, впуская одинокую фигуру. На миг ей хочется горько усмехнуться, по привычке потянувшись за палочкой, но палочки нет. Тепло за спиной исчезает мгновенно. Волк стоит уже на ногах, у изножья кровати, прежде чем дверь за вошедшим закрывается. Хищная, напряжённая поза, но он безоружен , как и она. Пальцы сжимаются и разжимаются, будто всё ещё ищут рукоять. До сих пор сюда никто не входил. — Не делай глупостей, — бросает вошедший. Эдриан выходит из тени. Он выглядит усталым, впрочем, иначе она его и не помнит. Тёмные круги под глазами словно въелись. — Забавно слышать это от тебя, — шипит Волк. — Нет ничего глупее, чем прийти сюда. Ты рассчитывал выйти отсюда живым? Эдриан фыркает. Поправляет рукава, и только тогда она замечает тёмную мантию с серебряной отделкой. Кожаные вставки на локтях и груди. Мантия Пожирателя Смерти. — К чему теперь играть? — холодно произносит он. — Она уже знает, что ты сделал. Он холодно поворачивает голову в ее сторону. Ярость проходит по Волку, словно молния ударила в землю и разошлась по его телу. — Она знает, что я не хотел, чтобы она здесь оказалась.Ты использовал меня. Нас обоих. — Слова жгут. — Ты обещал, что она будет в безопасности. Эдриан лишь устало закатывает глаза. От этого движения мантия чуть съезжает и в складке у пояса на мгновение показывается кончик палочки. — За каждое нарушенное обещание я сломаю тебе по кости, — произносит Волк. Он делает широкий шаг вперёд. Рука сжата в кулак так же крепко, как челюсти. И замирает, когда слышит ее голос у себя в голове. Заставь его повернуться ко мне спиной. Что? Он не смотрит на неё, даже не дёргается. Но пауза выходит слишком явной. Эдриан приподнимает бровь. Отвлеки его. Делай что угодно — мне нужна его палочка. Зачем? Она не отвечает, лишь чуть сдвигается под одеялом, готовясь к рывку. Волк ждёт ещё мгновение. Потом начинает двигаться теперь уже не прямо, а по дуге. Обходит Эдриана. — У меня нет времени на эти сцены, — раздражённо бросает тот. — Я вообще не должен быть здесь. Как она и рассчитывала, он поворачивается, следя за Волком. — Показательная жестокость твоему парамуру не поможет. А вот я.. Он не успевает договорить. Стоит плечам развернуться к свету, к ней, она бросается вперёд. Вцепляется в ткань мантии, одновременно тянется к палочке. Почти теряет её, когда его локоть бьёт по руке. Потеряла бы, если бы в ту же секунду Волк не налетел на него. Он хватает Эдриана за горло. Швыряет его резким рывком, тот теряет равновесие, падает, его прижимают к краю матраса. Гермиона отскакивает в сторону. Тонкая чужая палочка в её руке обжигает ладонь. Она обходит их, поднимает её и наводит прямо между глаз Эдриану. — Вот что я называю глупостью, — сипит он, всё ещё пытаясь сохранить насмешливый тон, хотя пальцы судорожно цепляются за руку на горле. Лицо темнеет, наливается кровью. — Отпусти его. Волк разжимает пальцы сразу и отступает. И ей не нравится, как быстро он подчиняется. Или… нравится слишком сильно. Эдриан несколько мгновений лежит на спине, тяжело дыша. Воздух входит в грудь с хрипом, выходит рвано. Взгляд в потолок. — Встань, — говорит она. Он поднимается без спешки, слишком спокойно для человека, которого только что душили. Пальцами касается багровых следов на шее, словно проверяет на месте ли. Смотрит прямо на кончик собственной палочки, направленной на него. — Тебе не стоит этого делать. Она безрадостно усмехается и сжимает палочку крепче. — Я уже убийца. Что изменится, если станет на одного больше? Что это меняет? — Меняет многое. Если этим «одним» буду я. — Он медленно наклоняет голову, суставы тихо хрустят. — Я тебе нужен. — Мне никто не нужен. Сбоку она замечает, как Волк едва меняет стойку, но по связи проходит глухой укол боли. — Мерлин… ты правда ничего не поняла, — протягивает Эдриан. Холодная полуулыбка на губах. Он опускает взгляд и запускает руку в складки мантии. — А я-то думал, ты сообразительная. — Не двигайся. — Палочка в её руке подрагивает, но она держит её ровно. Он не слушает. И если бы сейчас он вытащил оружие, она не уверена, что успела бы среагировать. В каком-то смысле это и есть оружие. Когда она видит предмет в его руке, пальцы предательски ослабевают. — Где ты это взял? В его ладони тускло светится дымчато-серый шар пророчества, спящий в чужих руках. — Что это? — Волк делает шаг ближе. Эдриан даже не смотрит на него. Его взгляд прикован к ней, когда он протягивает сферу вперёд. — Ты правда решила, что Дамблдор рассчитывал, будто ты справишься одна? У неё пересыхает во рту. Глоток даётся с трудом. Слова не идут. Парамур… Голос Волка звучит в её голове как плод воображения. Она чувствует панику. Что это? — Я тебе нужен, — повторяет Эдриан, чуть приподнимая брови. Словно бросает ей вызов. — Если хочешь выйти отсюда живой. Рука дрожит сильнее, а вместе с ней и палочка. И в памяти всплывает хрипловатый голос профессора Трелони.

