Don't Look Back / Не оглядывайся

Сдаться. Она ненавидит это слово. Всё, что за ним стоит. Отказ. Подчинение. Ломаться под тяжестью, как опора, которую перегрузили. И всё же сейчас ей кажется, будто иного выхода нет. Куда ни поверни — всё равно падение. Она может сдаться «Воле и Пути». Замыслу Дамблдора. Его шахматной партии, которую он продолжает вести даже после смерти. Стать доской, по которой расставляют фигуры. Может сдаться Волан-де-Морту. Самый лёгкий путь. И, возможно, наименее мучительный, хотя ничто не гарантирует, что он не уничтожит её при первой возможности. А может сдаться себе. Вырвать поводья из чужих рук и закончить всё самой. В комнате достаточно острого металла. Волк слышит каждую её мысль. И этот вариант он отметает без колебаний. Почти равнодушно. — Я не чувствую вины, напоминая тебе, что, лишив себя жизни, ты убьёшь и меня, — говорит он, не оборачиваясь. Он присел у камина и длинной кочергой ворошит угли. С тех пор как ушёл Эдриан, они молчали. Она не уверена, что именно перехватывает ей дыхание — нарушенная тишина или его слова. Скорее второе. — Это нечестно, — тихо отвечает она спустя некоторое время, поджимая ноги на диване. На ней одежда, которую он нашёл для неё в том самом шкафу, через который исчез Невилл. По размеру она могла принадлежать Малфою. Слишком длинные брюки, слишком просторная рубашка, рукава которой сползли, ткань сжата в кулаках, просто чтобы держаться хоть за что-то. — Это вполне честно. Ей нечего возразить. Она слушает, как в камине потрескивают поленья, и поневоле представляет, как он покорно, без сопротивления последует за ней. В смерть. Значит, остаётся два пути. И один из них — не путь вовсе. Она рассеянно царапает ногтем бархат подлокотника и вдруг задаёт вопрос, который должна была задать давно. — Что ты на самом деле знаешь о ней? О «Воле и Пути». Рука с кочергой замирает. — Ты знаешь больше, чем когда-либо знал Малфой. Больше, чем я. Он молчит, крутя кочергу в ладони. Потом опускается на одно колено у очага, будто собирается говорить долго. — Спрашивай. В голове вспыхивают десятки вопросов. Трудно выбрать один. — Откуда ты о ней узнал? — От Пьюси, — отвечает он резко. Она и сама это понимала. — Он сказал, что книга станет ключом. Поможет завоевать твоё доверие и обеспечить твою безопасность. Сказал, что лишь немногие парамуры за всю историю получали шанс воспользоваться ею. Связать себя так полностью. — И ты поверил? Искры взлетают, когда он с силой ворошит угли. — Он сказал, что это поможет тебе научиться любить меня. Конечно, я поверил. Я хотел, чтобы это оказалось правдой больше всего на свете. По связи прокатывается боль, сжимается, будто кулак сомкнулся вокруг его сердца. Ей приходится глубоко вдохнуть, чтобы выдержать этот удар. — Это единственный экземпляр? — торопливо спрашивает она, желая прервать это. Он будто тоже благодарен за смену темы. — Говорили, что существовали рукописные списки, правда их очень мало. — Он слегка кивает в сторону кровати. — Но тот — подлинник. Она и не сомневалась. — Откуда он взялся? Кто его написал? — Никто не знает. Книга насчитывает века, и имени автора в хрониках не сохранилось. Она хмурится. — Она не могла возникнуть сама по себе. Должны быть хотя бы предположения. Легенды. Волк оглядывается через плечо. — В мире магглов есть книга, которую называют Библией. Кто её написал? Довод неожиданный и справедливый. Она откидывается