Don't Look Back / Не оглядывайся

— Что ты увидела? Слова доходят до неё не сразу. Почти минута проходит, прежде чем мир обретает очертания. Она всё ещё смотрит на пророчество — на тусклый серый шар, брошенный на полу. — Что произошло? Что ты увидела? — Его пальцы сжимаются крепче, удерживая её, не давая окончательно провалиться. Она моргает, пытаясь избавиться от тяжести в голове. Ответ звучит глухо. Будто не её голос. — Ничего. Он чуть отстраняется. По связи проходит короткий, болезненный отклик сомнения. Почти недоверие. От него это ощущается странно. — Ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Ничего из того, что мне следовало видеть, — поправляется она едва слышно. — Ничего, на что я имела право. — Что это значит? Гермиона, что... Она вырывается из его хватки. Падает вперёд на четвереньки, тянется к пророчеству. Оно совсем рядом, всего в паре шагов. Но руки и ноги внезапно наливаются тяжестью, будто ползти приходится на другой конец света. Слабость, которую она игнорировала столько дней, настигает её. Усталость, не просто физическая, накрывает с головой. Тело больше не слушается. — Парамур— в его голосе паника. Это последнее, что она слышит. Силы уходят. Темнота принимает её.

***

Погружение дарит свободу. Наконец-то упасть на самое дно, и почувствовать, как мягкий песок касается ступней. Будто отпустила. Разжала пальцы, которые слишком долго держались до боли. И как утешительно успокаивает то, что бездна не бесконечна. Дно есть. Она дошла до него. Теперь идёт по нему, смотрит на свои босые ноги — следов не остаётся, и удивляется почему она не тонет Нога не болит. Шрамы не тянут. Ничего не жжёт. Так бывало, когда Малфой был рядом. Когда связь между ними была сильна. Возможно, она умерла. Мысль не пугает. Она долго бесцельно бродит. Ее успокаивает однообразие вокруг, отсутствие меняющихся деталей. Ничто не отвлекает. Не заставляет думать. Как хорошо — не думать. Но что-то всё равно меняется. Неизбежно меняется. Сначала она решает, что ей показалось. Слабый звуковой импульс, едва слышный, искажённый толщей воды. Она замедляет шаг, чтобы прислушаться. Проходит несколько минут, прежде чем она различает мелодию. Темп тянется, ноты расползаются — медленнее, чем должны, и всё же она узнаёт её сразу. В любом звучании. В любой тональности и темпе. Она знает ее наизусть. Слова сами поднимаются из памяти, совпадая с низким, эхом отдающим гулом: Do you cry out in your sleep? ...All my failings exposed. Когда мелодия подходит к припеву, она замирает. И перестаёт дышать. Потому что чувствует — рядом кто-то есть, совсем близко. Присутствие. Чьё-то. Love...love will tear us apart...again. Присутствие — у неё за спиной. Она чувствует его. Тяжесть взгляда между лопаток. Но как это возможно? Она должна была пройти мимо. Должна была увидеть. В обычном мире такие нелепости невозможны. Но это — не обычный мир. Она поняла это, когда ступни коснулись песка. И точно так же знает, кого увидит, если обернётся. Его сила — везде. Вода вокруг словно пронизана ею. Он повсюду. Яркий. Знакомый. Живой. Живой. Малфой… Она поворачивается — успевает уловить только колыхание светлых прядей в воде — и вдруг всё переворачивается. Мир рушится. Она лежит на спине. Глаза распахнуты в почти полной темноте. Значит, не умерла. Мысль приходит, и она сама пугается тому, что в ней есть оттенок разочарования. Тень проходит по её лицу. В комнате только слабый свет свечей. Сначала она едва осознаёт прикосновения. Давление ладоней, скользящих по коже. Но зрение постепенно проясняется, связь становится отчётливее, и она узнаёт эти руки. Волк. И понимает, что на ней почти ничего нет. Простыня закручена вокруг талии. Руки и ноги обнажены, кожа открыта прохладному воздуху. — Что ты делаешь? — хриплым голосом спрашивает она. Тело не слушается. Он склоняется над ней. Тень отступает, и лицо становится видно. Брови нахмурены. Взгляд тяжёлый. — Возвращаю тебя, — отвечает он и берёт её руку, снова проводя по ней ладонями. Но теперь она видит. Его руки — мокрые. И красные. Из свежего разреза на собственном предплечье он набирает кровь и тщательно, почти одержимо, размазывает её по её коже. По рукам. По плечам. — Господи, что ты творишь? — сил оттолкнуть его нет, но она всё же приподнимается. — Уйди от меня… Мгновенно он хватает её за горло, ладонью, скользкой от крови, прижимает к полу, не давая подняться. — Тебе обязательно делать из меня врага? Слова замирают у неё на языке. Не потому, что он сжимает слишком сильно. А потому что он никогда так её не касался. Никогда не позволял себе грубости. Никогда не говорил с ней таким голосом. В этом свете его глаза кажутся почти чёрными. Он нависает над ней, так близко, что кончик носа задевает её. Во взгляде чистая ярость. И она вдруг понимает, что не может моргнуть. Не может вдохнуть. Несколько секунд — и он будто вспоминает себя. Осознаёт. Ярость трескается, в неё просачивается боль. Вина. Взгляд смягчается. Пальцы ослабевают — но он не отпускает её сразу. — Я… я не позволю тебе исчезнуть. Почти неслышно. Тёплое дыхание касается её губ. И нет оправдания тому мгновению, когда её взгляд соскальзывает к его рту. Крошечная пауза. Мысль, которой не должно быть. Если бы её спросили, она сказала бы, что это из-за крови. Она прижата к коже. Она чувствует, как та впитывается, как быстро подсыхает. Она не