Взгляни на ту, что стоит в тени избранного. Она — та, от которой никто не ждал подобного, отныне держит судьбу Тёмного Лорда в своих руках.

Кровью связанная навечно с оружием, созданным им самим, она станет ножом в его спине. Неразрывная связь — это связь, способная положить конец войнам.

Гермиона? В голосе Волка уже слышится отчаяние. Но она не может обернуться к нему. — Ты… — дыхание сбивается. — Ты помогал Дамблдору? Эдриан медленно моргает. И больше ничего. — Ты… — пальцы перехватывают палочку крепче. Шок рассыпается, уступая место злости. — Нет. Ты… ты… — Подумай, Грейнджер. — Ты помог мне убить Дамблдора! — Он сам меня попросил. Палочка в её руке едва не падает. Она отступает на шаг, будто кто-то толкнул её в грудь. — Тебе это может не нравиться, — Эдриан делает шаг к ней, — но я на твоей стороне. — Что здесь происходит? — резко спрашивает Волк. Теперь в голосе не растерянность, а ярость. — Я… я не верю тебе. Эдриан держит пророчество так же, как она держит палочку. Направляет на неё. Входит в её пространство, заставляя отступать. — Тогда верь тому, что видишь. — Я… я не… Только что выстроенная картина рушится. Мысли распадаются, как плохо сложенный домик. За глазами вспыхивает боль. Пульс стучит в висках. — Отвечай, Пьюси. Волк делает шаг к ней сбоку, явно собираясь заслонить. Она действует раньше. То, что пробовала делать лишь на уроках. То, что никогда не получалось по-настоящему хорошо. То, что при ошибке может его искалечить. И делает это чужой палочкой. — Legilimens. Магия сперва не поддаётся, сердцевина палочки распознаёт чужую руку. По ладони вспыхивает острая боль, словно палочка отталкивает её, предупреждает. Но она не отступает. Упрямство сильнее. Несколько долгих секунд и заклятие всё же прорывается. Свет выжигает всё вокруг. Она сразу понимает: что-то не так. В легилименции главное — знать, что ищешь. А её мысль была слишком размыта. Я хочу знать, что ты скрываешь. Эта фраза стояла у неё в голове, когда она произнесла заклятие. И теперь перед ней Невилл Лонгботтом. Он выглядит моложе. Примерно на год. А может, так работает чужая память: детали расплываются, заполняются туманом там, где их не удержали. Невилл сидит немного в стороне, на жёстком стуле в зале ожидания. На коленях — книга, ее страницы пусты. Пусты потому, что Эдриан не придал им значения. Многое он не счёл достойным внимания. Какого цвета стены. Кто сидит через два стула от Невилла. Во что одет он сам. Эти куски выпали. Их нет. Но Невилл выделяется отчётливо , словно на него наведен фокус маггловской камеры. Эдриан помнит бледно-зелёный свитер,до маленькой дырки у локтя. Помнит грязь под ногтями. Помнит прядь волос, упрямо торчащую вверх. — Ты ждёшь приёма? — голос Эдриана глухо звучит из другого конца зала, как сквозь сон, ломая тишину. Невилл поднимает голову, вздрагивает. А когда понимает, кто с ним заговорил, растерянность на лице становится ещё явнее. — …Я? — Да, ты, — спокойно говорит Эдриан. Пауза затягивается. Он смотрит, как лицо Невилла медленно заливает румянец. — Лонгботтом, верно? И в тот самый миг, когда в глазах Невилла начинает проступать изумление, картина рвётся. Её резко тянет вперёд, без предупреждения, в другое место. Другое время. На этих кадрах темно, туман стелется по камням, смешивается с прохладным дыханием пещеры. Эдриан идёт за Невиллом по узкой тропе у самого обрыва, потом внутрь, под низкий свод. — Ты правда так проводишь летние каникулы? — выдыхает он, сбившись после подъёма. Невилл оборачивается через плечо. Его улыбка лукавая, почти озорная. Гермиона никогда такой у него не видела. — Можешь подойти