назад, принимая это, и какое-то время молчит, прежде чем задать следующий вопрос. Тот, к которому он, похоже, не готовился. — Ты ей доверяешь? Он снова смотрит на неё с внимательностью, настороженно пытаясь понять, что она имеет ввиду. Она уточняет: — Ты не считаешь её злом? Профессор Люпин говорил о ней как о тёмном артефакте. А мне порой кажется, будто она… живая. Будто у неё есть собственная воля. Ты доверяешь ей? Его взгляд опускается. Он изучает узор на каменном полу, обдумывая ответ. — Я не доверяю тем, кто пытался её использовать. Их намерениям. Но сами страницы… самой магии — да. Ей я доверяю. Он снова поворачивается к огню. — Я перечитал каждый ритуал не один раз. И думаю, книгу поняли неправильно. Людей пугает мысль о такой связи. О том, чтобы принять в себя кровь, пот, самую суть другого человека — и желать этого. Но меня это не пугает. Теперь его сравнение не кажется случайным. В том, как он произносит слово «кровь», слышится почти благоговение. Это убедительно. И, может быть, её пугает собственная готовность поверить вместе с ним. Мысли делают резкий поворот, к которому она сама не готова. — Он не исчез, правда? — она сглатывает, заставляя себя произнести имя. — Малфой? Кочерга выскальзывает из его пальцев. Металл с резким звоном бьётся о решётку, огонь всплёскивает искрами. — Я чувствовала его в тебе живого. И ты тоже это чувствовал. — Она выдерживает паузу. — Разве нет? Несколько долгих секунд он остаётся на коленях у камина, не шевелясь. И когда он наконец заговорит, его ответ звучит почти шёпотом. — Да. Она встаёт, сама не вполне осознавая зачем, и через мгновение уже стоит рядом с ним, у огня. С этим «да» половина решения принята. Но главное ещё впереди. Он поворачивает к ней голову, не поднимаясь. Одна сторона его лица залита светом пламени, другая тонет в тени. Символично. — Если мы продолжим… — тихо говорит она, не отводя взгляда. — Если доведём ритуалы до конца… он уйдёт глубже? Исчезнет? Он едва заметно медлит, но потом качает головой. — Нет. Она кладёт ладонь ему на лицо. Пальцы сжимаются у скул, будто проверяя, насколько он реален, слишком крепко, почти до боли. Он не отстраняется. Только дыхание перехватывает. — Дай мне слово. Он кивает под её рукой. — Даю. Она наклоняется ниже, не отпуская его, заставляя их взгляды сравняться. — Поклянись. По связи проходит лёгкий всплеск тревоги. Хорошо. — Клянусь тебе, — говорит он глухо. — Клянусь. Я не позволю ему исчезнуть. Она смотрит на него, не моргая. Кивает. — И знаешь почему? Возможно, он слышит это ещё до того, как она произносит. А может, истина и без того ясна. — Потому что он — это я, — выдыхает он. Она выдыхает вместе с ним. — Потому что он — это ты. Она ещё мгновение держит его за лицо, будто проверяет, не исчезнет ли он под её пальцами. Потом отпускает и выпрямляется. Он остаётся на коленях. Дышит слишком часто. В этом дыхании нет слабости. Ощущается подъём, почти лихорадочный. По связи прокатывается такая мощная волна силы , что у неё перехватывает дыхание. — Как мы собираемся это делать без палочек? — спрашивает она, цепляясь за логику разума, как за перила. Трудно сохранять хладнокровие, когда он стоит перед ней на коленях. — Многие ритуалы не требуют палочки, — отвечает он. Его глаза наполняются расплавленной решимостью. — А с теми, что требуют, я справлюсь. Он смотрит на неё снизу вверх. — И ведьме твоего уровня она почти не нужна.

