Don't Look Back / Не оглядывайся

Она не знает, сколько пролежала в воде. Час, возможно, больше. Достаточно, чтобы на короткий миг забыть, где находится. Позволить напряжению сползти с плеч. Дать вырваться тихому выдоху. И именно эта секунда, когда она перестаёт держать себя в узде, заставляет её подняться. Когда она возвращается в комнату, полотенце плотно стянуто на груди, скрывая самые заметные шрамы, её встречает неожиданность, он спит. Или притворяется спящим — трудно сказать. Даже если бы связь молчала, одного взгляда хватило бы понять: ему неудобно. Тело напряжено, будто готово вскочить. Лицо жёсткое, брови нахмурены. Кровать он оставил ей. Сам устроился на узком диване. Без подушки. Без одеяла. Руки скрещены на груди, словно он держит себя. Лицо уткнуто в жёсткую подушку. Она невольно замирает. Непривычно видеть его с закрытыми глазами. Таким он мог бы быть Малфоем. Её Малфоем. Она уже давно называет его так — хотя бы в мыслях. Но она знает, что увидит, если он откроет глаза. Или почти знает. И слишком боится позволить себе надежду. По связи ощущается знакомая смесь — тревога, беспомощность, внутренний разлад. То, что она привыкла связывать с Волком. Несмотря на то, что она увидела — тот короткий, почти невозможный всплеск серого, мелькнувший и исчезнувший, — Малфой всё ещё глубоко внутри. И потому она не понимает собственных шагов. Ноги сами несут её вперёд, пока её тень не ложится на него. Она долго стоит над ним в молчании. С влажных волос и плеч всё ещё капает вода на пол. Она смотрит на его лицо. На линию плеч. На светлые пряди, начинающие виться, когда его чары ослабевают. И, глядя на него сверху, на краткий миг думает, как это было бы просто. Как легко. Он беззащитен. Стоило бы лишь найти что-то острое — и провести лезвием поперёк горла. Мысль ядовита. Она исчезает почти сразу, оставляя после себя отвращение к самой себе и глухую, неизбежную уверенность. Она никогда бы этого не сделала. Даже если бы захотела. Даже если бы знала без сомнений, что под этими веками — чёрные глаза. Даже тогда она скорее направила бы клинок на себя. Они — одно. Она держится за эту мысль, как за край обрыва. И будет держаться, сколько потребуется. Он вдруг шевелится во сне, ещё сильнее утыкается лицом в подушку. Она вздрагивает и отступает. Они спят — как чужие. Порознь.

***

Не проходит и часа, как тишину разрывает звук. Глухой удар раздается из угла комнаты. Они оба вскакивают. Он поднимается быстрее. Она путается в ещё влажном полотенце, торопливо затягивает его на груди, отбрасывает простыни, и уже через секунду они молча стоят рядом. Напряженно. Смотрят туда, откуда доносятся новые звуки. Не от двери. Из шкафа. Он делает шаг вперёд, заслоняя её собой, как раз в тот момент, когда чёрная ручка дёргается, и скрип приоткрывающейся двери становится отчётливым. В темноте почти ничего не различить. — Кто бы ты ни был, — шипит он, — у тебя есть несколько секунд, чтобы... Следующий удар громче. И вместе с ним — приглушённый вскрик, будто кто-то рухнул на пол. Потом, сквозь зубы: — Чёрт… — Невилл? Имя срывается прежде, чем она успевает подумать. Но она узнаёт этот голос, даже если это невозможно. Он не успевает её удержать, она уже падает на колени рядом с распростёртой тенью. — Невилл? Невилл, ты... — Гермиона? Он едва успевает поднять палочку, чтобы зажечь свет, как она снова валит его на пол, обнимая. — Ты… ты здесь? Как ты здесь? Как ты… — её руки обвивают его шею так крепко, что он, должно быть, едва дышит. — Господи, это ты. Это правда ты. Я не могу поверить. Я… — Гермиона… Гермиона, подожди. Да. Да, это я. Всё хорошо. Только… дай мне… Он осторожно разжимает её объятия. Так бережно, словно боится причинить боль одним неверным движением. Свет от его заклинания вспыхивает слишком ярко. Или это слёзы делают его невыносимым. Она смахивает их нетерпеливо — ей нужно видеть. И нет, это не иллюзия, не сон. Он здесь. Волосы взъерошены, одежда помята. Он оглядывается, и его глаза постепенно расширяются, когда