ближе. По тому, как Эдриан втягивает воздух, ясно — он слышит в этих словах больше, чем сказано. Но Невилл занят другим. Он осторожно переступает, указывая, куда ставить ноги. И тогда становится видно пол пещеры. Корни. Толстые и черные, как ствол дуба. Гладкие, с влажным блеском даже в скудном свете. Гермиона узнаёт их прежде, чем Невилл произносит: — Дьявольские силки. В его голосе сквозит нежность, и в памяти Эдриана это слово будто отзывается эхом, множится, глухо катится под сводами. — Разве это растение… ну… не опасное? — ворчит Эдриан, стараясь повторять его шаги. — Ни одно растение не бывает злым. Он отвлекается от ног и поднимает взгляд. И память вдруг сужается до глаз Невилла. До их мягкого карего цвета. До того, как редкие всполохи грозового света снаружи скользят по ним. Гермиона никогда не задумывалась о его глазах. Но сейчас, через чужую память... их невозможно не заметить. — Особенно Дьявольские силки, — продолжает Невилл, не замечая взгляда. — Они просто… стеснительные. Смотри. Он берёт Эдриана за запястье. В памяти место прикосновения будто вспыхивает — ярче, чем остальное. Словно это и есть центр всего. — Не думаю, что стоит… — Можно. — Невилл мягко улыбается, направляя его руку к переплетённым корням. — Только осторожно. Картина снова рвётся. Эдриан не помнит самого прикосновения, ощущения стебля растения под ладонью. Он помнит то, что случилось потом. Как решился на шаг, к которому слишком долго готовился. Руки дрожали ещё с того момента, как они вошли в пещеру. Он помнит, как поцеловал Невилла слишком напористо и сильно. Помнит каждый миг неловкости в неподходящий момент. И как застал Невилла врасплох. Он помнит, как на миг решил, что ощущение падения из-за поцелуя, хз-за вкуса его губ. А не потому, что Невилл потерял равновесие. Они падают вместе, прямо в переплетение Дьявольских силков. Память тянет их вниз — в живую, удушающую темноту. Голос Эдриана срывается, становится чужим, испуганным, когда он пытается оттолкнуться, вырваться, высвободить Невилла, руки и ноги которого уже стягивают лианы, обвиваясь все крепче. — Прости — чёрт, прости. Мерлин, я идиот… — Не двигайся, — шепчет Невилл под ним. Глаза у него распахнуты, но смотрит он не на корни, которые уже обвивают их, не на чёрные жгуты, медленно затягивающиеся вокруг щиколоток. Он смотрит на Эдриана. — Не… не шевелись. Если будем бороться — они нас задушат. — Что нам… что нам делать? Лодыжки Эдриана уже связаны. Руки тонут в переплетении лоз. Он изо всех сил пытается удержаться над Невиллом, но ладони скользят, уходят ниже. Расстояние между ними неуклонно сокращается. Скоро они оказываются лицом к лицу. — Что нам делать? — повторяет он почти беззвучно. Их носы соприкасаются. Тьма сгущается и давит. Невилл снова говорит то же самое. Но теперь в его голосе спокойствие. Непонятное, почти невозможное. — Не двигайся. И тогда он сам делает шаг. Его поцелуй — мягкий. Совсем не такой, как первый. Не отчаянный. Осторожный. Тёплый. В нём нет страха, хотя страх должен быть. Когда Эдриан начинает задыхаться, прижимаясь к нему — силки сжимаются крепче. Но Невилл продолжает шептать. Снова и снова. Сквозь поцелуй. У самых губ. — Не двигайся. Замри. Не двигайся. Как им удалось выбраться — память не даёт ответа. Она обрывается. И её снова уносит к другому моменту из жизни Эдриана. К тому, что он старательно прятал. Этот секрет она уже видела. Только тогда не поняла, на что смотрит. Туман редеет. Перед ней кабинет зельеварения. Пятый курс. Она узнаёт себя, а значит у Эдриана шестой. Снейп всё ещё ведёт уроки. Ей около шестнадцати. Трудно понять точнее: память