***

В комнате появляется свой распорядок. В ближайшие дни они к нему привыкают. Учатся на слух определять, сколько проходит времени между тем, как приносят еду. Иногда это делает Эдриан. Чаще кто-то незнакомый, безликий. Они знают, когда нужно спрятать книгу. Когда можно начинать ритуал. И когда — ни в коем случае. Всегда остаётся вероятность сбоя. Чьего-то внезапного визита с сообщением или приказом спуститься вниз — одному или обоим. Но позволить себе бесконечную осторожность они не могут. В словах Эдриана звучала настойчивая спешка, и время, несомненно, работает против них. Первый ритуал, который они решаются провести, — чёрный. Его выбирает Волк. Он расположен в самом начале книги. И она почти уверена: он выбрал его потому, что тот самый мягкий из возможных. Око разума — к единению — Возможно, с него и следовало начинать. Она думает, что такой ритуал был бы куда мягче, тем первым шагом в мир парамуров, чем то, через что её провели. Короткое заклинание и границы их симбиотической чувствительности расширяются. Связь перестаёт быть только телесной. Она вспоминает вкус пралине, мороженое из лавки за углом, далёкие воскресные дни детства, которые казались давно утрачены. И через ритуал он ощущает этот вкус вместе с ней. Он вспоминает шелк платья матери. Тонкую ткань, прижатую к его щеке, когда он прятался за её юбкой, пока писали семейный портрет. Тогда ему было пять или шесть лет, но в его памяти это воспоминание такое же яркое, как и вчерашний день. Теперь оно такое же яркое и для нее. Это умиротворят и дает успокаивающий эффект. И больше того, это доказательство. Он должен быть Малфоем. Пусть не полностью. Его тенью. Его осколком. Совершенно чужое существо не смогло бы вызвать подобные моменты в памяти. Не просто картину, а то что он в ней чувствовал. То, как он тогда жил в ней. Наверное, только поэтому она и соглашается идти дальше. Но ритуал, в котором почти нет риска, не может быть самым сильным. Есть другие. Например — «Эхо». Он расположен в середине книги, всего за несколько страниц до «Погружения». И уже сейчас она чувствует к нему неприязнь. «Эхо» — к доверию — Они сидят на полу, скрестив ноги, лицом друг к другу. Колени соприкасаются, как велит ритуал. И часами терпят. Суть проста — научиться управлять сердцем другого. Сначала она едва не отказалась. Зачем? Для чего может понадобиться подобная власть? Ответ Волка прозвучал спокойно. — Я хотел бы уметь запустить твоё сердце. Не дай бог, если вдруг оно остановится. Она об этом даже не думала. Но знание о возможной пользе не делает сам ритуал легче. Он тяжёлый, болезненный и, главное, пугающий. Они меняются ролями. И она обнаруживает, что ненавидит управлять его пульсом почти так же сильно, как ненавидит, когда он управляет её собственным. Держать его жизнь в своих руках. Она поднимает ладонь между ними, будто собирает невидимую нить. Сжимает пальцы и заставляет его сердце замедляться. Гораздо медленнее обычного. Каждый удар теряет темп, В голове этот ритм отзывается сухим отсчётом метронома. Но ему этого мало. — У тебя почти нет пульса, — говорит она. — Даже во сне сердце не бьётся так медленно. — Я в порядке. Глаза Волка закрыты, плечи расслаблены. Снаружи он ведет себя так, будто медитирует. Но по связи она чувствует слабость, рассеянность, он начинает засыпать. — Нет. Она резко опускает руку. Он качается вперёд, словно её жест был ниткой, привязанной к его груди. — Достаточно. Он медленно поднимает веки. Смотрит на неё. Во взгляде читается усталость, но есть что-то ещё, мягкая, тихая нежность. Ей трудно разобрать — её собственная тревога расползается по связи, заливает её целиком, пока она не чувствует, как его сердце возвращается к привычному ритму. Она прячет глубокий вдох под видом выдоха и