знала, что кормление возможно так — не через укус, а через кровь, нанесённую, словно мазь. Но тело откликается сразу. Эйфория накрывает быстро. И хотя на ощупь это не так приятно, как вкус крови на языке, но боль уходит с каждой секундой. Мышцы наполняются силой. Достаточной, чтобы оттолкнуть его. Он отстраняется. С тяжёлым выдохом опускается на колени, позволяя ей сесть и подтянуть простыню выше, чем нужно, прикрывая ключицы. Свет свечей становится ярче. Теперь она видит: они на полу. В нескольких шагах её одежда, сброшенная в беспорядочную кучу. А сама она,до самого края простыни, испачкана его кровью. От верхней линии бёдер до пальцев ног. От ладоней и кончиков пальцев до плеч. Мысли уезжают в тёмную сторону. — Ты… раздел меня? Он не делает ни шага назад. Но внутри отшатывается, как от ожога. Голос становится ледяным. В нём — сухой, тёмный смешок, который не имеет ничего общего с весельем. — Значит, ты и правда так низко обо мне думаешь. Он поднимается на ноги резко, почти рывком. Рана на предплечье зияет, кровь стекает по пальцам, капает на пол. Он не обращает внимания. — Мне нужна была открытая кожа. Чем больше — тем лучше. И я не собирался портить твою одежду. Он разворачивается и делает несколько шагов. За ним остаётся тонкая кровавая дорожка. Она не знает, откуда берутся слова. Они вырываются прежде, чем она успевает их остановить. — Он жив. Он замирает. Спиной к ней. Молчит. — Он жив в тебе. Я знаю. — Голос предательски дрожит. — Я почувствовала его. И вдруг она понимает — говорит это не ради него. Ради себя. Чтобы это прозвучало вслух. Чтобы не осталось сомнений. По связи прокатывается глухой отклик — боль, недоверие. Он думает, что она пытается ранить. — Я понимаю, почему тебе хочется верить в это... — Я видела его. Он напрягается. — Всего на мгновение… но я знаю, что видела. Рука на раненом предплечье сжимается в кулак. Кровь начинает течь сильнее, собираясь у его ног тёмной лужей. — Иногда измождённый разум играет с нами злые шутки, — тихо произносит он. — Это был не обман. — Она подтягивает простыню плотнее и медленно поднимается. Сила ещё нестабильна, но она держится. — Это была связь. Она привела меня к нему. Соединила нас. Он опускает голову. Плечи напрягаются. — Это не значит, что я могу вернуть его. — Это значит, что он не исчез полностью. Что есть шанс. Что мы можем... Он резко оборачивается, сжимая в окровавленном кулаке шар. Он подходит вплотную и грубо вкладывает его ей в ладонь. Гладкая поверхность знакома. Но вспыхнувший свет всё равно ослепляет на секунду. — Тогда объясни это, — произносит он ровно. Кровавый отпечаток на стекле частично скрывает свечение, но слова Трелони всплывают в памяти отчётливо, строчка за строчкой. — Я положил его тебе в руку, пока ты спала. — Его черный взгляд внушает тревогу. — Скажи, что это значит. Она смотрит на него слишком долго. Свет постепенно гаснет. Темнота сгущается. — Я сказала бы, если бы знала. Он коротко, резко фыркает. — Ты правда считаешь меня дураком? Нет. Дураком она его не считает. И даже кровь, вернувшая ей силы, не делает её способной лгать. — Я знаю только то, на что это указывает. Что наша связь будет иметь значение в грядущей войне. Но Дамблдор… — имя цепляется в горле. — Он ничего больше не объяснил. А пророчества могут быть… — Сколько времени ты знала? — обрывает он. — Когда он дал его тебе? Он уверен, что её пауза — упрямство. Но всё иначе. Последние месяцы расплылись. Время потеряло очертания как в тумане. Она помнит лишь обстоятельства. Помнит комнату, в которой находилась, когда Дамблдор впервые вложил ей в руку этот предмет. Причину, по которой оказалась там. Чуть больше недели после полнолуния — дату, которую она не забудет. — В конце февраля, — наконец говорит она. В нём поднимается слишком много всего сразу. И одно чувство острее остальных. Гермиона недоверчиво фыркает: — Ты не имеешь права чувствовать себя преданным. На миг он пытается возразить — она это чувствует. В его глазах вспышка злости. Возможно, это игра света, но на мгновение почти серый оттенок. Потом взгляд опускается. Гнев гаснет. Он выглядит потерянным. — Я знаю, — едва слышно. Тишина между ними натянута. Её разрывает только мерное: кап. кап. кап. Кровь продолжает падать на пол, неритмично, сводя с ума. Она делает глубокий вдох. Откладывает пророчество в сторону и подходит к нему. — Дай руку. Голос тихий, но спорить с ним невозможно. Она берёт его запястье, поднимает ближе к свету свечей. Он снова удивлён — как тогда, когда она заметила синяки на его пальцах. — Это пустяк. — Нет. Рваная рана выглядит слишком глубокой, сделанной с небрежностью. — Ты порезал слишком сильно. — Мне нужно было, чтобы кровь текла. — Она и так течёт. Она наклоняется, вытаскивает из кучи одежды ткань и начинает перевязывать его предплечье. — Если бы у меня была палочка, я бы залечила это сразу. Он дёргает руку. — Ты испортишь... — Что? — она вскидывает взгляд. — Пижаму, в которой меня сюда приволокли? Она затягивает ткань у сгиба его локтя. Пятно крови медленно проступает сквозь неё. — Я всё равно не собиралась её носить. Так какая разница? Её пальцы задерживаются на его коже дольше, чем требуется. Секунда. Этого достаточно. Тепло проходит по нему и отзывается в ней тоже. — Спасибо, — тихо говорит он. Она тут же отступает. Отводит глаза. — Больше никогда не режь так глубоко.