он начинает осознавать, где оказался. Пятна кровь по всему полу. Плотно закрытые ставни, словно в подземелье. И она в ужасном состоянии. Его взгляд скользит к Волку и тёплый карий цвет тускнеет, как огонь, который погасили резким движением. — Что ты здесь делаешь? — холодно спрашивает Волк. Невилл отворачивается и не отвечает. Вместо этого помогает ей подняться, поддерживая за локоть. — Я… я не могу остаться. Прости. Я просто… — Как ты сюда попал? — слова вырываются сквозь слёзы. Ей приходится удерживать себя, чтобы снова не прижаться к нему. Он неопределённо указывает палочкой в сторону шкафа. Короткая вспышка света выхватывает его очертания. — Это Исчезательный шкаф. Второй выход ведёт в Выручай-комнату. Она едва слышит. В голове звучит другое. — Что значит не можешь остаться? Брови Невилла сходятся, в его взгляде сожаление. — Я не могу, Гермиона. Мне жаль. Уже то, что я пришёл, — риск. — Я не понимаю. — Я тоже, — тихо произносит Волк. В его голосе — мрачная тень. Невилл вдруг опускает глаза. Делает шаг в сторону, разворачивается, будто что-то ищет на полу. Поворачивается вокруг себя. Находит, выпрямляется, сжимая в руке небольшой холщовый мешок. — Я принёс тебе это. Когда он достаёт «Волю и Путь», её словно прошивает током. Первое, что она чувствует- облегчение. Потом подступает паника. И за ней — шок. Ей хочется выхватить книгу, прижать к груди и больше никогда не отпускать. И почти с той же силой — разорвать каждую страницу на клочки и выбросить её в окно. — Где ты это взял? — холодно спрашивает Волк. — Зачем? — выдыхает она одновременно. Зачем возвращать это? Зачем позволить книге снова найти её? Зачем пройти через всё это — ради неё? Чтобы причинить новую боль? Чтобы вручить ей то, что запечатало её судьбу? Стыд в глазах Невилла говорит о том, что он задавал себе те же вопросы не раз. И всё же он протягивает книгу. Страницы, потемневшие от пятен, кажутся почти кровавыми. — Дамблдор заставил меня поклясться. Она резко отрывает взгляд от книги. — Он заставил меня поклясться, что я передам её тебе, когда придёт время. Пульс сбивается. Когда придёт время. — …Что? В памяти вспыхивает двор. Опухшие глаза Невилла, его дрожащий голос. Дамблдор рядом. — Он сказал, что я обязан. Что от этого зависят жизни. И не… не только твоя. Она делает шаг назад, сама того не замечая. В глазах Невилла что-то надламывается. — Гермиона, пожалуйста. Ты должна понять. Она качает головой. Пальцы сжимаются в кулаки. — Ты… — Гермиона — Даже ты… — Пожалуйста — Я доверяла тебе. — Пожалуйста. — Больше всех! — Её начинает трясти. Она пятится, пока не упирается в грудь Волка. Его рука ложится ей на бедро, удерживая. И впервые за долгое время в этом прикосновении ощущение опоры. — Больше всех! Как ты мог? Невилл судорожно втягивает воздух. — Я… пожалуйста. У меня не было выбора. — Я доверяла тебе… — Я дал Непреложный обет! В комнате, должно быть, стоят заглушающие чары — звук тонет, будто стены его поглощают. Иначе этот крик разнёсся бы по всему Мэнору. Слёзы блестят у Невилла в глазах. Он сглатывает, давится словами, прежде чем они вырываются обрывками наружу. — Я… нет, я… у меня не было… Пожалуйста. Ты должна знать. У меня не было выбора. Она не может говорить. Просто не может. Волк сжимает её крепче, словно чувствует это. — Он… Дамблдор заставил меня поклясться. Поклясться, что я никогда не скажу тебе. Никогда не предупрежу о нём. — На долю секунды в его голосе появляется твёрдость, когда он кивает в сторону Волка. — Об Эдриане. О том, что будет. Ни о чём. Он тяжело сглатывает, будто камень застрял в горле. И снова протягивает ей книгу. — Он заставил меня поклясться, что я принесу её тебе. И скажу, что ты должна продолжать. — Продолжать? — глухо рычит Волк. За неё. — Ты должна закончить. Довести ритуалы до конца. — Зачем? Невилл вздрагивает, зажмуривается на мгновение. — Я не знаю! Не знаю. Он сказал только, что ты обязана идти дальше. Что им нужно было, чтобы связь окрепла до определённого предела. Есть ритуалы, до