опускает ладони на колени, стараясь собраться. — На сегодня хватит, — говорит Волк. — Ты сделала больше, чем нужно. Ей очень хочется согласиться. Но стоит подумать об остановке, и в памяти всплывает голос Эдриана. Каждый ритуал усиливает тебя. Почему, как ты думаешь, они не хотели, чтобы ты дошла до конца? Она выпрямляет спину. — Теперь ты. У него получается лучше и гораздо нежнее с ней. Он поднимает руку к её груди, почти касаясь , и едва заметно меняет её пульс. Сердце откликается так, будто это естественно. Как вздрагивает от неожиданности. Как пропускает удар. Можно было бы поверить, что он вовсе ничего не делает. С ускорением они не играют долго. Оба боятся сорваться. Нажать слишком сильно. Заставить сердце другого не выдержать. Он начинает замедлять её. Плавно. Ритм, ещё недавно тяжёлый, как барабанная дробь, становится редким, как капли воды из крана. Неровно. Паузы растут. Тук-тук… тук-тук…… тук-тук……… тук-тук………… тук… тук. Веки тяжелеют, тело подаётся назад, он успевает подхватить её, не давая удариться о пол. — Всё в порядке? — тихо спрашивает он, медленно убирая руку. Но контроль не теряет. — Угу… — она едва кивает, приоткрывая глаза, чтобы видеть его. Лёжа это ощущается иначе, не так страшно. Хотя, возможно, должно быть наоборот. Он склоняется над ней, ладонь зависла над её грудью, перебирая невидимые струны ее сердца, будто она марионетка. Он никогда не замедлял её так сильно. Между ударами целых четыре секунды, целая вечность. — Всё ещё в порядке? — он хмурится. — Да. А что? — Ты смеёшься. Она смеётся? Она и сама не осознаёт этого. Веки снова тяжелеют, и теперь смешок срывается с её губ отчётливо, коротко, почти беспомощно. Единственное объяснение, которое она способна найти, звучит сухо: — Похоже… мозгу не хватает кислорода. Паника вспыхивает по связи мгновенно. Он резко отдёргивает руку и ощущение такое, будто из неё вырвали жизнь и тут же насильно вернули обратно. Её спина вздрагивает, тело рывком подаётся вперёд, словно привязанное к его ладони невидимой нитью, — и она оказывается сидящей, прежде чем успевает понять, что произошло. Он разрывает ритуал, сжимая пальцы в кулак, и отпускает её сердце. Она падает на него, проваливаясь в полусознание, уткнувшись лбом ему в плечо. Он перебирает её волосы тревожными пальцами, шепчет что-то почти неслышно, — извинения, должно быть, — и от этих слов её пробирает дрожь. Страшно, думает она. Страшно, что он мог остановить её сердце, и она, возможно, позволила бы. Страшно, что могла даже не заметить. И страшнее всего — что ей не страшно. Через какое-то время он находит одну из своих едва затянувшихся ран и вновь раскрывает её. Осторожно укладывает её на пол, подносит запястье к её губам. Она не сопротивляется. Позволяет крови коснуться языка — сладковатый вкус расползается по горлу. И она сама тянется ближе. Это тоже способ вернуть к жизни. — Скажи, что с тобой всё в порядке, — шепчет он, позволяя её рукам найти источник самим. — Парамур? Она не может ответить — рот занят. — Что мне сделать? Он с мягкой осторожностью касается её волос. Сознание у неё всё ещё спутано. И потому мысль приходит без всякой защиты. Ты мог бы поцеловать… Она не успевает остановить её. Мысль разрастается, достигает своей кульминации. Поцелуй меня. В нём сталкиваются два чувства, словно противоположные волны. Одно — кроваво-красное от тоски, другое — багрово-синее от боли. — Ты этого не хочешь, — тихо говорит он. А разве нет? Она смотрит на него снизу вверх , в непостижимо печальные глаза. Не уверена, ошибается он или прав. Он лишь проводит большим пальцем по её лбу, будто стирая что-то и отводит взгляд. — Ты придёшь в себя. Тебе просто плохо. И она засыпает у него на руках, прямо на полу, с ощущением странной опустошенности внутри.