Эдриана равнодушна к ней. Она оставляет только растрёпанную, нарочито пышную копну волос. Одно из тех занятий, где старших ставят в пары с младшими — помогать варить сложное зелье. Его напарница — пуффендуйка. Её лицо стерто, она здесь не важна. Важно другое, он отчетливо помнит котёл с Амортенцией и Снейпа, маячущего за его плечом. —Что-то не сходится. Она варила строго по учебнику. Я наблюдал за ней — говорит Эдриан. В голосе привычное раздражение. — В чём проблема? — сухо отзывается Снейп. — Это Амортенция. Она должна пахнуть приятно. — Мне приятно, — тихо бормочет пуффендуйка. — Конечно, тебе приятно. Не хочешь получить «Тролля». — Он отворачивается от неё, складывает руки на груди. — Не знаю, что она сделала, но всё испорчено. — Следите за тоном, мистер Пьюси, — лениво тянет Снейп. И добавляет: — Опишите запах. — Сэр? — Запах. Опишите его. Эдриан морщит нос. — Отвратительно. Горечь, как от плесени. как сырая земля. И поверх — приторная сладость. Чёрная лакрица, кажется. Терпеть её не могу. — Он резко указывает на котёл. — Если бы всё было верно, пахло бы имбирным печеньем. Раньше всегда так пахло. Снейп поднимает вторую бровь. Наклоняется, глубоко втягивает воздух. — Видите? Это... — Безупречно, — перебивает Снейп сухо. — Прекрасная работа, мисс Боунс. Он отходит к другому столу. Эдриан смотрит ему вслед, ошеломлённый. — Но, сэр... Снейп оборачивается, раздражение больше не скрыто. — Мистер Пьюси, если с момента вашей последней варки у вас появились… своеобразные предпочтения, разбираться с ними вам придётся самостоятельно. Зелье идеально. И если внезапная тяга к Дьявольским силкам вас тревожит, советую обратиться к целителю. По классу прокатывается смешок. — К Дьявольским силкам… — начинает Эдриан и осекается. Лицо Снейпа расплывается, память смещает фокус — через весь класс, к Невиллу. Он стоит у дальнего стола, сосредоточен, не поднимая головы. — Чёрт… — едва слышно выдыхает Эдриан. И её снова уносит. Легилименция — это всегда вторжение. Она знала это. Вот почему она никогда не углублялась в легилименцию дальше школьной программы. Есть личные вещи, которые не предназначены для чужих глаз. Чужая точка зрения, разорванная на обрывки. И всё, что она видела до этого, уже ощущалось нарушением границы — она и так знала, что не должна здесь быть. Но это… Этого она не имеет права видеть вовсе. Заклятие ушло слишком глубоко. Легилименция не похожа на реальность. Здесь нельзя закрыть глаза и отвернуться. Нельзя вырваться по собственному желанию. Она внутри его памяти. Заперта, пока заклятие не иссякнет. По крайней мере, темно. Она различает в основном их лица. Но звуки… Их не спутать. — Скажи, если я… если я… — Эдриан захлёбывается воздухом. Одна рука в его волосах, другая сжимает простыню. — Я делаю тебе больно? Невилл не отвечает. Он утыкается лицом в его шею, цепляется за него, ногти прочерчивают дорожки по спине, пока он держится за Эдриана при каждом неровном движении. Эдриан через силу останавливается, судя по дыханию. — Невилл. — Он отпускает волосы, берёт его лицо в ладони. Пальцы впиваются в щёки немягко, но в этом жесте нет жестокости. Есть отчаяние. Забота, слишком резкая, чтобы быть нежной. — Не надо. — Голос твёрдый. — Я ненавижу, когда ты так делаешь. Невилл растерянно смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Мы… мы никогда раньше… — Не это. — Эдриан устало прижимается лбом к его лбу. — Я знаю, что не это. — П-прости... — Вот это. — Он сильнее сжимает его щёки, затем отпускает. Опускает голову к его плечу, говорит в кожу: — Ты всегда так. Думаешь обо всех, кроме себя. Стараешься, чтобы всем было