которых ты не должна была дойти… и он сказал, что должна. — Почему она должна тебе верить? — голос Волка преисполнен новой решимостью. Он словно вырастает у неё за спиной. — Почему я должен? — Я не... Свечи вдруг вспыхивают синим. Дверь распахивается и входит Эдриан. Замирает на пороге, увидев Невилла. И Невилл, и без того едва державшийся, почти теряет равновесие, когда их взгляды сталкиваются. Короткий, болезненный обмен взглядами. Гнетущая тишина повисает в комнате и надолго остается нерушимой. Эдриан приходит в себя первым. Перехватывает поднос с едой, захлопывает дверь ногой, ставит поднос на пол. Поворачивается. Смотрит чуть ниже лица Невилла, куда-то в район плеча, будто не может смотреть ему прямо в глаза. — Тебя уже не должно здесь быть. — Я… знаю, — едва слышно отвечает Невилл. — Тебе нужно уйти. — Я знаю. — Это опасно... — Я знаю! — внезапно срывается он, впервые не отступает, твердо стоя на своем, и будто сам поражается этому. Но плечи снова опускаются, когда он переводит взгляд на Гермиону. — Я… я ухожу. Я… Он осторожно кладёт книгу на пол. — Я ухожу. Она так и не поймёт потом, что именно её сломало в тот момент. Что именно в этом первом шаге назад, когда Невилл отступает к шкафу, пробивает её насквозь. Он уходит. Он правда уходит. — Нет… — она рвётся вперёд, выскальзывая из рук Волка. — Нет. Нет, ты не можешь… ты не можешь меня оставить. — Прости. — Невилл словно уменьшается, отступая в тёмный проём. Слёзы текут по его лицу, складка между бровями заломлена болью. — П-прости… я должен. Должен. Он заставил меня поклясться. — Не уходи... — Прости. — Ты не можешь меня оставить! — она уже бежит, бросается к двери, чтобы успеть схватиться за неё. — Не оставляй меня здесь! ПОЖАЛУЙСТА! — Прости! Прости! — он кричит вместе с ней, и в ту же секунду дверь захлопывается. Её ладони с глухим ударом врезаются в дерево. Голос обрывается. Она знает — он уже исчез. Знает и всё равно кричит, ударяясь лбом о дверь, колотя по ней кулаками. — НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ! Связь вспыхивает болью. С его стороны тоже. Частично от того, что он видит её отчаяние. Но куда больше — от другого. От того, как быстро она рванулась прочь. Как легко выбрала бы побег. Оставила бы его. Оставила бы связь. Она оседает на пол неловкой грудой, прижимаясь к шкафу так, будто дверь ещё может открыться. Будто надежда не захлопнулась вместе с ней. — Он… — она судорожно втягивает воздух. — …Он меня оставил. Волк выплёвывает всего одно слово,но с такой яростью, что оно почти ранит воздух. — Трус. Через секунду раздалс резкий, звенящий звук металла. Клинок выходит из ножен — она узнаёт этот скрежет даже сквозь оглушение. Она оборачивается. Рука Эдриана вытянута. Длинный кинжал упирается Волку в горло. — Что ты сказал? — тихо спрашивает Эдриан. Тихо — и от этого страшнее. Волк почти не шевелится, но сквозь зубы отвечает: — Ты слышал. — Повтори, — предлагает Эдриан. Угроза, замаскированная под приглашение. Пауза. — Нет. Клинок Эндриана слегка задевает кожу. Точный преднамеренный порез не для убийства, а для предупреждения. Через секунду жжение отзывается у Гермионы в горле — связь не позволяет остаться в стороне. Волк медленно выдыхает. Проводит тыльной стороной ладони по шее, стирая кровь. Дышит глубже, удерживая себя. — Может, объяснишь, что происходит? Эдриан убирает кинжал в ножны. Пересекает комнату, поднимает с пола «Волю и Путь». — Эта книга — опасный инструмент. И он больше не должен быть у вас. Гермиона, опустошённая, прислоняется к шкафу. Поднимает на Эндриана пустой усталый взгляд. — Ты правда думаешь, что мы продолжим? — её голос хрипит. — После всего, что она с нами сделала? — Сделала? — Эдриан усмехается и без всякой осторожности бросает книгу на кровать. — Для вас, Гермиона. Для вас. Каждый ритуал усиливал тебя. Как ты думаешь, почему они не хотели, чтобы ты дошла до конца? Он быстро подходит к двери, берёт поднос и ставит его на столик у кушетки. — Оружие, которым Тёмный Лорд не может