***

С каждым днём она всё яснее понимает. Он там. Не исчез. Иногда, едва уловимая вспышка серого в этих глазах. Иногда — интонация, слишком знакомая, слишком малфоевская, чтобы принадлежать кому-то другому. Движение плеча. Короткий взгляд. Почти насмешливая пауза перед ответом. Он должен быть там. Один и то же… И очень скоро её начинают терзать мысли, которых, возможно, не следовало допускать. Это неверность? Если говорить гипотетически… предала бы она доктора Джекилла, проявив нежность к мистеру Хайду? Неправильно ли это, даже если она знает, без малейшего сомнения, что перед ней один и тот же человек? Ей надо быть осторожнее и не позволять мыслям разрастаться. Но однажды ночью он внезапно просыпается и поворачивает голову к ней со своего дивана. Кто такой этот мистер Хайд, о котором ты думаешь? Голос звучит в её сознании тихо. Он старается не спугнуть её. И всё же она вздрагивает, не от самого вопроса , а гадая сколько он мог услышать. Персонаж из маггловской книги, — отвечает она. Пауза. Как Библия? Нет. Она отворачивается в этой слишком широкой кровати, стараясь, чтобы он не уловил, как к щекам поднимается жар. Нет… вовсе не как Библия. Ничего подобного. Прости, что разбудила. Но мысли не уходят. Ползут по сознанию в любое время суток, как медленная инфекция, заражая всё, к чему прикасаются. Она всё чаще ловит себя на том, что следит за ним слишком внимательно. Взгляд задерживается дольше, чем следует. Она замечает, как он невольно ищет своё отражение в зеркале, и как раздражённо запускает пальцы в непослушные светлые кудри, пытаясь пригладить их силой, когда магия недоступна. Совсем как сделал бы её Малфой. Она думает о поцелуе. Был бы он таким же? О прикосновениях. Было бы он робкими, был бы он так же бережен, как Малфой — и увидела бы она те самые серые глаза, когда он смотрел бы на неё сверху, тяжело дыша, пока капли пота скатывались по прядям, прилипшим ко лбу? — Парамур? Костяшки его пальцев внезапно касаются её лба, и она роняет корку хлеба обратно на тарелку, только сейчас вспоминая, где находится. Они сидят у камина, делят скудную еду. — Тебе нехорошо? — Я в порядке. — Ты вся горячая. Пальцы скользят с её лба к затылку, нащупывая пульс. Она очень осторожно отстраняется от этого прикосновения, которое стало слишком притягательным. — Просто слишком близко к огню. Он делает вид, что верит. Ритуалы не облегчают ничего, каждый из них вплетает связь глубже, делает её острее. Мысли и ощущения становятся почти неразличимыми, их уже невозможно игнорировать. Она действительно становится сильнее. Как и предсказывал Эдриан. Сильнее — и всё сильнее тянется к нему. С каждой минутой все отчаяннее. И нет, «отчаянно» — не то слово. Голод. Да. Голод. Чем дольше она об этом думает, тем яснее понимает: она знает, как до него добраться. До своего Малфоя. Поднять его со дна. Заставить их обоих увидеть истину, что они смотрят в зеркало. И что может быть убедительнее ритуала? По ночам, когда его дыхание выравнивается и она чувствует, что он по-настоящему спит, она раскрывает «Волю и Путь» и начинает искать. Не любой ритуал. Нужный. Такой, который он никогда бы не предложил — слишком рискованный и откровенный. Тот, что она могла бы в возмущении швырнуть ему в лицо. И на вторую ночь поисков она его находит. Танец костного мозга — для пробуждения — Ритуал души. Из той половины книги, где страницы будто пропитаны алым. Из тех ритуалов, где требуется плата. Где что-то безвозвратно должно быть отдано. Он обещает такое блаженство, что они могут забыть собственные имена. Но ценой большой потери. И что это за потеря на самом деле? — думает она, проводя холодными пальцами по странице в темноте. — Год моей жизни… Год. Скорее всего, жить ей осталось и без того немного. Если это вернёт его — цена ничтожна. Потому что разве это жизнь, когда рядом только половина любимого человека?