хорошо. Меня это бесит. Слова звучат странно, пока его губы касаются его шеи. — Если я делаю тебе больно — скажи. Не молчи. Не ври. — Я не хочу врать… — голос Невилла сбивается. — …но если я скажу, что больно, ты остановишься. — Именно... — Пожалуйста… не останавливайся. Эдриан поднимает голову. Волосы прилипли ко лбу от пота. Он настороженно смотрит Невиллу в глаза, будто не верит услышанному. — Пожалуйста, — шепчет Невилл. На мгновение становится так тихо, что кажется, память вот-вот рассыплется. Но Эдриан снова начинает двигаться. И когда лицо Невилла искажается, когда он зажмуривается от боли, Эдриан отворачивается. Не может смотреть. — Скажи, что во мне ненавидишь, — выговаривает он сквозь зубы. — Зачем? — пальцы Невилла снова впиваются в его спину, царапая кожу. — Чтобы я не чувствовал себя таким мерзавцем. Чтобы было честно. Невилл долго молчит. Эдриан старается не сбиться, держится из последних сил. И наконец: — Я ненавижу, что… что не могу никому рассказать о тебе. Ненавижу, что ты из Слизерина и что… что в Хогвартсе всем так важно, к какому факультету ты принадлежишь, кому ты предан, чьи у тебя родители… Слова вязнут. Эдриан глухо стонет. — Пожалуйста, выругайся. Прошу. И вдруг двигается резче, выбивая из Невилла сдавленный вдох. — Сделай мне одолжение. — Всем в школе так чёртовски важно, кто из какого Дома, — торопливо выдыхает Невилл, голос дрожит. — Я не могу смириться с тем, что ты оказался именно там, в том Доме, который мои друзья ненавидят больше всего, потому что… потому что я просто, Мерлин, хочу однажды сесть рядом с тобой при всех и сказать: «Смотрите. Посмотрите, кто со мной. Посмотрите, как…» — он захлёбывается. — «…как мне повезло. Впервые. Значит, я всё-таки сделал что-то правильно». Движения Эдриана сбиваются. Замедляются. Словно эти слова попали глубже, чем он ожидал. — Я — самое худшее, что могло с тобой случиться, — тихо говорит он и останавливается совсем. Дышит тяжело. Отводит с лица Невилла влажную прядь. — И мне жаль. И вдруг — провал. Память обрывается, словно под ногами открывается люк. Дальше — рваные, короткие вспышки. Без порядка. Жестокие. Он, смеясь, толкает Невилла в озеро и только потом понимает, что тот не умеет плавать. Бабушка Невилла, застывшая в дверях, холодные слова, полные стыда и презрения. И его собственная глупая шутка, сказанная однажды, слишком легко: — Посмотри на нас. Сыновья полукровок и мучеников. Настоящая греческая трагедия. Единственный раз, когда Невилл поднял на него руку. Его отчаянные крики и кулак, ударивший Эдриана прямо в лицо. Он вырвал флакон с чем-то из его пальцев и швырнул его прочь, как можно дальше. С таким звуком, будто хотел стереть сам факт его существования. Первый раз, когда Невилл увидел Чёрную метку на его руке. Тот взгляд , полный предательства, отвращения и боли. Он вжёгся в память Эдриана как клеймо. Когда заклятие наконец рассыпается, Гермиона не может вдохнуть, воздух будто исчез. Ноги подкашиваются. Палочка выскальзывает из пальцев. Она бы рухнула на пол, если бы Волк не оказался рядом. Он успевает подхватить её, притянуть к себе, твердо удерживая в руках. Он повторяет её имя снова и снова, будто вытаскивает из глубины. Но она почти не слышит. Она видит только Эдриана. Он осел у изножья кровати. Пророчество выскользнуло из его пальцев и откатилось в сторону. Его лицо побледнело, глаза пустые и потрясённые одновременно. Минута тянется в хрупкой тишине. Потом он медленно поднимается. Пальцы едва заметно дрожат, когда он наклоняется за палочкой. Он не смотрит на неё. Не говорит ни слова. Просто идёт к двери и тихо закрывает её за собой.