управлять, ему ни к чему. Взгляд Волка скользит по коркам хлеба. По яблокам. По воде в кубках. Эдриан замечает это. — Не отравлено. Если ты об этом. — Тогда почему? — горько усмехается она. Смех гаснет сам. — Зачем держать меня в живых? Почему не выжать из меня всё, что ему нужно, и не забрать своё оружие? Почему не закончить это сразу? Эдриан смотрит на неё спокойно. Без сочувствия. И с чего бы ему его проявлять? После того, как она рылась в его памяти. — Потому что я убедил его подождать, — отвечает он. — Показал, каким может быть даже крошечный обрывок вашей общей силы. Хруст её палочки до сих пор отчетливо стоит у неё в ушах, будто это произошло только что. Значит, Волк был прав. Это было испытание. — Если он решит, что ты ценнее живой, — спокойно продолжает Эдриан, — он заставит тебя встать под его знамёна. Тебя будут обучать, ломать, перестраивать. И дальше… — Нож ему в спину… — слова сами соскальзывают с её губ. Взгляд на мгновение пустеет. — Значит, ты понимаешь. — Эдриан уже стоит перед ней и протягивает яблоко. Когда она не берёт, просто кладёт его ей на колени. — Делай ровно то, что я скажу. Когда я скажу. Сохраняй силы. Заверши ритуалы. Готовься к войне. — И это всё? — глухо рычит Волк из-за его спины. — Это всё. Эдриан направляется к двери. Рука уже ложится на ручку, когда Гермиона наконец находит голос. — Невилл помог тебе? — она медленно поворачивает яблоко в ладони, неожиданно спокойная. Рассматривает вмятины на кожуре. — Помог всему этому случиться? Долгая пауза. Эдриан понимает, о чём она спрашивает на самом деле. Есть ли вообще кто-то, кому я могу верить? Его рука опускается. — Ты должна знать: он сопротивлялся до последнего. Она тихо усмехается. — Дать клятву Дамблдору — не слишком похоже на сопротивление. Эдриан быстро разворачивается к ней. В его движении такая резкость, что она почти ожидает снова увидеть у своего горла лезвие. — Хочешь знать, что твой великий и милосердный директор сделал с ним? — голос становится жёстким. — Что именно заставило его принести эту клятву? Гермиона поднимает взгляд. Яблоко выскальзывает из её пальцев и катится по полу. — Он пригрозил всё это раскрыть. Эдриан резко задирает рукав. Чёрная Метка, живая, будто шевелящаяся под кожей, обнажается на предплечье. — Пригрозил исключением. Тем, что уничтожит мою жизнь. Лишит свободы. Он дёргает рукав вниз так резко, что ткань едва не трещит. — И этого ему показалось мало. Он сказал, что добьётся, чтобы мою мать выписали из клиники. Из места, где её держат, чтобы она не причинила непоправимого вреда себе и мне. Где-то глубоко внутри неё тонкий, упрямый осколок детской веры ещё пытается возразить. Нет. Только не Дамблдор. Не тот человек, которым она восхищалась столько лет. Не величайший волшебник их времени. Но в глазах Эдриана ни тени сомнения, только усталое отвращение. И этого достаточно. Что-то в ней смещается. И уже не встанет на прежнее место. — И если уж откровенно, — его короткий смешок режет сильнее её собственного, — я рад, что этот ублюдок мёртв. Жаль только, что не видел, как его череп раскололся о камни. Она не вздрагивает. Но когда его рука снова ложится на дверную ручку, она останавливает его ещё раз. Вопрос не даёт покоя. — А тебя? — спрашивает она тихо. — Тебя он чем заставил? Плечи Эдриана напрягаются. Пауза. — Он меня не заставлял. Не Дамблдор. Я выбрал сторону сам. Он не оборачивается. — Но если тебе нужно знать… Тёмный Лорд угрожает куда убедительнее и без слов. Если меня разоблачат, мою мать убьют у меня на глазах. Я в этом не сомневаюсь. Дверь распахивается. Синие отблески скользят по стенам — защитные чары откликаются. — Ты не единственная фигура в этой партии. — Я не фигура, — тихо говорит она. Эдриан захлопывает дверь. — Теперь — да. — Нет. Она качает головой ни на кого не глядя. Потом Волку, который смотрит на неё с тревогой. Потом книге, корешок которой едва виден из-за края кровати. — Нет. Голова опускается на холодное дерево. Глаза закрываются. — Я — шахматная доска.