***

Спрятаться в ванной — не спасение. Ей нужна просто вода, смыть с себя его кровь — чтобы не видеть её, не чувствовать, не помнить. Но это не обычный дом. Стены здесь старые, напитанные древней магией, о которой она, скорее всего, даже никогда не читала, и ванная комната не исключение. Она не может найти кран. Ни рычага, ни вентиля — ничего. Десять минут она пробует все, что только может придумать: ощупывает камень, нажимает, стучит, шепчет заклинания. Бесполезно. Раздражение просачивается в связь. Или он чувствует, как слёзы текут по её щекам. Она не слышит, как открывается дверь. Просто воздух за спиной теплеет. Рука ложится на её запястье. — Вот так, — тихо говорит он. Он направляет её ладонь к тёмному каменному бортику и прижимает вниз. Из глубины начинает подниматься теплая вода. Пар сгущается. — Камень зачарован. Он реагирует на магическое прикосновение. Температура меняется по желанию. И не только температура. Она лишь подумала об эвкалипте — и запах уже разливается в воздухе. Он отпускает её руку и отступает. — Спасибо, — шепчет она. Щёки влажные, но она не вытирает их. Делает глубокий вдох. Старается не слушать его мысли, но они слишком отчётливы. Он беспокоится. Думает, что она хочет смыть его. Очиститься от него. — Нет, — вырывается у неё вслух. — Нет, дело не в этом. — В чём тогда? — Не только в крови. Я вся в грязи, в поту и… Смерть. Слово замирает в горле. Она смотрит в поднимающийся пар. — Я просто хочу всё это смыть. Даже если это ничего не изменит. Даже если завтра её не станет. По крайней мере, она уйдёт в собственной коже. Помогли ли её слова — она не знает. К тому времени он уже собрал себя и закрыл мысли. Связь глухая, будто белый шум. — Понимаю. Ей следовало подождать. Дать ему уйти. Но пар тянет к себе. И на мгновение она забывается — простыня соскальзывает с плеч. Она уже опускает ногу в воду, когда слышит его резкий вдох. Поднимает голову. Он смотрит открыто. Но не на наготу. В его лице нет ни тени желания. Взгляд неподвижен, упрямо застывший. Шрамы Благодеяния. Даже если бы она не уловила направление его взгляда, хватило бы того, как он машинально сжимает ладонь у рёбер там, где заканчиваются его рубцы и начинаются её. Она быстро уходит под воду, скрывая их. — Цирцея… — выдыхает он. Глаза устремлены вперёд, но ничего не видят. — Я тебя сломал. Тихо, едва слышно. Но она слышит. Слова, которые собиралась сказать, остаются несказанными. Он отворачивается и выходит. Снова это слово. Сломал. И теперь она уверена — это не игра света. Когда он произнёс его, его глаза были серыми.